Текст книги "ЛЕСНОЙ ЗАМОК"

Автор книги: Норман Мейлер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 31 страниц)

Так что Алоис опрокинул сидящего пса на спину, приласкал его, заглянул ему в глаза, помутневшие в эти последние мгновения столь же однозначно и безнадежно, как у человека, видящею, что у него прямо из живота вываливаются кишки; да и вся его морда стала похожа на грустное, бесконечно грустное человеческое лицо; и Алоис расстегнул чехол охотничьего ножа, достал внушительное оружие, приставил острием в арку меж ребрами на животе у Лютера и засадил по самую рукоять. Морда пса скривилась, он сильно захрипел, и Алоис отреагировал на этот хрип весьма болезненно. Потому что хрип оказался слишком похож на человеческий.

Морда пса в считанные мгновения прошла через целую череду страдальческих гримас. И наконец приняла окончательное выражение – то самое, в котором пребудет до тех пор, пока труп не начнет разлагаться. Лютер выглядел сейчас молодым и сильным псом, даже всегдашнее достоинство к нему каким-то неизъяснимым образом вернулось; как будто он на самом деле всегда был куда красивее, чем считали люди, и мог бы стать бесстрашным и непобедимым бойцом – не сейчас, а в былые дни, если бы от него такое потребовалось, да, вид у него сейчас был бойцовский; он принял образ поверженного воина.

Алоис решил, что все прошло даже лучше, чем он надеялся. Собственная деловая хватка пришлась ему по вкусу; он сделал правильный выбор; но тем не менее быстрая смена гримас околевающего пса изрядно озадачила его и даже в каком-то смысле устрашила.

Алоису оставалось прожить еще шесть с половиной– лет, но в этот день в лесу он, очутившись на развилке, ступил на смертную дорожку. Впоследствии он не раз задумывался о том, в плюс ему следует поставить или в минус тот факт, что он предпочел избавиться от Лютера собственноручно да и закопал его тоже сам.

11

Пока они с Лютером гуляли по лесу, пес прилег наземь отдохнуть и мирно издох. Вот что сказал Алоис жене и детям. Клара единственная из всех заподозрила, что на самом деле произошло нечто иное. Потому что тою же ночью, часиков через шесть после смерти пса, Алоис самозабвенно овладел ею. Давно уже она не получала такого удовольствия.

Когда Алоис отправился в чащу с лопатой и тачкой похоронить пса, его изрядно покусали лесные насекомые. Кларе пришлось повозиться, смачивая слюной укушенные места и выбирая жала из ранок. К тому времени как она с этим управилась, и муж, и жена созрели для немедленного соития. И хотя Кларе было не с чем сравнивать, она подумала, что вряд ли еще хоть один мужик в том же возрасте (Алоису оставался всего годок до шестидесяти) сумел бы в такой мере ублажить женушку. Ее муж, ее Дядюшка Алоис, был мужчиной что надо!

Так с тех пор и пошло. Несколько ночей подряд Алоис переживал то, что следовало бы назвать напыщенным словом «метаморфоза». Он любил жену. Такое в браке бывает – и по необходимости часто. То есть часто возникает подобная необходимость. Потому что мужья и жены, проводя вместе много времени, поневоле делают друг дружке всяческие пакости. Порой только ради этого они и сочетаются браком. Как объясняет Маэстро, человеку нужен кто-нибудь под рукой, чтобы было кого ударить под настроение.

Однако даже самым катастрофическим бракам присуща своеобразная магия. Яростные обвинения, с которыми хочется обрушиться на весь мир (но ты не решаешься), проходят критическую проверку в ссорах с женой (мужем). Все эти испражнения души и разума! В браке их постоянно вываливают друг на друга, а это субъективно куда более приемлемая практика, нежели держать все в себе, пока не лопнешь.

Следовательно, супружество – вполне жизнеспособный институт, особенно для людей, которых можно назвать чудовищами. Разумеется, подходит этот институт и многим мужчинам и женщинам, которых следовало бы определить как посредственности (или чуть выше среднего уровня), вроде Клары с Алоисом. И то и дело речь может заходить о любви. Понятно, что такой переход к любви от ненависти почти никогда не бывает окончательным, но, пока он длится, в затхлом помещении брака гуляет живительный ветерок.

