Текст книги "Город Дождя"

Автор книги: Нина Пунтус

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

парке. Как сильно она изменилась. Возможно, она впервые за долгое время чувствовала себя

такой властной, способной защитить себя от грязных лап деспотичного и жестокого города,

отомстить за унижения и свои оплёванные растоптанные мечты. Как ни странно, но я

впервые подумала о ней как о живом человеке. Я увидела маленькую беззащитную девочку,

раздавленную грубой и похотливой жестокостью, которая беспощадно навалилась на её

хрупкое чистое тело всей своей отвратительной смердящей тяжестью. Её отчим был

настоящим монстром, я в этом уверена; по своей сути Радуга не была кровожадна, а до

своего обращения была доброй девушкой и никогда не проявляла вспышек агрессии, но

теперь ей хочется отомстить за все причинённые ей страдания, месть стала её жизненной

целью, и только она может принести ей удовлетворение. Я в этом не сомневаюсь.

– О чём ты говоришь, милая, – сказал Мир, играясь с её блестящим локоном, – наша

гуманистка трепещет даже от одной мысли о насилии. Разве она может по достоинству

оценить наши забавы?

– Это бессмысленно, – твёрдо произнесла я. – Оставив после себя сожжённый дотла город,

вы ничего не добьётесь. Ваша разрушительная энергия не принесёт вам ничего, кроме

пустоты и собственной гибели.

Сказав это, я осеклась: похожие слова внушал мне Саша. Он говорил, что я чёрствая, что,

закрывшись от любви, я всю свою нерастраченную созидательную энергию превратила в

разрушительную силу, направила её на умирание, запрограммировав себя на смерть.

Говорил, что моя сублимация бесплодна и ни к чему не приведёт.

– Интересно, тогда, решив умереть, ты думала также? – вторгся в разговор Ветер.

Я не ожидала подобного вопроса, поэтому не сразу нашла, что сказать. Зачем он спросил

это? Конечно, я так не думала и не желала пустоты. Или всё-таки желала? Нет. Скорее всего,

нет, однако ничто во мне не противилось ей. Помимо страха смерти у меня был ещё один

страх, который был сильнее первого – я боялась, что моему братику может быть плохо и

одиноко там, где он оказался. Конечно, я допускала мысль, что его вообще может уже нигде

не быть, но пустота меня не пугала.

– Твой вопрос не к месту, – ответила я, посмотрев на Ветра недовольным взглядом.

С одной стороны, я радовалась тому, что он до сих пор не уехал на своём мотоцикле, не

исчез через несколько минут после нашего разговора, как он любил это делать, что он,

наконец, признался мне в истинных мотивах своих поступков. Но, с другой стороны, ему

трудно доверять, и я не могу быть уверена в том, что он не плетёт для меня искусную

паутину, желая заманить туда мой разум, пустить в него свой ядовитый сок и растворить его

без остатка. В сущности, никому здесь нельзя верить, но выбора у меня нет.

– Ну и каков он? – шепнула Радуга, хитро подмигнув мне.

Мне было хорошо понятно, о чём она спрашивает, но что-либо растолковывать ей у меня не

было желания, поэтому я позволила ей думать всё, что угодно.

– Скорее холодный псевдоромантик, – ответила я.

Это слово я почерпнула из её монолога, когда Радуге однажды вздумалось поведать мне о

своих клиентах: “Есть те, которые хотят лишь опытную и умелую со всех сторон женщину –

это обычные озабоченные кретины, – рассказывала она. – Есть те, кому нужна только

девственная и робкая девушка, – при этом она, быстро пощипав себя за щёки, чтобы вызвать

стыдливый румянец, опустила глаза в пол, – это тоже обычные закомплексованные

придурки. Правда, пожалуй, они гораздо хуже первых. Есть просто извращенцы, а есть

псевдоромантики – их я просто не выношу. Это те, что снимают тебя только для того, чтобы

рассказать о своей нелёгкой жизни, любовных неудачах, просто поделиться планами на

будущее. Им от тебя как будто ничего не нужно – только чтобы слушала. Просто

невыносимо. Сидишь и ждёшь как дура, когда его кукурузина, наконец, созреет”. Сказанное

мной раззадорило Радугу.

