Текст книги "Город Дождя"

но отступил, вернув мой заплутавший разум новому дню, а точнее раннему вечеру.

Выглянув в окно, я сразу заметила, что на улицах происходит что-то странное – люди как

будто окончательно обезумели. Некоторые из них, взявшись за руки, кружились в босоногих

танцах на мостовой, другие, громко смеясь, прыгали через лужи, разбивали витрины

магазинов, бегали по проезжей части, залезали на припаркованные машины, что-то отчаянно

кричали…Несмотря на охватившее меня волнение, я решила выйти на улицу. Нужно было

продолжать поиски. Было страшно осознавать, что, возможно, времени у меня совсем не

осталось, и мне навечно суждено остаться в этом городе.

Спускаясь вниз, я обнаружила, что двери некоторых квартир были выломаны, скорее даже

выдраны с мясом дикой нечеловеческой силой. Сердце похолодело и забилось сильнее, но я

не стала заглядывать в эти квартиры, догадываясь, что мне придётся там обнаружить.

Выскочив из подъезда, я пошла быстрым шагом по направлению к Сумрачному району. Из

чёрных дыр подворотен на меня скалились бездомные собаки с окровавленными ртами, они

доедали добычу вампиров – распростёртые безжизненные тела встречались почти на каждом

углу, как и тяжёлый едкий дым, проникающий в лёгкие, горящие здания, дотлевающие

остовы автомобилей, обугленные кости… Разрушение, разрушение, бесконечное

разрушение! Я уже почти бежала. Ни за чтобы бы не примкнула к вампирам по собственной

воле. Их кредо – это ведь анархия, нигилизм, которые никогда, по сути, не были мне близки.

Если я встречала при жизни на своём пути приверженца подобной философии или,

например, какого-нибудь вдохновлённого фаната Чака Паланика, то сначала мы обычно

находили общий язык, как люди, на первый взгляд, интересующиеся одинаковыми вещами и

читающие одни и те же книги, а в конце беседы меня почти презирали и ненавидели. Мне

нравились их целеустремлённость, бунтарство, сопротивление, борьба с навязанными

моделями поведения, фальшивыми ценностями, но многие их мысли, методы

разрушительной борьбы казались мне неверными и бесплодными.

В конце улицы, усеянной осколками битого стекла, моё внимание привлёк грузовик, возле

которого собралась большая толпа, среди неё, приблизившись, я увидела Грома. Он

раздавал людям оружие, попутно объясняя как надо им пользоваться. Камень и ещё

несколько человек в форме помогали ему. Когда Гром заметил меня, на его лице отразилась

радость, вероятно, из-за того, что он увидел меня живой.

– Ты как раз вовремя, – сказал он, подойдя ко мне с пистолетом в руках. – Через несколько

минут мы отправляемся на площадь. Вампиры заявили, что это будут мирные переговоры, но

и дураку ясно – сегодня нам объявят войну. Они призовут всех сдаться, и, думаю, многие

выберут их сторону – вампиры сделали всё, чтобы запугать людей. Ты и сама это видишь.

Однако не всё безнадёжно, у нас есть оружие, которое…

– Гром, – прервала его я, – искренне желаю вам победы, но с вами я не поеду. Если ты

помнишь, когда-то я расспрашивала тебя о мальчике, которого ищу здесь. Меня интересует

только он и его судьба. Можно сказать, это моя цель, и я не могу пожертвовать ей ради

распрей города, из которого мечтаю скорее вырваться.

Он покачал головой, но не стал настаивать.

– Вот, возьми, – сказал Гром, протянув мне оружие. – Оно пригодится тебе. Возможно, мы

ещё встретимся с тобой. А теперь мне пора.

Я взяла пистолет и, поблагодарив его, пошла дальше, думая о том, как пережить этот вечер и

где же мне искать свои ответы и спасение. Проходя мимо “Лысой горы”, мне показалось, что

я увидела парня похожего на Андрея. Мне не раз приходилось здесь так обманываться, но

всё-таки проигнорировать это было нельзя, поэтому я последовала за ним в клуб.