Так что мы пристально следим за подобными переменами в жизни женатых людей. И умеем пользоваться свежими дуновениями во спасение (временное) самых никудышных супружеских союзов, если это, конечно, отвечает нашим планам.

Но в данном случае дело обстояло по-другому. Перемена во взаимоотношениях супругов произошла по их собственной воле и, честно говоря, застала меня врасплох. Одурманенный полной луной и ночным ветром, дующим июньской ночью в открытое окно, Алоис лежал рядом с женой, испытывая к ней бесконечное доверие: он знал, что ее пальцы не ошибутся, не причинят ему боли, заботливо извлекая из крошечных ранок одно жало за другим. В суматохе резко наставшего лета Алоиса изрядно покусали, но Клара оказалась мастерицей, целеустремленною мастерицей, и, лежа рядом с ней, он вкушал блаженный покой. На какое-то время Клара одарила его тем, чего он в своей долгой жизни не знал, – истинно материнской заботой.

Из ночи в ночь проходил один и тот же ритуал. Алоису теперь порой случалось беспечно подходить к пчелам без своих защитных доспехов. Не то чтобы он сознательно стремился быть покусанным, в конце концов, он стал уже достаточно опытным пасечником, чтобы практически не совершать ошибок. И все же, говоря начистоту, он сознательно подверг себя нескольким совершенно излишним нападениям со стороны пчел, лишь бы ее нежные пальцы вновь и вновь пускались в путь по его лбу, щекам и тыльной стороне ладоней.

Иногда Алоису казалось, что у него плавятся мозги. Теперь ему приходили в голову мысли, настолько чуждые былому Алоису, что он ни за что не поверил бы, что такое и впрямь возможно. Он раздумывал, например, над тем, не является ли боль, испытываемая при укусах, наказанием за грехи. Просто раздумывал – потому что ни в какие грехи он, разумеется, не верил, – но разве исключено, что эти крошечные ранки наносятся человеку в наказание за его дурные поступки?

Что за мысль! До того как она пришла ему в голову, Алоис проспал спокойно несколько ночей подряд. Мирную дрему навевало осознание того, что у порога в новой будке, сколоченной для него на следующий день после расправы над Лютером, бдит широкогрудый Спартанец. Повозиться с будкой пришлось немало, но оно того стоило: во-первых, сторожевой пес в новой будке чувствует себя совершенно по-другому; а во-вторых, сама плотничья работа на глазах у пса – и в интересах пса – еще крепче привязала его к хозяину.

Новые мысли, однако же, бывают весьма парадоксальны. Алоису не давала покоя сама возможность того, что к собственным прегрешениям стоило бы относиться всерьез. Если это так, то, выходит, слабаки, обеими руками цепляющиеся за церковь, нравы. Хотя ходят они по земле так, словно у них на обеих ногах двухпудовые гири. Да и на плечах тоже. Но теперь Алоис уже не знал, презирать их за это или нет. Потому что он сам совершил кровосмешение. Конечно, переспать со всеми тремя дочерьми своего приемного отца – это еще не инцест. Но разве он не знал, что на самом деле Иоганн Непомук доводится родным отцом и ему самому? Разумеется, знал, причем с самого начала, хотя и закрывал на это глаза.

Старался загнать это знание куда-нибудь подальше и поглубже, и вот сейчас оно вылезло на передний план. Хуже того. Если Клара не дочь Иоганна Пёльцля, значит, она его собственное дитя («Sie ist hier!»). Вот правда, столь же голая, как лезвие ножа, вспоровшего подбрюшье старому Лютеру. Господи всемогущий, а что, если и на самом деле Бог есть? И не только есть, но и всё про нас знает?

Правда, как и большинству смертных, оказавшихся в положении Алоиса, ему удалось отогнать от себя эти мысли. Он отнюдь не собирался отказываться от еженощных наслаждений, каждый раз начинающихся с удаления пчелиных жал, но к нему не сводящихся.