– Котик, я хочу, чтобы ты покатал меня, – сказала она Ветру, медленно проведя пальцем по

его руке. – Ты ведь исполнишь мою маленькую просьбу? Обещаю, я буду хорошей девочкой.

Мне казалось, он ограничится каким-нибудь колким ответом или просто проигнорирует

Радугу, но никак не предвидела, что он позволит ей забраться на свой мотоцикл и умчится с

ней прочь, оставив меня озадаченно смотреть им вслед. Затем на смену удивлению пришла

досада – я так и не успела выяснить у него, будет ли он дальше помогать мне и, что самое

главное, могу ли вообще рассчитывать на какое-то спасение.

– Не думаю, что они скоро вернутся, – сказал Мир, подойдя ко мне.

Я посмотрела на него с подозрением.

– Почему ты говоришь со мной, словно мы друзья? Сказать по правде, я думала, что наша

следующая встреча станет кровопролитной.

– Я тоже так думал, – ответил он, осторожно взяв мою руку, как будто опасаясь спугнуть, –

но Радуга убедила меня дать тебе шанс. Из-за ничтожной группы самонадеянных

кроманьонцев, которые осмелились напасть на нас тогда, я не успел показать тебе древние

писания нашего рода. Можешь мне не верить, но там говорится о тебе. Ты сыграешь важную

роль в грядущей битве с горожанами, и это произойдёт совсем скоро.

Его слова представлялись мне полным бредом, но всё-таки они напугали меня, словно мне

только что поручили ответственное и непосильное задание, от которого у меня не было

возможности отказаться.

– Если я и буду играть какую-то роль, то только в собственной пьесе!

Одёрнув руку, я отвернулась от него и пошла своей дорогой. Он не попытался остановить

меня, позволив мне спокойно спуститься вниз по безлюдной улице и исчезнуть за углом

переулка. Там, остановившись у толстой рекламной тумбы, я стала бесцельно разглядывать

сырые, оборванные листовки. Я снова не знала, куда мне идти, поэтому решила пустить всё

на самотёк, забыть о последних событиях и совершить свою обычную разведочную прогулку

по городу. В основном все объявления были об исчезновении людей, внезапно пропавших

без вести, но среди них встречались и те, где разыскивались домашние питомцы. Все они

были наполнены отчаяньем и болью.

– Они думают, что кого-то найдут, – услышала я за собой хриплый мужской голос. –

Глупцы!

На асфальте недалеко от меня в грязной рваной одежде, с торчащей бутылкой из кармана,

сидел немолодой мужчина, судя по всему бомж. Он пытался закурить, но ветер упорно гасил

его спичку, попутно срывая с тумбы некоторые пожелтевшие листки и разбрасывая их по

сырой мостовой. Я хотела проигнорировать его и пойти дальше, но вдруг поняла, что знаю

этого мужчину.

– Туман, что вы тут делаете? – спросила я, подойдя к нему. – Не сидите здесь, вы

простынете.

Он поднял голову и посмотрел на меня отрешённым взглядом, на его лице виднелись свежие

шрамы.

– Я думала, что навсегда потеряла вас в том туннеле. Что с вами произошло?

– Пошла прочь, гиена! – крикнул он, агрессивно поддавшись вперёд. – Тебе меня не найти!

Думаешь, выследила меня? Чёрта с два! Никого вы не найдёте! Глупцы, чёртовы глупцы!

Это не было действием алкоголя, он лишился рассудка. Город съел его душу. Неужели со

мной может случиться подобное? Страшно думать об этом. Я с грустью посмотрела на него

и направилась дальше; не придерживаясь никакого маршрута, просто шла вперёд, пока ноги

не вывели меня к берегу.

Спустившись к реке, я остановилась и всей грудью вдохнула дремлющий осенний воздух.

