Текст книги "ЛЕСНОЙ ЗАМОК"

Автор книги: Норман Мейлер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 31 страниц)

Остановлюсь на одном сравнительно незначительном аспекте: к тому времени, как начат претворяться в жизнь Его самый амбициозный проект – мужчины и женщины, – произошла глобальная перемена в функциях обоняния. На сей счет у меня имеются кое-какие рудиментарные воспоминания. И сводятся они к тому, что в давным-давно прошедшие времена первобытного человека обоняние, безусловно, было одним из даров Создателя. Да и как Ему было не прибегнуть к такой сигнальной системе в деле всестороннего развития с провозглашенным упором на разнообразие? Людей притягивали друг к другу (или, наоборот, друг от друга отталкивали) главным образом запахи. Такое решение было просто и изящно. Запахом человек декларировал собственную смелость, настороженность, страх, склонность к предательству, стыд, верность и, не в последнюю очередь, готовность заняться размножением. Обоняние позволило Б-ну сделать несколько важных творческих шагов в ходе эволюции, избавив Его от необходимости лично следить за каждой совокупляющейся парой.

Мне кажется, к тому времени, как наш Маэстро созрел для схватки с Ним, Господь уже утратил основания полагать себя Всемилостивым и Всемогущим. Прибытие коллеги (которое наверняка пришлось Ему не по вкусу) нанесло ущерб прежде всего не статусу Бога, а Его статусной самооценке: И вот Б-н принялся изыскивать способ, при помощи которого Его Наглые могли бы определить, кто именно из мужчин, женщин и детей успел переметнуться в стан противника. Я бы предположил, что Б-ну в конце концов удалось пометить наших клиентов вполне заслуженным ими запахом, а выбрал он эту процедуру из-за ее простоты и сравнительной дешевизны. В ответ на что наш Маэстро начиная со Средних веков предпринял контрмеры, вдохновив преданных Ему алхимиков на разработку духов, в тонком составе которых запах гнили и тления, смешиваясь с другими, куда более благородными, становится гораздо менее уловимым и вместе с тем привносит в букет элементы шарма, соблазна и даже экзотики. (Скажем, разврат при французском дворе эпохи Людовика XIV не достиг бы таких повальных масштабов, если бы не королевская роскошь ароматов и благовоний блуда, скрывающегося за пиршеством обоняния. Версаль подал пример всем нашим клиентам, достаточно состоятельным, чтобы позволить себе дорогие духи.)

К концу эпохи Просвещения ситуация еще раз перевернулась с ног на голову. Повсеместное распространение мыла (идею которого подсказали, понятно, мы) позволило свести к пренебрежимо-му минимуму мефистофельский запашок. В двадцатом веке на помощь нам пришла всеобщая одержимость личной гигиеной. Домашние ванны, шампуни и гели, повсеместное государственное водоснабжение – все это в существенной мере наших рук дело, и хлопотали мы, разумеется, не из чистого альтруизма.

К концу двадцатого века неприятный запах как средство, придуманное Богом, дабы предупреждать Наглых, что перед ними наши клиенты, окончательно стал смехотворным пережитком прошлого. Наступила эра деодоранта. Сейчас, в двадцать первом веке, трудно найти жену, которая знала бы, как на самом деле пахнет ее муж (и наоборот). Речь, разумеется, исключительно о развитых странах. Потеря такой когнитивной силы, как личный запах, не только ослабила господство Б-на, но и обернулась для нас дополнительным стимулом.

Ну а в конце девятнадцатого столетия, то есть во времена, о которых я веду свой рассказ, искусство уничтожения личного запаха еще не достигло нынешнего совершенства, и на встрече Алоиса, Ади и Старика двое последних легко и безошибочно распознали друг друга. В том числе и по запаху.

Но перед встречей со Стариком была прогулка до его дома. И на этой прогулке Алоис впервые в жизни поговорил с сыном – и поговорил по душам.