В такие июньские вечера душевная боль бывала особенно сильной. И Алоис даже не пытался искусственно избавиться от нее, заставив себя думать о чем-нибудь хорошем. Нет, ни в коем случае; он предпочитал тщательно изучать сообщения, поступающие из темного царства муки. Для Алоиса это стало своего рода музыкой, пропитанной (как медом) новыми ощущениями, даруемыми уму и сердцу, музыкой, исполненной собственной непреложной ясностью, пусть и звучала эта музыка резко, даже порой жестоко, причиняя ему в том числе и чисто телесные страдания. Он вслушивался в каждый звук каждой конкретной укоризны, в каждый голос – а голосов этих набиралось на целый церковный хор. Дело было в том, что Алоис проникся святостью истинного грешника.

12

Все это темным-темно. Святость присуща каждому – даже худшему из худших. Хотя я и не охарактеризовал бы Алоиса подобным образом. И все же ему хотелось подцепить на вилку кусочек душевной красоты – пусть и не бесплатно, но весьма и весьма недорого. Он не ведал, что, подставляя собственную шкуру под музыкальные молоточки малых мучений, ты тем самым всего лишь пытаешься избежать страха перед Господним воздаянием. Но, поскольку он подошел вплотную к полному признанию совершенного им кровосмешения, этому стремительному нарастанию как бы святоотеческих чувствований скоро должен был прийти конец. И действительно, к утру он вновь начал мыслить как полицейский. А когда офицер силового ведомства обнаруживает в себе самом какой-то изъян, он тут же принимается выискивать аналогичные изъяны и у окружающих. Поэтому Алоис начал тревожиться об Ало-исе-младшем в связи с Анжелой. Не происходит ли между ними и впрямь чего-то предосудительного? Алоису сильно не понравился – самой своею тональностью – спор между братом и сестрой на тему о том, кому можно, а кому нет, ездить на Улане.

К отцовскому удивлению, Алоис-младший вовсе не настаивал на монопольном праве ездить верхом на Улане. Напротив, он предложил Анжеле поучить ее держаться на лошади без седла. Это был опасный симптом. В пивной Алоису-старшему уже рассказали кое-что про какую-то девку по имени Грета Мария Шмидт – ничего оскорбительного ни для него, ни для сына, однако Алоису запомнилось, что его сын обучал эту Грету Марию ездить на лошади без седла.

И вот настала очередь Анжелы. Она отнекивалась, а он подначивал. Это повторилось много раз подряд.

– Ты боишься.

– Ни капельки.

– Боишься. Не ври!

– Я не боюсь. И не вру. Это просто. Но мне не хочется. Да и чего ради? Даже если я залезу на него и научусь держаться, что толку? Все равно это будет твой конь. И мне каждый раз придется просить у тебя разрешения.

– Я позволю тебе ездить на нем сколько захочешь. Скажешь, целый день – значит, целый день.

– Нет. Ты меня сам уездишь. Я ведь тебя знаю.

– Это отговорки. Просто ты боишься. Боишься, что он тебя скинет.

– А вот и не боюсь!

– А вот и боишься!

В конце концов она рассудила так:

– Думай как хочешь. Хорошо, я боюсь. Допустим. Лошадь сбросит меня, и я сломаю себе шею. – Она так злилась на себя, что чуть было не расплакалась. – Зато ты такой самоуверенный. Скачешь на Улане куда вздумается. А со мной… Я знаю, что со мною произойдет. Я на него сяду, и он понесет. Он понесет, а я сломаю себе шею.

– Ни за что! Шея у тебя короткая и толстая. Как ты сама.

– Тебе все смешно. А если я умру, тебе это будет безразлично? У тебя девчонки по всей округе. Я про них слышала. И со всеми ты целуешься, и все они целуются с тобой. А мне на этой неделе будет тринадцать, и я еще ни с кем не целовалась. И мне не хочется умирать, так и не узнав, каково это.

И тут она и вправду расплакалась.