Внутри играла арабская мелодия, вплетая в воздух образы экзотических дворцов,

живописных садов с диковинными фонтанами, картины шумных базаров, наполненных

ароматами специй, яркими, как сказочные ларцы, шелками, виртуозными торговцами в

белых куфиях, выразительными глазами восточных красавиц…

Я пробиралась к стойке бара, когда почувствовала на себе чей-то взгляд. Мне потребовалось

всего несколько секунд, чтобы вычислить моего наблюдателя. В дальнем углу клуба стояли

два кожаных дивана с низким столиком посередине, там сидела бледная белокурая девушка в

облегающем голубом платье и курила кальян – при этом она почти не сводила с меня

пытливых блестящих глаз, говоривших мне о чём-то первостепенном, о том, мимо чего

нельзя было просто пройти мимо. Я остановилась и пригляделась к ней внимательней: у неё

были очень светлые волосы, брови и даже ресницы, словно их покрывал колючий иней, а

густой дым, который она выпускала изо рта, казался тем ледяным паром, что клубится в

морозный день полупрозрачным облачком возле губ. Заметив мой взгляд, девушка

заговорщицки улыбнулась и дала мне знак присоединиться к ней. Но прежде, чем решить,

как следует действовать, я поняла, что знаю её. В первый момент это поразило меня. Потом я

вспомнила слова Мира о том, что иногда в Город с помощью снов могут приходить люди из

моей реальности, моей прошлой жизни. Возможно, именно так Лекса оказалась здесь. Эта

девушка, которую я считала своей подругой, но, которая (как это часто бывает) оказалась

лишь попутчиком, без раздумий свернувшим на свою развилку, когда закончился наш общий

путь.

Глава 18

Сколько их бьётся,

Людей одиноких,

Словно в колодцах

Улиц глубоких!

Я тороплюсь,

В горло вцеплюсь —

Вырву ответ!

Владимир Высоцкий

Я решила не задавать ей напрямую этих вопросов, позволив непринуждённой беседе самой

расставить всё на места.

– Вижу, ты тоже узнала меня, сестрёнка, – сказала она, когда я подошла к ней. – Как тебе моё

настоящее лицо?

Она заметно изменилась, но я не сомневалась, что передо мной именно она: тот же

спокойный тягучий голос, те же тонкие черты безупречного фарфорово-чистового лица,

плавные жесты, прямые густые волосы, которые, однако, теперь были совершенно белые,

глаза её тоже поменяли свой цвет – их красноватые радужки волновали меня больше всего.

– Что случилось с твоими волосами?

Услышав мой вопрос, Лекса насмешливо посмотрела на меня.

– Разве ты не видишь? Я альбинос, – сказала она, – и всегда была такой, просто искусно это

скрывала. Правильный крем, тёмная краска и линзы верно служили мне на маскараде моей

жизни.

– Ты умерла?

– Умерла? – удивилась она. – Ну, в каком-то смысле да. От той Лексы, которую ты знала,

мало что осталось. А что ты тут делаешь?

Этот вопрос мне самой не терпелось ей задать, но она опередила меня.

– Помнишь, я рассказывала тебе о своём брате?

Она кивнула.

– Можно сказать, я ищу его здесь.

– Но он умер.

– Как и я.

– Глупости! С кем я тогда разговариваю?

– Возможно с призраком прошлого, который явился к тебе во сне.

Она улыбнулась и, немного поддавшись вперёд, медленно поцеловала меня в лоб.

– Мне всегда нравилось твоё воображение. Своим размером оно может соперничать с

Галактикой. Но всё же это тебе пора просыпаться, – вдруг сказала она. – Ты должна его

отпустить. Не забывать, но отпустить. Понимаешь?

Я вспыхнула. Её слова напомнили мне о моих беседах с психологом, той назойливой

женщиной, уверенной, что ей всё обо мне известно и неустанно твердившей что-то о

посттравматическом стрессе.