Книга седьмая
СТАРИК И ПЧЕЛЫ

1

Первым делом я расскажу вам о сновидении, которое вмонтировал в сон Ади. Произошло это в ночь на воскресенье, накануне встречи Алоиса со старым пасечником, и сновидение было ниспослано по прямому указанию Маэстро. Должен добавить, что создание сновидения, особенно никак не опирающегося на предыдущий жизненный опыт, задача непростая. Хотя мы и впрямь можем в отдельных случаях закладывать в сознание спящего клиента целые сценарии, справедливо и то, что сновидения, сотканные ex ni-hilo[7]7
   Из ничего (лат.).


[Закрыть], пробивают серьезную брешь в бюджете. Затраты Времени оказываются несоразмерно велики!

Более того, если клиент молод, затея оказывается и вовсе рискованной. Наглые, которым тоже может быть небезразлична его судьба, представляют собой в таких ситуациях повышенную опасность. Особенно если им удается сообразить, чем заняты мы. Деликатные манипуляции, призванные изменить реакцию души на будущие события, нельзя совершать в боевых условиях. Мало кому из смертных идут на пользу ночные кошмары.

Исходя из моего опыта инсталляцией сновидения, по яркости не уступающего реальности, можно достичь многих положительных результатов, однако подлинный успех приходит лишь после многоступенчатого нарастания инсталлируемых образов из ночи в ночь, с едва уловимыми подвижками, благодаря чему удается избежать ненужного внимания со стороны Наглых. Можете мне поверить, ниспосылаемые нами сны приводят ангелов в ярость. Б-н полагает, будто его суверенитет на сновидения должен оставаться неоспоримым. Еще только задумав взять под контроль приматов, которых Он избрал на роль прямых предков человека, Б-н привнес в их сон видения, и это ноу-хау оказалось едва ли не определяющим. Твари начали стремительно прогрессировать.

Много позже, в период, который Маэстро называет эрой Иеговы (то есть, прошу прощения за педантизм, с 1200 года до Рождества Христова и вплоть до крещения Иисуса Христа), Б-н ввел практику поощрений и наказаний (порой чудодейственного свойства, но куда чаще – посредством так называемых вещих снов). Вещие сны Он ниспосылал и пророкам, и простым смертным. Многих Ему удалось таким образом наставить на путь истинный, хотя, как я подозреваю, попеременное применение кнута и пряника сплошь и рядом зависело от Его прихотей.

Так или иначе, наше появление на сцене изрядно спутало Ему карты. Применение Иеговой сновидений утратило прежнюю эффективность. После нашего вмешательства сны, за нечастыми исключениями, перестали быть вещими. Теперь они превратились в нечто запутанное, противоречивое, фрагментарное. Цели одной партии оказались дезавуированы деконструктивным вторжением другой.

Таким образом, суверенная власть Б-на над сновидениями сошла на нет. Его указания редко доходят до сновидца напрямую. В ночных сновидениях нынче господствует смутная (на уровне неясных намеков) тревога. Если лучший друг собирается в ближайшем будущем предать тебя, сон может оказаться полезным и своевременным предостережением. С другой стороны, если ты сам намереваешься предать лучшего друга, сценарий сновидения может продемонстрировать тебе последствия такой измены в заведомо гиперболизированном виде. Благодаря чему Б-ну по-прежнему удается быть пастырем для некоторой части Его подобий. Гротескная картина, возникающая во сне, порой оказывается непостижимой уму, но и она выполняет свою роль, тестируя сновидца на предмет его предполагаемого поведения в острой кризисной ситуации. Даже если сон впоследствии будет понят и истолкован совершенно превратно, у сновидца останется смутная память о том, что у него (или у нее) на самом деле куда меньше смелости, верности, преданности, любви и сил, чем ему (или ей) до сих пор казалось. Таким образом, сновидения могут играть роль дополнительной иммунной системы (пусть и очень несовершенной), предостерегающей мужчину или женщину против ситуаций, в которых он (или она) не сумеет доминировать или которые просто-напросто не сможет вынести.

Однако в результате нашего вмешательства среднестатистическое сновидение становится отрывочным, хаотичным, скачкообразным, и в нем попеременно правят бал то Наглые, то бесы.