Алоис-старший поневоле подслушал один такой разговор и отправился к старшим детям как раз вовремя, чтобы пронаблюдать воочию реакцию Алоиса-младшего. Парень буквально помирал со смеху.

И в это мгновение его отец подумал, что, может быть, пусть уж лучше Алоис-младший целыми днями носится на лошади по холмам, пусть уж лучше путается с окрестными девками, чем заводит шашни с родной сестрою.

И тут же задался вопросом: а не успела ли эта парочка уже хоть разок да снюхаться? Ведь они не могли не видеть, что он подходит к конюшне. А значит, весь этот разговор предназначался исключительно для его ушей. Способны они на такую хитрость? А почему бы и нет? Их мать была плутовкой, каких поискать.

В следующую пару дней Алоис украдкой следил за дочерью. Но за долгие годы на таможне он выработал взгляд, способный довести даже самого невинного человека до слез. Что ж удивляться тому, что неожиданное отцовское внимание чрезвычайно насторожило Анжелу. Она принялась ломать голову над тем, с какой стати он вдруг заинтересовался ею. В школе она понаслушалась от подруг подобных историй. Одна девочка там просто-напросто спала с собственным отцом. Во всяком случае, про нее такое рассказывали. Ах, какая мерзость, подумала Анжела, какая мерзопакость!

Теперь, едва Алоис-старший оказывался поблизости, Анжела проходила мимо него с подчеркнутой осторожностью, стараясь не показывать отцу ничего лишнего.

Эта показная скромность выводила Алоиса из себя. Такой чисто женской изощренности он от малолетней девчонки не ждал и не одобрял ее. Где это она, интересно, научилась держать ноги так, что ее бедра разве что не трутся друг о дружку?

Клара же за Анжелу не тревожилась. Главным предметом ее волнений оставался Алоис-младший. Раз уж нельзя вновь отослать его на ферму к Пёльцлям, надо что-то делать прямо здесь. В конце концов, Клара хорошо затвердила простой жизненный урок: в неопределенности жить нельзя. Неудачное решение проблемы все равно лучше, чем отсутствие какого бы то ни было решения. Этот урок она извлекла из наблюдений за собственными родителями. Чем чаще теряли они детей, тем сильнее любили остающихся в живых.

И поскольку она не могла заставить себя полюбить Алоиса-младшего, а никакого решения проблемы найти не могла, то продолжала вести неустанные поиски. На следующий год ее муж постановил отказаться от посадки картофеля. Это совершенно ясно. Да и с огородом, скорее всего, ничего не получится. Только пасека внушает более или менее определенные надежды. Значит, нужно сосредоточиться именно и только на ней.

Клара задумалась как следует. Не совсем удачное решение – перефразируя ее саму – лучше, чем отсутствие какого бы то ни было решения. Праздность – вот что губит парня, разъезжающего на лошади по обоим склонам холма и буквально напрашивающегося на неприятности.

И вот она сказала мужу: а не обзавестись ли им большой пасекой, ульев так на десять, а то и на все пятнадцать? Такая пасека могла бы принести реальный доход. И у всех нашлось бы чем заняться. И, добавила она, это пошло бы на пользу Алоису-младше-му. Его можно было бы сделать младшим партнером. И даже пообещать ему небольшой процент предполагаемой выручки.

– Взять его младшим партнером? Но ты же ему не доверяешь! Сколько раз сама твердила об этом.

– Да, я такое говорила, – поневоле согласилась Клара. – Но я твоего сына понимаю.

– И что же такое ты понимаешь? И вообще, ты говоришь слишком много. И противоречишь сама себе.

– Я понимаю его, – повторила она. – Он парень честолюбивый. А ему нечем заняться. Но я вижу одно: ему хочется заработать. Да, согласна, порой он ведет себя как самый настоящий дикарь.

– И таким навсегда останется, – подытожил Алоис.

– Может быть, и так… Но мальчики иногда меняются. А если мы ничего не сделаем…

– Хорошо, мне нужно подумать.

Предложение показалось ему соблазнительным. «Гитлер и Сын. Медопродукты». А когда плакса Адольф и сосунок Эдмунд вырастут – «Гитлер и Сыновья».