Это немного успокоило меня. Где-то вдалеке слышалось прерывистое уханье совы, вероятно,

она только вернулась с ночной охоты и готовилась ко сну. Рассветало, хотя всё ещё было

довольно темно. Чёрный лес, наполняя своими колдовскими ветрами, тайнами и страхами

мутное подводное царство, отражался в водяной глади журчащей реки, по которой плавно

скользило множество огней. Приглядевшись, я поняла, что это зажжённые свечи. Этот

невероятно красивый вид вызвал в моей душе щемящее, но очень сладостное чувство. Я

спустилась ниже и подняла одну из плавучих свечей, прибившуюся к берегу. Её тепло

согрело мои ладони, и я улыбнулась непонятно чему. Потом, наклонившись, чтобы вернуть

свечу обратно, я на секунду оцепенела – мне показалось, что я увидела Андрея, но это было

лишь моё отражение. Я выронила свечу, и она погасла, упав в воду. Мне снова стало

тоскливо, и я направилась дальше вдоль берега навстречу плывущим огненным цветам.

Вскоре до меня донеслось чьё-то красивое шёлковое пение, и я устремилась на этот нежный

неземной голос, который, казалось, мог принадлежать лишь какой-нибудь загадочной речной

нимфе. Однако на берегу реки я увидела знакомую рыжеволосую девушку в старинном

тёмно-зелёном платье с длинными рукавами, искусно расшитыми тонкими золотистыми

нитями. Это была Мелодия. Она сидела на большом камне, а вокруг неё лежали синие свечи

в виде восковых цветов, которые она, зажигая, заботливо спускала на воду, не прерывая

своей магической песни. Какое-то время я наблюдала за ней, стараясь разобрать слова, но

потом, подойдя ближе, поняла, что она пела на французском, которым я вообще не владела,

если не считать нескольких слов: bonjour, merci и je t'aime. Звучание последних слов, как мне

показалось, я уловила в её трогательной минорной песне. Под моими ногами негромко

треснула сухая веточка, но чуткий слух Мелодии уловил этот шум, и она стремительно

обернулась ко мне, как встревоженная лисица, сверкнув пламенной копной волнистых волос.

Но, увидев безобидного нарушителя своего одиночества, она успокоилась и одарила меня

светлой улыбкой.

– Мелодия, я влюбилась в ваш голос, – сказала я, приблизившись. – О чём эта песня?

– Благодарю вас, Иллюзия, – ответила она, жестом приглашая меня опуститься рядом с ней.

– Это древняя песня о молодой девушке, которая утратила своего возлюбленного: его

корабль однажды не вернулся из моря, но, несмотря ни на что, она каждый вечер приходит к

берегу и ждёт любимого до рассвета, устремляет свой взгляд к далёкому горизонту и зовёт

его по имени.

Когда я подошла и присела напротив неё, она молча протянула мне спички, и я

присоединилась к её красивому, хотя и немного странному занятию.

– Зачем вы делаете это? – спросила я, чиркнув спичкой.

Мелодия посмотрела на меня с удивлением.

– А как тогда пропавшие в шторм отыщут путь домой? – сказала она.

Я ничего не ответила ей, желая сохранить в нашем разговоре хотя бы крупицу реальности.

Конечно, она была далеко не самой адекватной обитательницей Города, но мне нравилось её

общество, нравилось то, что я видела в её умиротворённых травяных глазах, хотя и не могла

сказать, что именно мне там чудилось. Однако в ней самой, очевидно, скрывалась какая-то

неразгаданная тайна или пока что невидимая значимая деталь. Ветер познакомил меня с ней,

и Мелодия отчего-то боялась его – я хорошо это помнила, поэтому осторожно попыталась

выведать у неё какую-нибудь новую информацию, но она была непреклонна, и наотрез

отказалась говорить о нём. Я разочарованно вздохнула, подумав о том, что, наверно, пора

переставать задавать вопросы. На самом деле, куда я стремлюсь? Я даже слабо представляю,

как могу что-то исправить. Возможно, уже слишком поздно. Хотелось бы мне вернуть всё

назад? Этот вопрос я так часто задаю себе здесь, но всё ещё не знаю ответа. В одном я

уверена точно – там всё будет по-прежнему. Иногда я думаю о том, что сейчас делают

близкие или далёкие мне люди, с которыми судьбою или волею случая меня сталкивала

жизнь. Я вижу маму в пустынной квартире, сидящую у телевизора, по которому идёт какой-