Так что создание связного и отчетливого сна для ребенка требует особых стараний. Как я уже указывал, Маэстро не советует нам, за редчайшими исключениями, пускаться в такие предприятия с детьми. Стоит напомнить, что, с тех пор как семья Гитлер покинула Пассау, мне было рекомендовано впредь воздерживаться от серьезных контактов с крошкой Ади. И за ним, и за всем семейством теперь следили только мои подручные в ходе предрассветных рейдов. Лишь один-единственный раз я проник в сознание Алоиса глубоко и надолго, с тем чтобы разобраться в подлинных причинах его одержимости пчеловодством. Основную часть времени я тратил на работу с другими клиентами в Австрийском регионе. И вполне обходился той информацией о жизни Гитлеров в Хафельде, которую поставляли мне помощники.

Теперь же, получив прямое указание Маэстро, я должен был имплантировать совершенно конкретное сновидение в голову шестилетнего ребенка. Маэстро, впрочем, употребил глагол «инсталлировать»: «Тебе предстоит инсталлировать в мозг Ади постоянную памятку. Скорее всего, не возникнет никаких препятствий. Мы так долго вели себя тихо на данном направлении, что вмешательства Наглых можно не опасаться».

 2

Само по себе воздействие заняло всего пару минут, однако подготовка выдалась весьма непростой. Оперативным термином была, повторяю, инсталляция. Зафиксированная (а значит, правильно инсталлированная) памятка привязывает к нам клиента. Однако далеко не каждый бес способен провести эту операцию безупречно. Условно говоря, у тебя не должна дрогнуть рука. В случае малейшей неудачи сознание клиента может оказаться разбалансировано.

Достаточно упомянуть, что в данном случае я проявил надлежащую сноровку. Снабженный информацией, добытой в ходе предрассветных рейдов, я знал, что Алоис собирается навестить старого пасечника, которого в округе называли Стариком, а бывало, и Старым Чародеем (der alte Zauberer).

Насчет чародейства это было, разумеется, преувеличение. Старик жил отшельником и славился, мягко говоря, изрядным чудачеством. Разозленный, он отличался редкой свирепостью, но в особых случаях вполне мог сойти за безобидного и добродушного старичка. Хотя соседи, знакомые с ним не первый десяток лет, ни безобидным, ни добродушным его не считали. Так или иначе, он был единственным пасечником на расстоянии дневного пешего перехода в любую сторону и слыл человеком, знающим пчеловодство от и до.

Особенно же благоприятным было то обстоятельство, что Старик стал нашим клиентом еще полвека назад. И к описываемому времени был уже отправлен в почетную отставку. Более того, их с Ади отличал пусть и не идентичный, но весьма родственный запах, а значит, никакого обоюдного отталкивания здесь произойти не могло. Таким образом, магнетические контуры инсталлируемого сновидения очерчивались сами собой. Еще до встречи Ади со Стариком мне предстояло имплантировать в сознание мальчика его четкий образ.

Чисто стилистически при творении сновидений я стараюсь обходиться без какой бы то ни было барочной избыточности. Скромные сценарии, как правило, бывают самыми эффективными. В данном эпизоде я удовольствовался созданием образа Старика (только лицо и голос), прежде чем внедрить его в сон Ади. В качестве декорации была избрана одна из двух комнат скромного домика Старика с видом на двор. Тем самым было обеспечено прямое воздействие инсталлируемого сна. Уже на пороге Старик угостил Ади медом. Выдал ему полную ложку, и я проследил за тем, чтобы мальчик хорошенько его распробовал. Посреди ночи Ади проснулся в мокрых от пупка до коленей пижамных штанах – и совершенно счастливый. Сбросив изгаженную одежонку (как он поступал частенько), Ади вновь погрузился в дремоту, и виделся ему все тот же сон, только с теми или иными вариациями: мальчику хотелось еще меда. Он уже не сомневался, что в ближайшее время встретится со Стариком наяву, и это подтолкнуло его назавтра напроситься в дорогу с отцом. Алоиса, как я уже отметил, это обрадовало.