Путь туда, понятно, не близкий. Но Клара права. Необходимо найти точку приложения сыновнему честолюбию. Работу он сейчас просто-напросто презирает.

Алоис обратился к специальной литературе. Следующую пару дней он провел, обновляя познания по истории, культуре и древним традициям пчеловодства с тем, чтобы прочитать всему семейству самую настоящую лекцию. Разумеется, в первую очередь лекцию должен был выслушать Алоис-младший. И нельзя было ограничиться пустыми россказнями вроде тех, которыми Алоис потчевал собутыльников, сначала в Линце, а потом в Фишльхаме. Лекцию надо было прочитать такую, какой не погнушался бы и сам Старик.

Он собрался поведать о бесконечной войне пчел с медведями в Средние века. Это, решил Алоис, будет прекрасным зачином. Он расскажет жене и детям о том, как всего лишь сто лет назад пчеловоду приходилось забираться чуть ли не на самую верхушку дерева, чтобы залезть в улей, до которого было не добраться медведю. А тут в самый раз пустить в дело культурно-исторические ассоциации. «Это было повсеместной практикой на севере Испании и юге Франции, – скажет он сыну. – Но надо было знать, на какое дерево залезать. Я тебе их сейчас перечислю. Ольха, вяз, бук, береза и, конечно же, вяз, тополь, дуб, ива. Что касается липы – ему казалось, будто он уже произносит это вслух, – то пчелы испокон веков особенно ценили ее, да и люди тоже, и точно так же обстоит дело и в наши дни. С липовым медом по ароматическим качествам не сравнится никакой другой. Да, – мысленно продолжил Алоис, обращаясь к сыну, – любовь пчел к липам восходит к концу периода неолита, то есть насчитывает уже почти пять тысяч лет. И уже в те дни пчелы умели строить медовые соты. К северу отсюда, в Германии, нашли ископаемое чудовище исполинских размеров, и, представь себе, это был не великан, не мамонт, а двух с половиной метровые медовые соты. Просто невероятно! Но это научный факт».

Он собрался обрушить на жену и детей всю свежеобновленную информацию за воскресным обедом. Рассказать о древних греках и римлянах. Поскольку он редко пускался в разглагольствования именно в воскресенье за обедом (разве что хотел упрекнуть Клару в том, что она, отправляясь утром в церковь, отлынивает от работы), ели они, как правило, в подчеркнутом тяжелом молчании, тон которому задавал сам Алоис; зато теперь он вознамерился поразить воображение старшего сына всею мощью географических, ботанических и исторических перечислений и завоевать тем самым его уважение. Он запасся историями о сенегальском племени бассари, народности мбути из Итури и охотниках за медом из Южного Судана.

Однако, собрав такое количество информации, до воскресенья Алоис просто не дотерпел. Впервые приобретенные или освеженные в памяти знания буквально распирали его. Клара, внимая ему, знай себе кивала; правда, было не совсем ясно чему: то ли мужней лекции, то ли ею же самой испеченному яблочному штруделю; кивала и Анжела, но вид у нее был отсутствующий и, скорее, несчастный. Трое малышей клевали носом, а Алоис-младший, поначалу вроде бы заинтересовавшийся, принялся отчаянно скучать.

Его отец с трудом сохранял самообладание. Все пошло не так, как следовало бы. Ему не хватало присущего Старику красноречия.

– Эй, ты, – обратился он в конце концов к старшему сыну, и прозвучало это так грубо, словно Алоис дал ему поддых. – Пошли пройдемся.

Какая глупость затевать такую лекцию за обедом. Сейчас ему это было ясно. Пока парень ест, ему не до разговоров. И разве в этом отношении он не пошел в отца?

Алоис не повел сына на дальнюю прогулку, а уселся на скамью возле ульев и сразу же повел речь о доходах, которые им сулит совместная работа.