то дешёвый, нереальный и притянутый за уши сериал про любовь; она не сводит

напряжённых глаз с экрана и нервно гладит нашу своенравную диковатую кошку, готовую

вцепиться ей в руку в любой момент. Я вижу уставшего отца в ювелирном магазине с его

ухоженной любовницей, чей опытный женский взгляд придирчиво блуждает по роскошным

бриллиантам, сверкающим холодным блеском. Я вижу Вадима в кругу беспечных

прожигателей жизни в обнимку с двумя длинноногими глянцевыми красотками, которые

словно сошли с обложек самых модных журналов; он говорит, что никогда не заведёт детей,

этих бесполезных мешающих спиногрызов, что нужно жить лишь для себя и собственного

удовольствия. Я вижу сосредоточенного и вдохновлённого Ясю, который склонился над

холстом в своей мастерской, рисуя чудесную фею на лепестке водяной лилии; иногда он

отрывается от своего занятия, откладывая кисть, чтобы резко и грубо приказать этой фее,

замерзающей в углу комнаты, не двигаться. Я вижу Сашу, который стоит у моего надгробья,

и больше не хочу ничего представлять…

– Вы о чём-то задумались? – спросила меня Мелодия, увидев, что я застыла с восковой розой

в руках.

– Да так, пустяки, – произнесла я, желая поскорее забыть свои невесёлые мысли.

Мой взгляд упал на оригинальную винтажную камею, приколотую к груди Мелодии: на ней

была изображена дриада с крыльями бабочки, сидящая на ветке цветущего дерева, в её

длинные густо-зелёные волосы были вплетены белоснежные цветы; она улыбалась, глядя

куда-то вверх, а на её миловидное полудетское лицо падали яркие лучи весеннего солнца.

– Вам нравится? – спросила Мелодия, увидев, куда я смотрю.

Я кивнула, и она сразу, не задумываясь, отколола свою прекрасную камею от платья.

– Тогда берите, – радостно сказала она, протянув её мне. – Я хочу сделать вам этот подарок.

Как только я приняла украшение, то поняла, что мой внешний облик изменился. Теперь мне

на плечи падали длинные рыжие кудри, а мою шею обвивал лёгкий шёлковый шарф, он

спускался на коричневый лиф короткого двухцветного платья, который затем резко

переходил в золотистую облегающую юбку. Я наклонилась и заглянула в блестящие воды

реки, но ничего ужасающего, к своей радости, там не заметила.

– Спасибо, – сказала я Мелодии, глядя на камею, лежащую у меня на ладони. – Жаль, что

мне нечего подарить вам в ответ.

Она улыбнулась.

– Не переживайте об этом – наше общение для меня дороже и красивей всяких украшений, –

сказала она, – ведь истинное значение имеет лишь содержание книги, а не её изящные

виньетки, как бы хороши они не были.

Мелодия взяла свечу, желая продолжить своё занятие, но ею резко завладело непонятное

волнение, она встала и начала оглядываться по сторонам, словно почувствовав что-то

нехорошее. Когда я поднялась вслед за ней и вопросительно посмотрела на встревоженную

девушку, Мелодия, крепко сжав мою руку, в которой была камея, быстро прошептала мне:

– Прошу вас, бережно храните мой подарок. Сейчас мне нужно немедленно уходить отсюда,

но я уверена, что мы ещё когда-нибудь встретимся с вами. Не забывайте меня, Иллюзия!

Сказав это, она спрыгнула с камня и побежала вдоль берега к высоким деревьям, чьи

широкие ветви тяжело нависли над дрожащей водой.

– Подождите! – крикнула я, но Мелодия не остановилась.

Я с недоумением смотрела ей вслед, пока она не скрылась из виду, затерявшись в

прибрежных зарослях. Отбросив мысль, чтобы последовать за ней, я снова опустилась на

булыжник и, приколов камею к платью, стала анализировать случившееся. Перед тем, как

внезапно сбежать, Мелодия попросила меня беречь свой подарок, но мне оставалось только

гадать о том, почему она так сказала, и что напугало её. Как бы там ни было, над последним

мне пришлось думать недолго – вскоре, ощутив чьё-то присутствие и подняв глаза, я увидела

недалеко от себя, на ближайшем холме того, кто нарушил наш разговор, спугнув мою

собеседницу. Судя по всему, он уже следил за мной какое-то время.