Что она может смыслить в этом? Такое нельзя просто вычитать из книг. Это нужно

испытывать. Нужно знать, какого это – в первый раз протирать пыль в осиротевшей комнате,

ещё хранящей в себе энергию жизни того, кто был частью тебя. Внутри всё противиться,

словно ты совершаешь какое-то предательство, словно стирая пыль, ты пытаешься

уничтожить память, и хотя ты хорошо знаешь, что всё вовсе не так, тебе необходимо

доказать это. Поэтому я сделала татуировку – букет незабудок на моей ступне, перевязанный

железной цепочкой, говорил о том, что пока я жива и хожу по своей фертильной земле – я

всегда буду помнить его и те чувства, которые я испытала, когда он умер.

– Нет, не понимаю, – ответила я. – Отпустить – значит отвыкнуть, убить в себе любовь к

нему и всё только потому, что тебе больно. Андрею было в тысячу раз больнее, когда он

умирал! Я должна помнить эту боль, нельзя предавать его, ведь я единственная, кому он был

действительно важен! – я посмотрела на Лексу и вздохнула. – Наши взгляды во многом

близки, однако в этом ты вряд ли поймёшь меня.

– Напротив, – возразила Лекса, – думаю, я хорошо понимаю тебя. Это как второй ритуал

прощания. И всё-таки мне кажется ты больше боишься потерять не его, а себя.

– Хм, – я задумчиво посмотрела на неё, – по-твоему, я не должна этого бояться?

Лекса намекнула на то, что я так сильно переживаю утрату Андрея, поскольку моё смирение

с его смертью означало бы, что я послушно склоняю голову перед теми Силами, тем

Законом, которые управляли моим миром, которые забрали его у меня. Отчасти она была

права. Я бы изменила себе, поступив так… Тогда мой поступок в какой-то мере казался мне

вызовом устройству мироздания. Однако теперь я всё чаще думаю о том, что произвольный

уход из жизни вовсе не выходит за рамки дозволенности, которые отмерила живущим

природа. Она безразлично пожимает плечами, когда так трагически обрывается чья-то жизнь

и говорит о естественном отборе, совершенно не задумываясь о том, как жестоко было

наделить человека таким развитым и хрупким сознанием. Но мстит ли смерть потом тем, кто

ушёл, не дождавшись её? Возможно так, потому что этот город сложно назвать прекрасным

местом. Но это всё догадки, измождённые мысли – я по-прежнему ничего не знаю.

– В этом нет необходимости, – ответила Лекса. – Уверена, твой брат хотел бы видеть тебя

счастливой.

– Так странно это слышать от тебя. Ты действительно изменилась. Помню, раньше ты учила

меня другому. Надеюсь, ты не вставишь сейчас какую-нибудь одухотворённую цитату вроде:

“Смирись, гордый человек”?

Я пристально смотрела на неё, чувствуя, что начинаю раздражаться.

– Разумеется, нет. Никакой дидактики! – затрясла головой Лекса и тут же сменила тему. –

Как я люблю кальян…Он так прекрасен, так гармоничен, в нём есть все элементы природы, а

это не может не вызывать восхищения. Попробуй, – она протянула мне деревянный

мундштук.

Я равнодушно взглянула на тлеющие угли кальяна.

– Меня не привлекает эта экзотика, и курение само по себе мне противно. Кстати, я отлично

помню твои слова: “Держись подальше от всего, что вызывает привычку”.

Лекса вздохнула, но оставила меня в покое.

– Знаешь, – сказала она после некоторого молчания, – я скоро уезжаю.

Эти слова заинтересовали меня.

– Куда и зачем?

– В Африку в качестве волонтёра, буду искать своё озеро Чад, – ответила она и слегка

прикрыла глаза. – Он тоже поедет со мной. Я ещё не встречала таких, как он.

– И какой же он?

– Красивый, как Модильяни, гениальный, как Бунин, благородный, как…

– Ирландский сеттер, – прервала я её высокопарную речь.

Её лицо осветилось мягкой улыбкой.

– Я люблю его…– произнесла она. – Мы уже назначили день свадьбы.