– Не исключено даже, что нам удастся вовлечь в дело Старика. Он делал намеки. Он счастлив был бы поработать с нами. И это позволяет мне поверить, что наше предприятие сулит куда больший успех, чем может показаться поначалу. Через пару лет ты превратишься в обеспеченного молодого человека. Даже в более чем обеспеченного. И позволь сказать тебе еще кое-что: пригожему парню вроде тебя легко подыскать себе богатую невесту, если, конечно, он сам не голь перекатная. Три года упорных трудов – и ты, считай, богат. Особенно с оглядкой на то, какой ты смышленый и ловкий. А уж потом, поверь мне, подыщешь себе невесту всем остальным на зависть.

В этот послеполуденный час вовсю пекло, а Алоис-младший пребывал в душевном раздрае. Грета Мария нынешним утром оказалась недоступна (она отправилась в церковь с родителями), поэтому он заглянул к Старику, который на сей раз проявил такую неуемность, что у парня на долгие часы осталось ощущение, будто из него высосали все соки. И запах Старика прямо-таки засел у него в носу. Так что за радость еще целых три года ломать хребет, как на каторге, в обществе двух старперов! Старик будет подавать ему тайные знаки, отец рано или поздно заметит это и уж наверняка не обрадуется. Да и вообще, повод накричать на сына у него наверняка найдется каждый день.

И весь этот «интересный» разговор не более чем ловушка. Работать на отца? Попасть к нему в рабство на три года? Когда вокруг столько по-настоящему увлекательных дел! Надо набраться духу и сбежать от них ото всех в Вену. Сдернуть – чем резче, тем лучше. Он не простил Кларе недавней грубости и предательства. И никогда не простит.

– Дорогой и досточтимый отец, – начал он, – мне понятна твоя забота о моем будущем. Я тоже думаю о нем – и думаю часто. И уже пришел к определенным выводам.

– Хорошо, – ответил Алоис. – Это первый шаг в нужную сторону.

– Совершенно верно. Ты рассуждаешь в полном осознании собственных способностей. И, должен сказать, я их глубоко уважаю.

Сейчас между отцом и сыном возникло мысленное препятствие, столь же, однако, реальное, как какая-нибудь изгородь. Только вчера Алоис-младший впервые заставил Улана в прыжке оторваться от земли. Тогда перед ним тоже стоял какой-то заборчик; лошадь вполне могла его сбросить, могла упасть и сама. Однако он знал, что это нужно сделать. И что он сможет это сделать. И сделал. Сейчас, конечно, все было несколько по-другому и все-таки очень похоже. Ему предстояло форсировать преграду – на сей раз воображаемую.

– Все, что ты говоришь, отец, совершенно справедливо, но… – Он замешкался и, вновь заговорив, частично повторил уже сказанное: – Все это совершенно справедливо для человека вроде тебя, а я ведь совсем другой. И способности у меня другие. Так мне кажется.

Алоис глубокомысленно кивнул, стараясь не выказывать раздражения.

– Может быть, ты объяснишь мне, в чем эти способности заключаются.

– Я бы сказал, что у меня есть дар человеческого общения. Отец кивнул ему снова.

– И, задумываясь о будущем, я полагаю, что как раз это меня и прокормит. Умение общаться с людьми. – В этот самый миг он осмелился поглядеть отцу в глаза. И какое-то время (пусть это и стоило ему многого) не отводил взгляда.

– Значит, ты хочешь сказать, что работа на ферме тебя не интересует?

– Если начистоту, то так оно и есть. Не интересует.

– Но ты же не вздумаешь утверждать, будто тебя не интересует наша маленькая пасека?

– Мне нравится вкус меда. Что правда, то правда. Но разговаривать с людьми мне все равно интереснее, чем слушать жужжание пчел.

И тут Алоис решил распечатать кубышку собственной мудрости.

– Послушай, сынок, я поделюсь с тобой тайной, которая поможет тебе не потерять попусту пару-тройку лет. А может, и больше. Людей нельзя обманывать долго. Особенно если ты не можешь предложить им ничего другого. Необходимо завоевать их уважение. Потому что в противном случае они посмеются твоим шуткам, они споют с тобой хором, а потом, глупый мой мальчик, они заговорят о тебе с презрением у тебя за спиной. Работа в поте лица своего – единственная основа, на которой можно строить длительные взаимоотношения с людьми. А того, кто хочет отделаться шуточками, считают мошенником.