К их разговору по дороге в дом Чародея я еще непременно вернусь, а сейчас позволю себе очередное, как это называется, эпическое отступление, чтобы поведать побольше о разработанной Маэстро концепции инсталлирования. Например, нам уже было известно, что Ади, встретившись воскресным утром со Стариком, будет преисполнен чувства собственной значимости, потому что ему покажется, будто он умеет заглядывать в будущее. Строго говоря, я постарался сбалансировать ситуацию, заранее внушив Старику, чтобы он угостил мальчика своим лучшим медом, причем прямо с порога.

Отмечу, кстати, что человек этот (звали его Магнус Рудигер) прозвище Старый Чародей носил, мягко говоря, не совсем по праву. Ниспосылаемые им проклятия не отличались особой изобретательностью, а главное, эффективностью. Почувствовав невесть откуда взявшуюся и не вербализированную угрозу (как правило, со стороны Наглых), он обычно защищался от нее так: рассыпал соль по кругу у кухонного стола, за который затем и садился. Вообще-то такая процедура затрудняла доступ к нему не Наглым, а нам, но такое не редкость в общении с незначительными клиентами: на старости лет они принимаются неприятно чудить.

Так или иначе, соседи относились к нему с почтительной опаской. Причудливо одетый, скверно пахнущий, обладающий неприятно громким, даже гулким голосом и при этом знающий о пчелах едва ли не все возможное, он и впрямь считал себя в какой-то мере волшебником. Теша тем самым собственную гордыню. С другой стороны, когда нам случалось изредка пользоваться его услугами, сил на сопротивление бесам у него не было.

Ничего удивительного, что Ади, пройдя через имплантированное сновидение, серьезно преобразился. Впервые обретенная уверенность в том, что он может узнавать и запоминать людей, прежде чем встретиться с ними в реальности, должна была послужить нам существенным подспорьем и в будущем.

Инсталляция пригодилась в годы службы Адольфа Гитлера армейским связным: более двух лет ему приходилось то и дело пробираться в окопы с приказами и возвращаться в штаб полка с донесениями; и то и другое было весьма рискованно; и его вера в собственное предвидение была одним из существенных источников несомненной личной смелости. Но говорить об этом еще рано. До его армейских впечатлений, представляющих собой причудливый сплав нашего воздействия с его собственными отчаянием и решимостью, оставалось еще восемнадцать лет. Закончу на этом обсуждение темы инсталлирования, до тех пор пока не возникнет необходимость вернуться к ней вновь.

Лучше уж проследим за беседой отца и сына на пути к домику Старого Чародея. Разумеется, говорил, главным образом, Алоис; он волновался: предстоящая встреча со Стариком внушала ему изрядные опасения. В конце концов, ему всегда было трудно разговаривать со специалистом, разбирающимся в предмете разговора лучше него.

3

Шли отец и сын быстрым шагом, причем Алоис обрушил на мальчика такое количество новых имен, названий и прочих сведений, что голова у того пошла кругом и запыхался он отнюдь не только из-за быстрой ходьбы. Но ни отстать от отца хоть на шаг, ни пропустить мимо ушей хотя бы слово Адольф не осмеливался. Алоис, как правило не любивший тратить ни время, ни силы на Адольфа, в свою очередь, несколько тяжело дышал. У него был ревматизм, он был заядлым курильщиком, и за долгие годы в его организме набралось достаточно всякой дряни, чтобы передвигаться ему было удобно если и не медленно, то с достоинством. Но внезапное открытие – с мальчиком можно разговаривать – придало его больным ногам новую силу. Алоис не привык относиться к собственным детям с умилением; строго говоря, он и замечать-то их начал, только когда Алоис-младший и Анжела принялись помогать ему на ферме. И вот теперь, нежданно-негаданно, он почувствовал, что и в крошке Ади есть нечто неординарное.

Мальчик, в свою очередь, чрезвычайно разволновался. Еще бы, он оказался наедине с отцом. Он и говорить-то не научился, когда в сознание его уже врезались торжественные слова MEIN VATER[8]8
  Мой отец (нем.).