Услышав эти слова, я встала с дивана. И это она, выслушивая мои рассказы о проблемах в

семье, говорила, что брак – искусственное изобретение человека, что он не нужен никому,

даже самой природе, которая не зря сделала мужчин такими полигамными. Всё это было

очень не похоже на неё, как и её завуалированный призыв к безропотной покорности.

– Это не ты. Не знаю, кто сейчас передо мной, но это не ты.

Лекса взглянула на меня с удивлённым испугом.

– Сестрёнка, милая, о чём ты говоришь? Пожалуйста, не уходи. Останься!

Я вцепилась глазами в её лицо – оно и вправду стало казаться мне чужим, незнакомым…В

голову пришла мысль: что если это не Лекса, а одна из тех, кто затеял со мной эту игру? Но я

постаралась быстро отогнать от себя такую догадку – это казалось слишком алогичным и

невероятным.

Обежав глазами клуб и не найдя в нём ни одного парня, который хотя бы отдалённо

напоминал Андрея, я развернулась и, не отвечая на недоумевающие вопросы Лексы,

отправилась обратно на выход. Мне было трудно продолжать этот разговор из-за не

полностью развеянного подозрения и острого разочарования: если это действительно была

она, а не очередная шутка Города, то между нами не осталось практически ничего общего.

Когда-то я была почти готова назвать её родственной душой, и очень трепетно относилась к

нашей дружбе, ведь мне было хорошо известно, как легко можно пройти мимо своего

человека, не заметив этого. Несколько лет назад со мной произошло нечто подобное.

Первое время после переезда в столицу я навещала свой подмосковный город, где у меня

оставались друзья детства, с которыми, как мне тогда казалось, нас связывало множество

вещей. Так однажды, сидя на пыльном колесе в гараже знакомых и слушая репетицию

начинающей молодой группы, я узнала о его смерти. В моём маленьком городе его знали

многие, и я не была исключением, однако я никогда не следила за его творчеством. Мне

было лишь известно, что он музыкант и лидер талантливой рок-группы, которая уже

покоряет Москву и начинает выходить на высокий профессиональный уровень. Я помню,

как первый раз увидела его на сцене – тогда в городе был праздник, и выступало множество

коллективов, но мне запомнился только светловолосый парень с приятной задорной

улыбкой. Наверно, будь я старше, я бы почувствовала какое-то родство, невероятную

близость, словно наши души сотканы из одной материи. Но в то время я была ещё

двенадцатилетней девчонкой с надувной палицей в руках, которой потом в шутку избила его,

когда он подошёл с друзьями знакомиться к старшим девушкам из нашей большой и

разношёрстной компании – в те годы у меня было много друзей и я, несмотря на некоторую

природную замкнутость, без труда заводила их. Затем мне неоднократно доводилось

слышать его песни с плееров знакомых, однако всё это происходило невзначай, и я никогда в

них особо не вслушивалась. Когда я узнала о его неожиданной и ранней смерти, я испытала

лишь лёгкую грусть. Гораздо позже, я стала думать о его уходе с сожалением и даже

некоторой досадой на себя, на свои невнимательные глаза с повязкой близорукой юности…

Однажды ночью, роясь в сети, я совершенно случайно набрела на сайт его группы и,

наконец, по-настоящему смогла услышать его. Тогда со мной уже не было брата, не было

друзей детства, не было поездок в родной город, больше не было ничего, но в могильной

пустоте ночи существовал его голос, и он говорил со мной. Он напомнил мне о том дне,

когда мы в первый и единственный раз обменялись словами – это случилось за несколько

недель до трагической случайности, хладнокровно забравшей его жизнь. В очередной раз

навещая старых друзей, я получила от них приглашение на любительский концерт гаражных

групп, где они должны были выступать. Помню, мы шумно вели себя за кулисами: я спорила

с другом из-за текста песни, которую их группа готовилась исполнять, и предлагала свой

вариант припева; в конечном итоге меня заставили пропеть предложенные строки, чтобы

друзья смогли точно решить, что же им больше подходит. Закончив петь, я столкнулась с

его взглядом. Он не должен был выступать на этом концерте, и, скорее всего, пришёл, чтобы

просто поддержать начинающих музыкантов – вот что за мысли в тот момент были у меня в

голове. Наверно, тогда я вполне могла почувствовать что-то, хотя бы неуловимую догадку,

созвучие…Сейчас, зная его песни и стихи, красоту и глубину его внутреннего мира, я

немного виню себя за то, что не видела этого.