– Я уважаю работу в поте лица своего, – возразил ему сын, – но только не земледелие. И человек, всю жизнь проработавший на земле, становится, на мой взгляд, таким же тупым животным, как его домашний скот. И, в любом случае, это не для меня.

– Мне кажется, ты меня не понял. При чем тут земля? Пчеловодство – это, скорее, воздух. Я говорю о крошечных созданиях, вечно носящихся по воздуху. И о Старике. Позволь мне включить его в круг нашего рассмотрения. В перспективе сотрудничества с ним я предвижу колоссальную выгоду.

– Отец, при всем уважении, я не могу с этим согласиться. Ты же сам говорил: он разбирается в таких делах лучше нашего. – Парень вновь испытал тот же восторг, с каким заставил Улана перемахнуть через заборчик. Его самого сейчас понесло. Кровь, внезапно закипевшая в жилах, велела ему не только продолжить спор, но и, если получится, задеть отца побольнее. Оскорбить его. Это уже будет, считай, не заборчик, а высоченная изгородь. – Ты должен согласиться с тем, что Старик нам не по зубам. Он оберет тебя до нитки.

– Ты что, с ума сошел? Ты смеешься надо мной? Считаешь плохим пасечником?

– Ну, они же тебя постоянно кусают.

– Случается. С пасечниками такое случается.

– Да, только настоящего пасечника ужалят разок-другой, и он запомнит это надолго. А ты? Тебя кусают каждый день. Причем по многу раз.

Алоис наконец вышел из себя; то есть другой Алоис, которого он постоянно держат взаперти, внезапно вырвался наружу. И с этим уже ничего нельзя было поделать. Освобожденный дух веет где хочет.

– Мальчик, – сказал он сыну. – Большой мир не для тебя. Ты к нему совершенно не готов. У тебя нет образования. У тебя нет денег. И с такими-то исходными данными ты надеешься разбогатеть, заговаривая людям зубы? Это чушь собачья. Все, что ты умеешь, – это лапать деревенских девок и залезать к ним под юбку. А почему они позволяют тебе такое? Да только потому, что надеются подцепить муженька—такого же ленивого, как они сами. Может, какой-нибудь из них и повезет, и тогда мне придется нянчиться с внуками -такими же уродливыми, как твои подружки, – а ты пойдешь к ее отцу примаком. Да не просто примаком – батраком!

Он зашел слишком далеко. И знал это сам. Тайный страх, им испытываемый, вырвался на волю вместе с гневом. Колоссальной ошибкой было так сорваться.

Алоис-младший пришел в ярость. Это от него-то родятся уроды! Такое просто неслыханно.

– Да, – сказал он отцу, – видел я тебя в поле. Со всеми твоими устаревшими книжными знаниями. Даже старый Иоганн Пёльцль, уж на что дурак дураком, умеет обрабатывать землю. А ты не умеешь.

– Выходит, я ко всему еще и дурак? И это говорит парень, с треском вылетевший из школы. И решивший утаить это от отца. Что за идиотизм! Я давным-давно знаю о твоем позорном исключении. Й пришел к единственно возможному выводу. Твоя попытка обвести нас вокруг пальца, подделав письмо, однозначно свидетельствует о том, что ты кретин.

– Ну, конечно, – ответил Алоис-младший, – зато ты у нас очень умный. И дети у тебя загляденье. А знаешь почему? – Подросток был уже на грани истерики, голос его, предательски дрожа, звучал на самых высоких нотах. – Ты берешь бабу, ебешь ее и шлешь на хуй. Ты убил мою маму.

Отец ударил сына, не задумавшись ни на мгновение. Ударил со всей силы в висок и сшиб наземь.

13

Будь Алоис-младший клиентом, я бы предложил ему не лезть на рожон. Чувства вины, которым проникся бы его отец, парню вполне хватило бы, чтобы беззаботно прожить целый год. Но поскольку я его в этом смысле не контролировал, Алоис рванулся к отцу, схватил за ноги и тоже повалил наземь. Око за око.