[Закрыть]. Тучный мужчина, возвышающийся над ним, казался Адольфу человеком-горой. Алоис внушал сыну такое же благоговение, как Кларе – Тот, кого она называла der gute Gott[9]9
   Боженька (нем.).


[Закрыть].

Мальчику страшно хотелось понравиться отцу! Прогулку они начали в полном молчании, и ничто не нарушало его, пока Ади не нашел подходящих слов.

– А что, пчелы были всегда? – Вопрос был прост, но исключительно перспективен.

– Да. Всегда. Пчелы… они живут на земле давным-давно.

– Очень-очень давно?

Алоис в шутку шлепнул мальчика по макушке. Явное желание Адольфа сначала завести, а потом и поддержать разговор позволяло Алоису блеснуть благоприобретенной эрудицией.

– Да, очень-очень. Может, они появились даже раньше, чем мы. И не было и дня, когда бы мы не старались украсть у них мед. – Алоис рассмеялся. – Уже в бронзовом веке люди лакомились медом, и я собственными глазами видел у нас в Линце, в музее, под стеклом, старинные гравюры, гравюры эпохи Средневековья, на которых запечатлены сцены пчеловодства. Это был уже очень серьезный промысел. Хотя и варварский, чудовищно варварский.

Несмотря на ревматизм, Алоис шагал довольно стремительно. Грудь маленького Ади бурно вздымалась; мальчика раздирали противоречивые чувства: восторг оттого, что он разговаривает с отцом, и страх, что он за ним не угонится (Ади и сейчас уже не столько шел, сколько бежал вприпрыжку). На него обрушился водопад незнакомых слов и словосочетаний. В августе, когда он стоял под ореховым деревом, внезапный порыв ветра сорвал с ветки три ореха; твердые, как камешки, они попали ему прямо в темя, но было во всем этом что-то такое властное и вместе с тем естественное, что мальчик даже не решился заплакать. Ему показалось, будто сами орехи приказывают не издавать ни звука. И сейчас такими орешками оказались «бронзовый век» и «эпоха Средневековья», хотя про Средневековье он вроде бы уже где-то слышал. С чем-то оно было связано. Может быть, с Карлом Великим. Но и речи не было о том, чтобы перебить отца и попросить уточнений. Мальчик несся вперед, сжигая кислород в легких.

– В Средние века, – продолжил Алоис, – вообще не было ульев. Люди выходили на промысел, едва заметив, что где-нибудь зароились пчелы. А где они роились? В древесных дуплах, где же еще! Найди такое дерево, залезь в дупло и бери мед, пока пчелы не закусают тебя насмерть. Вот как тогда поступали. Но этого было мало. Помимо меда людей интересовал пчелиный воск. Из него делали свечи. И зажигали их у себя в лачугах. Каждый вечер! Но за это приходилось расплачиваться. Укусами, великим множеством укусов. А потом, откуда ни возьмись, появлялся твой герцог. Или барон. И, если он узнавал о том, что у тебя завелся медок, с ним приходилось делиться. И забирал он себе изрядную часть. Ты только представь! А чем, как ты думаешь, он расплачивался? Расплачивался луком, да не тем, который едят, а тем, из которого стреляют. Потому что в лесу водились медведи и тоже искали мед. Представь себе, в какую ярость впадали пчелы, когда к ним в дупло лез мохнатой мордой медведь! Потому что человека искусать еще можно, а как ты искусаешь медведя? У него такая толстая шкура! Пчелы старались жалить его в глаза. Но это не помогало. Он по-прежнему искал мед. Вот поэтому человеку и понадобился лук – чтобы убить медведя, лезущего в дупло. Конечно, много меда в дупле после него не останется, но какими-то каплями разживешься. Или медвежатиной. А при самом удачном раскладе можно было разжиться и медом, и медвежатиной.

У Ади пересохло в горле от волнения. Они как раз шли небольшим леском, и мальчик уже изготовился к встрече с медведем. Со страшным косматым медведем.