– Как называется ваша группа? – спросил он меня, заметив, что я поспешно отвожу глаза.

– К счастью, она не моя, – словно отмахнувшись от него, пошутила я.

Спроси он ещё что-нибудь, мне было не услышать: громкий смех и возмущённые возгласы

друзей поглотили меня. В больших мегаполисах люди несутся мимо друг друга, не

запоминая лиц и голосов, и я точно также пролетела мимо него в своём крошечном городе, а

могла бы стать ему хорошей знакомой, могла поддержать его, разделить интересы, осесть

маленькой звёздочкой на его ресницы, чему-то научить, чему-то научиться у него…Но всё

сложилось как сложилось. Я была ещё слишком юной, а он был настоящим поэтом, который

знал, что умрёт молодым. Изменить всё равно ничего было нельзя, зато со мной остались его

стихи и тот умный, немного печальный взгляд.

Проходя мимо раздевалки, я, поддавшись уже почти автоматической привычке,

остановилась у длинного ряда зеркал, который тянулся до конца стены, напоминая комнату

смеха в парке аттракционов. Сначала я не заметила ничего особенного, но немного погодя

моё внимание привлёк необычный блеск одного из зеркал. Через несколько секунд в нём

возникло моё новое отражение, оно отличалось от первого – на меня смотрели жестокие и

злые глаза. Мой двойник был одет в другую одежду и не повторял моих движений. Я

медленно попятилась назад, но не могла оторваться от непонятного зрелища. Вскоре все

зеркала наполнились моими отражениями, совершенно не похожими друг на друга, но всё-

таки моими. Они жили своей собственной жизнью: одни весело смеялись, другие ядовито

улыбались, плакали, колотили руками по стёклам, кричали, кого-то проклинали и

ненавидели, кого-то боготворили и одновременно презирали…Наверно, если в этом городе

кто-то сходит с ума, безумие приходит примерно так. Хотелось убежать, но это было

невозможно – тело не слушалось меня, заставляя стоять и вздрагивать от осознания

собственной беззащитности, страха и омерзения. Однако что-то я всё-таки могла сделать,

чтобы уничтожить эту давящую на сознание картину – в моей куртке по-прежнему лежал

пистолет, который дал мне Гром. Тяжёлое и холодное оружие, которое нащупала дрожащая

рука, казалось мне единственным спасением. Едва я достала его, мои зеркальные сёстры

замерли и устремили свои взгляды прямо на меня: некоторые из них смотрели с усмешкой и

вызовом, некоторые были испуганы. Спустя мгновение все они упали к моим ногам,

разлетевшись на мелкие блестящие кусочки.

Грохот от выстрелов заложил мне уши, но уже через минуту до меня донеслись громкие

возгласы встревоженных людей, которые стали торопливо покидать раздевалку, с опаской

глядя на меня. Пока им нечего было бояться – рассудок снова одержал верх над Городом.

Медленно опустив руку, я убрала пистолет, и уже собиралась покинуть клуб вслед за

напуганными посетителями, когда заметила небольшую деревянную дверь в начале стены,

где ещё недавно находилось широкое прямоугольное зеркало. Осознав, что это может быть,

я стремительно кинулась к ней. Именно в этом месте когда-то погиб мальчик, а значит, этот

странный замаскированный вход вполне мог вести к развязке моих долгих и запутанных

поисков.

У двери не оказалось ручки и, судя по всему, она открывалась только изнутри. Аккуратно,

помня о неприятном случае своего падения в “затектурье”, я надавила на неё плечом. Она не

поддалась. Поняв, что дверь заперта, я решилась надавить сильнее – это было тщетно.