Однако же, понимая, что вышел на судьбоносную развилку, Алоис совершил непростительную ошибку: он помог отцу подняться с земли. Помог, прежде чем подумал. Уж больно жалок был распростертый на земле Алоис-старший, старик стариком, и он его, родного отца, только что сшиб с ног. Ужас охватил парня, и он помог Алоису-старшему подняться.

Когда тебя сбивают с ног, это всегда скверно, но когда это делает прыщавый молокосос с едва наметившимся рыжим пушком над верхней губой… Да и какой там пушок? Всего два-три волоска, что само по себе смехотворно. Отец принялся избивать сына и продолжил экзекуцию, когда тот упал на колени, не остановился, даже когда сын, в свою очередь, распростерся на земле.

К этому времени из дому уже выбежала Клара. Она умоляла мужа остановиться. Она заплакала в голос. И как раз вовремя. Потому что Алоис-младший уже перестал шевелиться. Он лежал, не подавая признаков жизни, а Клара бурно рыдала.

Ей показалось, что муж забил Алоиса насмерть.

«О Господи, – воззвала она, – я не могу поверить, что Ты это допустил!»

Мне представилась редчайшая возможность. Ангела-хранителя при ней не было – да и вообще никого из Наглых поблизости. Когда человек, будь то мужчина или женщина, принимается слишком громко кричать, ангелы покидают его: им известно, что он в такие мгновения ближе к нам, а значит, реши Наглые за него побороться, они все равно останутся в меньшинстве. Потому что бесов крик, наоборот, притягивает. Вдобавок ко всему как недорезанный поросенок завизжал, внимательно наблюдая за происходящим, маленький Ади.

И Клара оказалась беззащитна. Я понял, что пробил мой час. Я прикоснулся к ее мыслям, я вошел к ней в сердце. Она и впрямь верила, что Алоис убил сына, а значит, ему придется провести остаток дней в тюрьме. А все по ее вине, по ее вине! Ведь это она посоветовала мужу сблизиться со старшим сыном, хотя и знала заранее, что ничего хорошего не получится. А поскольку по собственному опыту ей было известно, что молитвы, обращенные к Создателю, как правило, не достигают адресата, то молилась она сейчас нам, напрямую, она вызывала Дьявола, она Его заклинала. Только богобоязненная и наивная душа может поверить в то, что Дьявол обладает таким могуществом! Спаси мальчика, молилась она, и я перед Тобой в долгу не останусь!

Значит, она стала нашей. Но не вошла в число клиентов. Она просто-напросто отдала нам душу. К сожалению, подобные метаморфозы никогда не бывают ни окончательными, ни хотя бы моментальными. Но на будущее мы теперь могли на нее рассчитывать.

По крайней мере, досталась она нам без труда. Как только Алоис-младший пошевелился, она поверила в то, что получила от нас недвусмысленный ответ. И сразу же впала в отчаяние из-за того, что принесла страшную клятву, которую нельзя отозвать обратно. В отличие от большинства тех, с кем нам приходится иметь дело, у нее было повышенное чувство ответственности. Следовательно, такое горе она испытала главным образом потому, что, на ее взгляд, своим отступничеством причинила тяжкие страдания Господу. Из нее вышла бы образцовая монахиня!

Однако самого значительного успеха мы добились с маленьким Ади. Он видел, как его отец сшиб старшего сына с ног. Слышал, как бранится в ярости Алоис-старший. А потом, когда Алоис-младший подал первые признаки жизни, отец как лунатик побрел куда-то в глубь леса: еще во дворе у него схватило живот, а по дороге к лесу Алоиса-старшего стошнило так, что остатки яблочного штруделя брызнули у него аж из ноздрей. Потеряв вследствие этого возможность дышать, он почувствовал себя так, словно в пищевод ему попало пушечное ядро. Плотный обед по-прежнему ворочался в желудке. Но сейчас, очутившись в лесу и самую малость оклемавшись, Алоис понял, что домой возвращаться нельзя. Надо выпить. На дворе воскресенье, но в пивной ему наверняка не откажут.