Глава 17

Мы пожираем ближнего, стремясь

Одни – нажиться, а другие – выжить.

Мне тяжко с вами, бывшие Людьми!

Но тяжесть одиночества – не легче.

Мы так жестоко изменяли мир…

И он теперь – в отместку – нас калечит!

Николай Колычев

– Всё вьёшься надо мной, – сказала я шутя.

– Вижу, ты почти готова, – произнёс Ветер, когда я поднялась к нему на холм.

Он по-прежнему был на мотоцикле, хотя Радуги с ним не было.

– Готова к чему? – спросила я, очищая испачканный каблук о пожелтевшую траву.

Ветер внимательно изучал меня.

– К вампирской вечеринке, – произнёс он спустя несколько секунд. – Сегодня вечером они

приглашают всех на центральную площадь, особое предпочтение отдаётся беззащитным

горожанам, готовым поделиться с ними своей вкусной кровью.

Я нахмурилась, поняв, что он говорит о грядущей битве. Выходит, она состоится совсем

скоро, и в Городе что-то навсегда изменится. Трудно было увидеть в предстоящих событиях

какие-то положительные стороны, однако от меня ничего не зависело. Мир пытался убедить

меня в обратном, но мне даже не хочется допускать этой мысли, и я уже решила пустить всё

на самотёк.

– Меня там не будет, – сказала я. – Это чужая война. Пусть хоть все поубивают друг друга,

но я не собираюсь участвовать в этом безумии. У меня есть более важные дела.

– В самом деле?

Возможно, мне показалось, но я почти уверена, что на мгновение в его глазах мелькнуло

разочарование.

– Например, найти мальчика, которого я недавно встретила в районе вампиров. Кстати, не

желаешь помочь мне в этом?

– Нет, у меня тоже есть более важные дела, – ответил Ветер и, помолчав немного, добавил. –

Когда-то твой разум сказал тебе: “Если действительность такова – к чёрту такую

реальность!” Так вот, будь уверена – здесь выкинуть что-нибудь подобное не получится.

В его космически-чёрных глазах сверкал хладнокровный лёд, как и в первый день нашей

встречи. Я поймала в воздухе летевший листик клёна. В моей руке он, маленький и

вишнёвокрасный, выглядел таким беспомощным, таким живым, как чьё-то пульсирующее

оголённое сердце.

– Плохой из тебя помощник, – вздохнула я. – Для чего ты тогда вообще приехал?

Его взгляд упал на подаренную мне камею, и он чему-то улыбнулся про себя.

– Хотел выступить в роли доброй тётушки-феи и подготовить тебя к сегодняшнему балу, но

раз ты не собираешься идти туда, то, думаю, мне пора.

Ударив ногой по педали, он завёл мотоцикл.

– Постой! – я подбежала и схватила его за руку. – Мне так важно быть там? Почему?

– Я не говорил, что это важно, – ответил он. – Возможно, тебе и не стоит там появляться.

Были в его глазах и ещё какие-то слова, но он их не произнёс. Что он хотел сказать всем

этим? Если я раньше находила поведение и намёки Ветра странными, то за последнее время

вообще перестала его понимать. Теперь мне самой предстоит решать, идти ли на

центральную площадь, или сделать, как я планировала. Предстоящее решение пугает меня,

однако я сама точно не понимаю, чего боюсь. Интересно, как Ветер себе это представлял? Я

прихожу на площадь в разгар дьявольской бойни, одним лёгким жестом призываю всех к

тишине, с жаром читаю пафосную назидательную проповедь и вуаля – вампиры,

расчувствовавшись, падают на колени и клянутся людям отныне жить с ними только в мире

и согласии. В сущности, погибнуть в схватке или стать вампиром уже не кажется мне чем-то

критичным – я действительно сильно устала от всего, что творится со мной. Не собираюсь

сдаваться, но вдохновения на борьбу с Городом у меня почти не осталось. Пусть всё будет,

как будет. Не выхожу из игры, но включаю автоматическое движение.