Однако сдаваться так просто не входило в мои планы: не жалея рук, я принялась неукротимо

колотить в неё, абсурдно уверенная в том, что моё упорство непременно будет

вознаграждено и кто-то, наконец, впустит меня туда. Этого не произошло, но я заметила то,

что, безусловно, должно было помочь мне – в самом низу двери находилось небольшое

отверстие, приглядевшись к которому, мне захотелось кричать от радости: оно представляло

собой точную копию камеи, которую дала мне Мелодия. Поспешно отколов украшение от

платья, я приложила его к нему. Следующие несколько секунд пронеслись в

электросудорожном волнении, а затем, протяжно скрипнув, дверь медленно приоткрылась.

Принимая это приглашение, с выпрыгивающим из груди сердцем я вошла внутрь. Там моему

взгляду открылась небольшая сумрачная комната с низким потолком, занавешенными

окнами и ветхой пыльной мебелью. Где-то в этом полумраке таились мои сакральные

ответы, и мне нужно было отыскать их во что бы то ни стало. Остановившись в середине

комнаты у смятой кровати, бельё на которой больше походило на груду мусора, я внезапно

услышала за спиной детский голос, звучавший медленно и как будто издалека.

– Я так долго ждал тебя. Хорошо, что ты пришла.

Сначала мне не удалось никого увидеть, но, присмотревшись, я заметила силуэт ребёнка в

тёмном углу комнаты, который через миг двинулся мне навстречу. Предо мной предстал тот

самый мальчик из района вампиров. От волнения, неимоверного избытка эмоций и мыслей у

меня подкосились ноги, и я опустилась на маленькую тумбочку, стоящую у книжного

шкафа. Пока рассудок готовил вопросы, мои глаза внимательно изучали мальчика: на нём

по-прежнему была грязно-белая пижама, светлые волосы выглядели спутанными и лезли в

глаза, которые на его худом анемичном лице казались невозможно огромными.

– Ты поможешь мне?

Мой первый вопрос прозвучал испуганно и почти с мольбой.

– Возможно, – ответил он и присел на кровать напротив меня. – Что я могу для тебя сделать?

Если вспомнить игру, то этот ребёнок был мёртв. Я почти не сомневалась, что мне довелось

беседовать с призраком, который мог сказать, как спасти город и, наконец, закончить эту

жестокую игру. Мальчик являлся моей последней надеждой, и от этого было так страшно

говорить с ним, осознавая, что он может уничтожить её.

– Мне нужно знать, кто убил тебя, и кому требуется отомстить за это. Я хочу спасти город.

Ответ мальчика потряс меня.

– Моя смерть была мучительна и безобразна, но я не хочу мести. Она ослепит, но не

уменьшит зла. Разве тебе самой хочется мстить себе?

Несколько секунд я обдумывала его слова, но не смогла ничего понять.

– Меня тут не было, когда тебя убили, и я в этом никак не замешана. Ты говоришь, что не

хочешь мести, тогда что мне нужно делать? Как снять проклятие? Мне нужен ответ прямо

сейчас, пока вампиры окончательно не разрушили город.

– Сложно даже представить, что одно время между ними и людьми не было никаких

столкновений, – ответил мальчик, явно игнорируя мои слова.

– Так какмне следует поступить? – настойчиво повторила я свой вопрос.

– Всё зависит от тебя. Здесь я не могу ничего тебе советовать, – уверено и спокойно, как

опытный санитар морга вскрывает холодное тело, произнёс мальчик.

Он встал и, посмотрев на меня отстранённым взглядом, направился в тёмный конец комнаты,

откуда и вышел ко мне.

– Но ведь я нашла тебя. Пора прекратить эту игру! – закричала я, чувствуя, что мои опасения

начинают сбываться.