– Иногда, – продолжил Алоис, – холодным осенним днем, примерно в ту же пору, что и сейчас, человеку удавалось найти сухое дерево, мертвое дерево, которое вот-вот само упадет, а в нем – дупло, а у входа в дупло вьются пчелы, потому что там, внутри, им будет теплее. И какой-нибудь предприимчивый парень решал свалить это дерево. Но действовать ему приходилось осторожно. Главное, не трясти его слишком сильно! И приступать к делу лучше вечером, когда пчелы затихают, особенно в холода, и тогда этот парень на пару с сыном или, может, на пару с братом валил дерево и относил его куда-нибудь поближе к собственному жилищу, чтобы извлечь из дупла остатки меда.

– А как же медведи? Что, если они придут?

– Да, медведи. Но парни того сорта, о котором мы сейчас говорим, были способны завалить первого же медведя, который к ним пожалует, и прибить его голову к дереву у дверей. Других медведей это отпугивало. Да, вот так все и начиналось. А что теперь? Во что превратилось пчеловодство? В своего рода хобби. Немного рискованное, пожалуй, зато, несомненно, прибыльное.

– Хобби, – повторил мальчик, запоминая еще одно новое слово.

– Но скоро, – сказал Алоис, – у этого дела появится промышленная перспектива.

Дальше они зашагали в молчании. Вообще-то Алоис сказал не «хобби», а «конек» – Das Steckenpferd, и вот у этого-то конька скоро должна была появиться промышленная перспектива. Мальчик был сильно смущен. Но так сильно сбился с дыхания, что, даже решись он на новый вопрос, того было бы не задать.

И вдруг Алоис резко остановился. В конце концов до него дошло, что мальчик выбился из сил.

– Присядь, – он указал сыну на придорожный камень и сам сел на другой, рядышком. И только тут ревматизм напомнил о себе болью в коленях. – Тебе необходимо понять, – сказал он, – что пчеловодство – это не шуточки. Мед сладок, но пчелы сладкими не бывают. Они даже друг с дружкой порой обращаются жестоко. Предельно жестоко. А знаешь почему?

– Нет, не знаю. – Глаза у Ади загорелись. – Но прошу тебя, отец, расскажи!

– Потому что они подчиняются одному-единственному закону. И этот закон понятен любой пчеле. И гласит он: наша пчелосемья должна выжить любой ценой. Поэтому никто не вправе лениться. Наш рой лени не терпит. – Он сделал паузу. – Правда, трутни – лентяи. Но и у них имеется предназначение. И когда они сделают то, что от них требуется, с ними кончают. От них избавляются. Раз и навсегда.

– Их убивают?

– Разумеется. Всех трутней. Раз в году, примерно в эту пору, в начале осени, от них избавляются. Беспощадно. – Он опять рассмеялся. – В улье нет христианства. А значит, нет милосердия. Ни в одном улье нет ни одной пчелы, слишком слабой для того, чтобы работать. Потому что от слабых и от калек избавляются, пока они еще малы. Все подчиняются закону выживания, и закон этот превыше всего.

Затем, не поднимаясь с камня, Алоис впал в молчание. Ему начало казаться, будто он рискует свалять дурака. Здешние жители расхваливали Старика, наперебой рассказывая о его обширных познаниях в области пчеловодства. Но Алоис почувствовал, что к самому старому пасечнику они симпатий не питают. И теперь он боялся того, что Старик сумеет обвести его вокруг пальца.

У этого страха имелись смутные основания. Купив ферму не столько из-за плодородия земли, сколько из-за живописного расположения, он не хотел еще раз попасть, если так можно выразиться, в полупросак – теперь уже с пчелами. Он долго тянул с окончательным решением, стоит ли заняться ими профессионально. Он потерял весь август. Сейчас сентябрь. Не исключено, что он опоздал с обзаведением зимней колонией. Но если покупать, то немедленно. А когда тебя поджимает время, приходится переплачивать. И, конечно, крестьяне посмеются над ним, если он приобретет пчел втридорога, но по-настоящему тревожило его сейчас даже не это. Он нехотя вспоминал о том, что уже разок пытался заняться пчелами, правда понарошку: в Браунау он держал один-единственный улей на расстоянии пешей прогулки от города. Это было место, куда он мог пойти вечерком, если ему надоедали одни и те же собутыльники в одной и той же пивной, или наведаться в воскресенье, чтобы не торчать на улице, пока все остальные идут в церковь. Но как раз там и разразилась чуть ли не катастрофа. В одно из воскресений пчелы искусали его с такой жестокостью, что он, опамятовавшись, решил, будто ненароком сунулся в покои самой королевы. Ведь с соломенным ульем никогда не скажешь, где что находится, солома такая бесформенная! И он с горечью осознал собственное невежество: работая с соломенным ульем, ухитрился угодить в самое пекло!