– Если тебе нечем помочь, то хотя бы отвези меня до общежития, – сказала я недовольным

тоном.

– Садись, – равнодушно отозвался Ветер.

Стылый поток утреннего воздуха ударил мне в спину. Я почувствовала, что между нами

оборвалась связующая нить. Это почти не расстроило меня: так или иначе, я не сильно на

него рассчитывала… Даже если это вовсе не так – подобные мысли немного утешают.

Когда Ветер довёз меня до подъезда, я вспомнила, что ещё хотела узнать у него.

– Зачем ты уехал с Радугой? – спросила я, спрыгнув с мотоцикла.

– Эта сказочница умеет развеселить, не то, что ты, – ответил он и усмехнулся, – А ты что

ревнуешь? К слову сказать, тебе почта, – произнёс он прежде, чем я успела ответить на его

глупую шутку.

Ветер слез с мотоцикла и, достав из кармана несколько свёрнутых листков, исписанных от

руки чёрной гелиевой ручкой, протянул их мне.

– Что это?

– Очевидно, её каракули, – произнёс он и посмотрел на меня серьёзным взглядом. – Нам

пора попрощаться, Дождинка. Хочу признаться, с тобой было не так уж скучно.

– Мы что больше не встретимся? – взволнованно спросила я.

Ещё несколько секунд назад я была совершенно спокойна, а теперь внутри всё трепетало и

разрывалось. Я не хотела с ним расставаться. Этому не просто было отыскать причину, но

мысль об этом вызывала во мне настоящую бурю. Он ничего не произнёс, и всё же мне был

ясен ответ.

– Почему ты бросаешь меня сейчас? – спросила я дрожащим голосом.

По лицу, смешиваясь с пронзительными каплями дождя, текли слёзы, но я уже не могла

успокоиться.

– Моя ненаглядная, я не твой парень, чтобы бросать тебя, – шутливо сказал он и слегка

коснулся моей влажной щеки – Мне льстят твои эмоции, но позволь дать тебе совет: не

пытайся искать меня.

Я упрямо затрясла головой и порывисто обняла его, так сильно прижалась к нему, словно это

могло удержать его. Ветер не отстранился, но ничего не произнёс, а вскоре я поняла, что

обнимаю только воздух.

Я растерянно оглянулась вокруг. Ближайшие дома, зевая жёлтыми корявыми ртами, стали

пробуждаться от своих кошмарных снов, на улицах появились люди, они проходили сквозь

меня, как безучастные призраки, иногда задевали плечами, заставляя двигаться в общем

потоке, чувствовать себя обычным серым жителем в ненастном городском пейзаже. Какое-то

время я стояла так на тротуаре, промокая и наполняясь ещё неизвестными мне чувствами,

потом развернулась и медленно побрела в подъезд своего общежития. Там я опустилась на

ступеньку пыльной лестницы и, найдя на ней небольшой осколок разбитого зеркала,

взглянула на своё отражение: припухшие губы, покрасневшие глаза, новый взгляд и

выражение лица, но это по-прежнему была я. Однако моё спокойствие было недолгим.

Вскоре на меня накатила ледяная волна ужаса – я почувствовала, что стала забывать. Мои

воспоминания стремительно исчезали, будто кто-то склонился над картиной моей жизни и

стал стирать всё подряд в бешеном темпе. Я не знала, как этому противиться, но решила не

сдаваться: стала цепляться за какие-то сцены из детства, стараясь укрыться в них, что-то

оттуда спасти, но все они торопливо исчезали и тонули во мраке. За мной словно гнались

профессиональные ищейки, натасканные на мой запах. Как можно было избавиться от этой

погони? Испуганный разум приказал мне затесаться в толпу, что я и попыталась сделать, но

это было не так просто. После нескольких неудач, мне, наконец, удалось отыскать отрывок

из какого-то ненастного дня, когда я шла по многолюдному вечернему бульвару, и

закрепиться в нём. Я попыталась как можно теснее влиться в это воспоминание, снова стать

одним целым с той девушкой, которая так была на меня похожа. Как только я почувствовала,

что мне удалось это, погоня прекратилась. Я устало закрыла глаза и медленно выдохнула. У