Этого не должно было случиться. Конечно, у меня было тягостное предположение, и, тем не

менее, всё должно было сложиться иначе. Вскочив, я попыталась остановить мальчика, но

увидела, как его полупрозрачное тело исчезает в стене. Он просто ушёл, легко и безжалостно

ускользнул, сбросив телесность и оставив меня захлёбываться в пустоте. Я долго стояла в

углу комнаты, осознавая, что мой длинный и дьявольски запутанный лабиринт завёл меня в

тупик. Всё было кончено. Потом из моей груди вырвался дикий безудержный смех, который,

если верить психологам, является защитой сознания от страха и различных расстройств. В

моём случае он явно был жалок – ничто уже не могло спасти меня. Пришло время признать –

мне навечно суждено остаться в этом мире, хотя, учитывая обстановку в городе, словно

“навечно” тут было лишнее. Моя новая реальность, наконец, дождалась, когда я пойму, что

мне некуда бежать и приму её. Был ещё туманный выход, но если верить словам Ветра, то

это ничего не изменит, а в ходе текущих событий он и вовсе казался бессмысленным. Мне

предстояло погибнуть или сойти с ума в этом городе без названия, как и всем его

обитателям, которых до этого я считала глупыми дрессированными мышками, в какой-то

мере заслужившими свою участь из-за собственной слабости и неспособности на борьбу. И

всё-таки во мне ещё были силы на прощальное сопротивление: я решила, перед тем, как

Город вместе с вампирами подпишут мне свой приговор, попытаться спасти их – таких же

обречённых, как и я. Это было моё неожиданное и удивительно твёрдое решение. Именно с

такими мыслями и намерениями я отправилась на центральную площадь.

Уже заметно стемнело. На дорогах, вопреки обыкновенному, было полно машин. Они

неслись на бешеных скоростях в тщетных попытках спасти своих владельцев от нависшей

опасности. Это напомнило мне движение в моём городе. Я любила ходить пешком и

ненавидела московские дороги, где среди летящих железных убийц беззащитному пешеходу

не было места. Порой мне казалось, что машины изобрели вовсе не для облегчения

человеческих жизней, а чтобы их отнимать друг у друга, а также у никому ненужных

животных, которым не хватает ума держаться от них подальше. Несколько раз меня едва не

сбивали на скоростных трассах, которые с каждым годом становятся только быстрее и всё

больше поедают зелёные оазисы городов. Не спорю, это происходило в основном из-за моей

природной отрешённости, рассеянной задумчивости, но от этого всё переживалось ещё

острее – словно город хотел сказать мне: “Раз ты такое странное существо и не похожа на

моих пулемётных роботов, спешащих урвать себе кусок пожирнее на неминуемом пути к

смерти, то тебе совершенно нечего делать в моих суровых джунглях – разве что стать чьей-

то лёгкой добычей”.

Шумные встревоженные голоса стали долетать до меня ещё за сотни метров до площади.

Занервничав, я ускорила шаг и вскоре была уже на месте, рассматривая грядущее поле боя.

Площадь была разделена небольшой деревянной сценой, предназначенной для проведения

концертов и театральных мероприятий, на которой теперь расположились несколько

вампиров, чтобы использовать её как трибуну. За ней толпились перепуганные люди,

вероятно, самовольно перешедшие на их сторону. Боевые действия ещё не начались, но от

собравшихся перед сценой людей, вооружённых самым различным оружием, я узнала, что

вампиры уничтожили первых смельчаков, которые, не дождавшись, когда те объявят о

начале переговоров, покинули ограждение и осмелились подойти к ним со своими

просьбами и вопросами. Я попыталась отыскать в толпе Доктора и его команду, поскольку,

скорее всего, надежды можно было возлагать лишь на этих людей. С этой целью, не увидев

их вокруг себя, я стала продвигаться вперёд к ограждению. Как ни странно, мне не было

страшно – даже, наоборот, меня подбадривало уверенное и сильное воодушевление, впервые

пришедшее ко мне за долгое время.

Подойдя к ограждению, я стала свидетельницей отвратительного зрелища: у самой сцены в

серебристом платье из тонкого муслина невысоко от земли кружилась Радуга, покрывая

поцелуями и грызя, как уайльдовская Саломея, чью-то изуродованную голову. Маленькая

хищница научилась не только убивать, но и получать от этого извращённое удовольствие.