Но понял он и еще кое-что. И запомнил. И теперь загодя готовился к тому, чтобы сообщить Старику, что стоило ему выбрать из ладоней и коленей пчелиные жала, как всегдашняя боль в суставах оставила его на довольно долгое время. Наверняка он сумеет произвести на Старика впечатление своим знанием целительных свойств пчелиного яда. Он расскажет о том, как прибегали к такому лечению еще в Древней Греции и Древнем Египте. Поведает о римлянах и эллинах, о Плинии и Галене. Это были великие врачеватели. Они умели готовить снадобья, в состав которых входили пчелиный яд и пчелиный мед. К месту будет вспомнить Карла Великого и Ивана Грозного. Оба эти монарха, как утверждается, страдали сосудистыми заболеваниями и лечились от них, позволяя пчелам жестоко жалить себя.

Но действительно ли он готов к столь ответственному разговору со Стариком? Такой шаг может оказаться принципиально неверным. Как знать, не разбирается ли Старик и в этом вопросе лучше, чем пришлый энтузиаст и откровенный дилетант?

4

Как я уже упоминал, Старик был одним из наших. Я назвал его отставником, и это тоже соответствовало действительности. В годы, о которых идет речь, мы практически не прибегали к его помощи, да и поощряли его лишь в минимальной мере. Время от времени мы подкидывали ему новые доказательства справедливости его умопостроений (подобные поощрения в равной степени практикуются и ангелами, и бесами с целью «освежить» подувядшую было преданность того или иного клиента) и ожидали в ответ послушания. Разумеется, ему было приказано угостить Ади лучшим медом, едва сын с отцом переступят порог его дома, и старый доктор так и поступил.

Иногда я буду называть Старика доктором, даже герром доктором (Herr Doktor), однако это не более чем почетное титулование, основанное к тому же на его собственном малопочтенном вранье. Он упорно настаивал на том, что окончил университет и был удостоен ученой степени. В разных случаях мне доводилось слышать от него упоминания Гейдельберга, Лейпцига, Гёттингена, Вены, Зальцбурга и Берлина как городов, в университетах которых он якобы провел долгие годы, и все это было ложью. Бывал он только в Гейдельберге и в Гёттингене, причем в обоих городах – с более чем мимолетным визитом. Наш старый и ученый доктор был откровенным шарлатаном; полуполяк-полуеврей, без какого бы то ни было высшего образования, научившийся, однако же, исключительно собственными стараниями разглагольствовать и держаться с таким высокомерием, словно он и впрямь был доктором философии. Решив на старости лет выглядеть опустившимся пьяницей (странный выбор, потому что он вообще не употреблял спиртного), он точно так же сумел перенять многие повадки в муках доживающих свой век алкоголиков. Это был страшный неряха. Даже его фетровую шляпу сплошь усеяли жирные пятна, потому что он имел обыкновение, поев супа, вытирать рот тульей. Его длинная седая борода пожелтела от никотина. От него несло не только тем, чем положено пахнуть нашему клиенту (хотя мы и стараемся ослабить этот запах), но и вообще чем-то непотребным. Не только одежда, но и мебель в его доме испускали стойкий запах старческой урины.

Тем не менее вид его впечатлял. Фетровая шляпа с высокой тульей, которую он носил не снимая даже в помещении и даже летом, придавала ему сходство с придворным шутом. Расшитая разноцветными лоскутами (пусть и выцветшими), она и впрямь была не столько шляпой, сколько дурацким колпаком. От такого человека трудно ожидать самоуверенности, даже властности, но они были ему присущи. Вне всякого сомнения. У него были на редкость примечательные глаза – синие, как небо на дальнем севере в крайние холода, и полные насмешливых искорок, которые намекали на множество освоенных им, и только им, трюков.