меня получилось – я помнила и отчётливо видела себя: вот я иду по осенней простуженной

улице, прислушиваясь к шелесту времени, протягиваю руки, хватаю воздух, ловлю в нём

идеи и мысли, иногда они сами попадают мне в глаза вместе с пылью и ветром: некоторые из

них прекрасны и душисты, как хрупкие подснежники, некоторые мусорны и отвратительны,

другие зловеще пусты. Все они просачиваются в мою кровь, текут по мне, преодолевая

извилистые пороги в упорном и бурном желании скорее выплеснуться наружу. Мои

подземные воды пугают меня: я каждый раз опасаюсь, что когда они вырвутся на свободу, я

не увижу родник, или увижу, но вода в нём будет отравлена. Поэтому я так боюсь поймать

слишком много страшных измызганных идей; я отвожу глаза от незнакомцев, прячусь за

тёмными зонтами и книгами, но всё же прислушиваюсь. Я очень хорошо умею слушать, если

позволяю себе делать это в полной мере – я могу услышать даже то, что только собирается

возникнуть в воздухе. По крайней мере, мне так кажется. Мой брат умер, с каждым днём у

меня все меньше друзей (я сама отдаляю их от себя), ещё есть хорошие знакомые, но и с

ними я чувствую себя пришельцем, вынужденным притворятся и скрывать своё истинное

лицо.

Постепенно ко мне снова пришло спокойствие. У меня в руке всё ещё были записи, которые

дал мне Ветер: дождь размыл их чернила, однако, текст можно было прочесть. На первой

странице были написаны лишь последние строки из хорошо известного мне 66-го сонета

Шекспира:

Все мерзостно, что вижу я вокруг,

Но как тебя покинуть, милый друг!

Я взяла другой лист и прочитала странное название: “Сказка о чернильной девочке”. В

следующий момент мои глаза пытливо заскользили по строкам: “Жила-была на тёмном

чердаке в пыльной коробке из-под конфет чернильная девочка. Звалась она так, потому что

очень любила рисовать чернилами. Давным-давно она была деревянной марионеткой и

выступала на детских праздниках вместе с другими куклами; ей это очень нравилось, но

однажды старый мастер, который выпилил её собственными руками, куда-то внезапно исчез,

и к ним в театр пришёл новый кукловод – своенравный и жестокий. Игра чернильной

девочки не пришлась ему по душе: недрогнувшей рукой он обрезал ей нити и выгнал

бедняжку на улицу. За всю свою небольшую кукольную жизнь она никогда не покидала

пределов театра, поэтому ей пришлось испытать много невзгод и ужасов, пока она искала

себе надёжный приют в большом суетливом городе, где на маленькое деревянное создание

некому было обратить внимание. Когда она пыталась с кем-нибудь заговорить, люди

твердили ей, ускоряя шаг: “Нельзя останавливаться, нужно бежать вперёд!”. Спросить,

почему они не могли хотя бы на минуту остановиться, чернильной девочке не удавалось –

крохотные ножки не могли никого догнать. Вот так, долго скитаясь по городским площадям

и проспектам, она постепенно научилась чувствовать, понимать природу людей, научилась

плакать и радоваться мелочам: шуршанию задорного осеннего листочка, игривому

весеннему ветерку, ласковому прикосновению пушистой снежинки, сиянию и теплу доброго

солнца, которое она стала считать своей матерью – иногда, протягивая к его лучам свои

короткие деревянные ручки, ей чудилось, что солнце улыбается ей своим круглым жёлтым

лицом и обнимает её в ответ, как родное и любимое дитя. Со временем у неё появилось

сердце. Девочка очень удивилась, когда однажды услышала странное биение в своей груди,

похожее на трепетание невесомой бабочки. Теперь, поранившись об острый гвоздик или при

неуклюжем падении, из её ран текла самая настоящая кровь, но люди всё равно не хотели

признавать её живой девочкой. Они говорили ей: “Настоящие дети играют со сверстниками,

а кровь твоя – всего лишь красный древесный сок”. Другие дети действительно считали, что

она не похожа на них и не хотели дружить с ней, а один злой мальчишка во дворе однажды

назвал её щепкой и, сильно толкнув, чуть не уронил девочку в разведённый костёр, которого

она боялась даже больше, чем дождя. Она не таила ни на кого обиды, но вскоре поняла, что

ей не место среди людей, как бы ей не хотелось быть на них похожей.

Как-то вечером она набрела на старый, но очень красивый дом, где в одиночестве жил

пожилой детский писатель. Он уже почти ослеп и не сочинял никаких сказок, но всё равно

каждый день до глубокой ночи просиживал в своём рабочем кабинете с пером в руках,

склонившись над чистым листом бумаги, и о чём-то грустно вздыхал. С любопытством

наблюдая за ним с улицы, девочка решила поселиться в его тихом спокойном доме. Она с

легкостью пролезла в узкую щёлку под массивной дверью с диковинным узором и проникла

внутрь. Так она стала жить там в небольшой коробке из-под шоколадных конфет, никому не

мешая и, в то же время, имея возможность наблюдать за людьми через разбитое стекло

своего высокого чердака. Ночью, когда писатель гасил все свечи и засыпал, она тихо

отодвигала картонную крышку и осторожно спускалась вниз по воздушной лестнице-

паутинке, которую сплёл для неё живущий по соседку паук. Еле слышно стуча маленькими

ножками в белых кружевных носочках, сплетённых тем же соседом (туфли из фольги она

всегда снимала – боялась разбудить хозяина дома), девочка спускалась по ветхим ступеням

длинной дубовой лестницы, освещённой лишь мягким светом серебряной луны. Затем она

юрко пробиралась из комнаты в комнату, пока не доходила до кабинета старого писателя:

тут надо было собраться с духом и приготовиться к привычному, но всё же пугающему

испытанию. Там, на роскошном, как трон, диване викторианской эпохи царствовал

огромный клыкастый зверь, который порой приоткрывал свой зелёный прозорливый глаз,

лениво потягивался и снова сворачивался клубком, делая вид, что ему нет дела до

происходящего вокруг, но девочка знала: этот хитрец, как всегда, дожидается её. Ей каждый

раз удавалось одурачить неуклюжего кота, хотя порой от их встреч у неё оставались

длинные глубокие царапины. На первый взгляд, могло показаться, что для неё это было

совсем безболезненно, но всё обстояло не так, по крайней мере, с того момента, как у

девочки появилось сердце. Когда самое опасное, наконец, было позади, и она забиралась на

исполинский широкий стол, куда коту было строжайше запрещено прыгать, девочка

ликовала. Теперь у неё была целая ночь, полная банка чернил и огромный лист белоснежной

бумаги, чтобы творить свои чернильные миры. Что она только не изображала! Ребёнок,

который бы случайно увидел её картины, непременно б испугался: мрачные розы сплетали

колючую изгородь перед величественным замком, где жил коварный тёмный маг, силуэт

таинственной женщины в цыганской юбке танцевал фламенко, рисуя веером грустную

историю дикой любви и разрушительной страсти, густая чаща леса протягивала свои

извивающие ветви навстречу одинокому всаднику, сбившемуся с пути, на священном

престоле в маске добродетели восседал лицемерный грешник с мёртвой пластмассовой

улыбкой, чёрное солнце всходило над водяной гладью бесформенной грязной кляксой и с

удивлением смотрело на тонущие под ним корабли, чья-то огромная рука сжимала земной

шар, впиваясь в него острыми когтями. Вряд ли бы нашёлся кто-то, способный точно

сказать, почему она рисовала всё это. Возможно, просто потому, что у девочки не было под

рукой других красок, а, быть может, она их и вовсе не хотела. Так или иначе, эти картины ей

не надоедали: напротив, с каждым разом её пасмурные краски становились всё гуще, эмоции

– всё неистовей; а однажды ночная художница так увлеклась своим занятием, что, случайно

оступившись, провалилась в глубокую банку с чернилами. Из последних сил она цеплялась

за скользкие края чернильницы, крича от ужаса и понимая, что ей некого позвать на помощь.

Наверно, она бы так и захлебнулась там, не мучай старого писателя бессонница в ту

злополучную ночь. Зайдя в кабинет с горящей свечой, он поставил её на стол и сразу