За сорок лет службы Алоис привык видеть по сотне людей ежедневно, и поэтому диковинной внешностью его было не удивить. Более того, он развил в себе умение выигрывать встречу с незнакомцем, причем выигрывать ее буквально в первые мгновения. Путешественники и разъездные торговцы бывали, как правило, застигнуты врасплох неожиданной властностью таможенного чиновника, замешенной к тому же на безусловной компетентности. «Обмануть меня? Даже и не думай!» – вот как он выглядел, и так оно на самом деле и было.

Потому-то главным образом я и обязал Старика встретить отца и сына у порога, держа наготове полную ложку меда, с тем чтобы, не произнеся ни слова, чуть ли не силком запихнуть ее мальчику в рот. К какому бы приему ни приготовился Алоис, подобная встреча наверняка должна была сбить его с толку. Такая дикая выходка. И вместе с тем столь неожиданная щедрость. Причем и то и другое сразу! Самого же Алоиса Старик не удостоил ничем, кроме высокомерной усмешки, как будто пропахшая мочой берлога (можно было подумать, что здесь нашли пристанище пятнадцать кошек сразу) представляла собой некое блаженное царство, в котором repp доктор чувствовал себя, если мне уместно так выразиться, дьявольски в своей тарелке.

Старик завоевал мальчика на раз. На что, на что, а на это инсталлированного мною сна вполне хватило. В глазах у Ади вспыхнул точно такой же восторг, с каким он только что внимал отцу во время прогулки.

Они сели за стол. Старик повозился с чаем (повадки выдавали в нем опытного чаевника). Недовольство, уже испытываемое Алоисом, только усилилось из-за того, что все было обставлено чрезвычайно элегантно. Как будто старый-престарый джентльмен (или даже старая-престарая леди) преподает заведомо неискушенному гостю урок истинной чайной церемонии.

Тем не менее Старика я недолюбливал. При всех своих способностях он не больно-то помог нам; во всяком случае, не на такую помощь я некогда рассчитывал. Какое-то время он ходил у меня в фаворитах и подавал огромные надежды. И было практически невозможно представить, что он на склоне лет превратится в чудаковатого и чрезвычайно вонючего отшельника-пчеловода, пользующегося славой лучшего пасечника во всем замшелом уголке столь богатой на замшелые уголки страны, как Австрия! Многие десятилетия назад моя репутация потерпела изрядный ущерб, когда я безуспешно отстаивал в споре с Маэстро свою веру в этого Магнуса, полуполяка-полуеврея. Разумеется, в ту пору он вел себя с женщинами как истинный сатир. А сейчас стал для меня всего-навсего перманентным разочарованием.

Старик пил чай смакуя, крошечными глоточками; Алоис осушил чашку в три глотка. Что позволило хозяину тут же наполнить ее (на диво хрупкую) вновь. И только после этого они заговорили о предполагаемой цели визита. Алоис начал с цитат из Плиния и Галена, упомянул Карла Великого и Ивана Грозного. Он принялся взволнованно рассуждать о способе самолечения двух великих монархов и об одержимости двух гениев медицины мазями и притираниями, столь ядовитыми, что, составь их кто-нибудь другой, они непременно оказались бы смертельными для любого пациента. Разумеется, дело не в том, что он сам так уж страдает от ревматизма или подагры, пусть первый звоночек в каком-то смысле уже прозвенел. Тем не менее он многое понял после одного-единствен-ного случая, когда ему довелось стать объектом ничем не спровоцированной пчелиной атаки «с множеством укусов в колени, в результате чего уже начавшиеся было ревматические боли оказались забыты чуть ли не напрочь. Признаюсь, мне и самому хотелось бы оказаться в шкуре доктора медицины – только затем, чтобы начать в этой области подлинно научные изыскания. Будучи достаточно уверен в собственных силах, могу поклясться, что в таком случае наверняка сделал бы значительные открытия».