Текст книги "Сосланная жена дракона. Родильный дом на краю Империи (СИ)"

Автор книги: Николетта Фэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 19. Списанные со счетов

Глава 19. Списанные со счетов

– Её можешь открыть только ты.

Я подхожу к металлической двери. Знак моей матери светится вокруг углубления для ладони и дрожит в такт медальону на груди. За этой стеной исчезает защитный след ребёнка Селесты. Отступить сейчас означало бы оставить его Торвену и людям, которые годами записывали живых младенцев умершими.

Аларик встаёт рядом, не загораживая мне путь.

– Сначала проверим, нет ли ловушки, – говорит он Рейну, но смотрит на меня, оставляя последнее решение за мной.

Я провожу пальцами над серебряными линиями. От металла идёт ровное тепло, похожее на нагретый солнцем камень. Ни запаха пыли, ни холода, который сопровождал работу кристаллов, я не чувствую.

– Если Торвен ждёт нас внутри, время уже работает на него. Открываем.

Рейн велит двум солдатам остаться у лестницы и предупреждать о любом движении сверху. Альма достаёт из сумки мокрые маски и раздаёт нам: после родильного дома никто больше не входит в закрытый коридор, полагаясь на чужую безопасность.

Я прикладываю ладонь к знаку.

Дверь принимает меня не сразу. Серебряные линии проходят под пальцами, будто проверяют знакомый рисунок крови, затем складываются в герб Серого Предела. В глубине стены поворачивается тяжёлый механизм. Металл расходится посередине без скрежета, выпуская полоску тёплого жёлтого света.

За дверью нет заброшенной шахты. Пол выложен светлым камнем, вдоль стен горят закрытые лампы, воздух сухой и чистый. По узким рельсам недавно проходила тележка. Кто-то поддерживал этот уровень в порядке всё время, пока Торвен уверял город, что нижние помещения замурованы.

Аларик входит первым только после моего кивка. Рейн держит футляр с клинком у бедра, Альма закрывает дверь так, чтобы она не защёлкнулась за нами. Мы проходим короткий коридор и останавливаемся возле открытого зала.

Вдоль стен стоят кровати. На полках лежат сложенные рубашки, деревянные игрушки, чашки. Издали комната могла бы показаться детской спальней при хорошем приюте, если бы возле каждой кровати не висела металлическая бирка с номером.

Детей я сначала не вижу. Потом возле крайнего шкафа мелькает босая ступня. Кто-то втягивает воздух, и из-под кроватей доносится быстрое шуршание.

– Мы пришли не за вами, – говорю я и сама опускаюсь на колени, чтобы не возвышаться над спрятавшимися детьми. – Меня зовут Мирель. Рядом Альма, Аларик и капитан Рейн. Мы ищем маленького ребёнка, которого сегодня принесли сюда.

Из-под кровати показывается лицо мальчика лет семи. Он щурится от лампы и сразу закрывает глаза ладонью. На его запястье видны тонкие серые линии, уже побледневшие.

Альма замечает реакцию и гасит ближайшую лампу. В комнате остаётся мягкий свет из коридора. Мальчик понемногу опускает руку.

– Сегодня наша очередь? – спрашивает он.

Я не успеваю ответить. Из-за шкафа выходит девочка постарше и тянет его назад за рубашку.

– Не спрашивай. Если пришли, всё равно поведут.

Аларик делает движение к ним, но мальчик сразу прячется. Муж останавливается и медленно снимает дорожный плащ с серебряной застёжкой рода Вальденов. Складывает его на ближайшую скамью, чтобы герб не оставался перед глазами детей.

– Никого не поведём, – произносит он тише, чем разговаривает даже с ранеными солдатами. – Мы ещё не знаем ваших имён. Скажите хотя бы, сколько вас здесь.

Девочка смотрит на футляр с клинком у Рейна и прижимается спиной к шкафу. Отвечает она мне:

– Сегодня одиннадцать. Двоих увели утром. Маленького принесли после полудня, но его оставили дальше.

Она не называет себя. На её бирке выбито «Ш-32». Я спрашиваю, как к ней обращаться, и вижу, как девочка ищет правильный ответ, будто вопрос сложнее, чем должен быть.

– Тридцать вторая.

– Это номер кровати, – мягко говорит Альма. Она садится на пол возле меня и кладёт сумку рядом, показывая, что внутри только ткань и вода. – А до номера тебя как звали?

Девочка хмурится. За её плечом появляются ещё двое детей. Один шепчет ей что-то на ухо, и она качает головой.

– Имена путают учёт. Так сказала госпожа в серебряном платье.

Аларик слышит описание Кассандры и отворачивается к стене с бирками. Он проводит взглядом по рядам номеров, однако не касается их. Раньше муж разбил бы замки и приказал немедленно вывести всех наверх. Сейчас дети шарахаются даже от звука сапог; силой их отсюда не спасти.

Я достаю из кармана кусочек хлеба, который Альма сунула мне перед спуском. Кладу на край кровати и отодвигаюсь.

– Что происходит во время очистки?

Мальчик из-под кровати отвечает раньше девочки. Он говорит, что их ведут в комнату с серебряными кольцами, просят положить ладони и сидеть спокойно. После этого несколько дней хочется спать, трудно согреть пальцы, а знакомые слова иногда выпадают из головы. Если ребёнок сопротивляется, сеанс продолжается дольше.

Он рассказывает без слёз и жалоб, как правила, которые давно выучил. От этого мне приходится сильнее прижать ладонь к полу, чтобы не встать и не начать ломать всё подряд.

– Как часто вас водят? – спрашиваю я, когда могу говорить ровно.

Девочка показывает на насечки на стене возле каждой бирки. У одних их две или три, у мальчика под кроватью – больше десятка. Между сеансами детей кормили, лечили, давали отдых. Их огонь должен был восстановиться к следующей «очистке».

Рейн стоит у входа, заслоняя детям коридор и одновременно проверяя каждый проход. Он снимает перчатку и касается одной из бирок.

– Эти номера есть в книгах Серого Предела, – говорит капитан, поворачиваясь ко мне. – Серия начинается с обозначений похоронных участков.

Я вспоминаю светлые камни на кладбище. Вместо имён на них выбиты те же номера, под которыми дети сейчас прячутся от нас в хорошо убранной комнате.

Альма открывает сумку и достаёт копии архивных страниц. Мы сверяем бирки. Ш-32 официально похоронена четыре года назад. Ш-19 – три года назад. Мальчик под кроватью числится младенцем, который прожил меньше суток.

– Они даже возраст не исправляли, – произносит Альма. Её голос становится резче, и девочка отступает. Альма замечает это, закрывает книгу и снова садится ниже. – Простите. Я сержусь не на вас.

В соседней комнате что-то падает. Рейн сразу идёт к двери, Аларик следует за ним. Я остаюсь с детьми и прошу девочку показать, где находится маленький ребёнок. Она кивает на дальний коридор, но предупреждает: туда пускают только во время очистки.

Из соседней комнаты Рейн зовёт меня негромко. Там стоят серебряные кресла с широкими подлокотниками, закрытые ширмой. Инструменты убраны в шкафы, на столе лежат чистые повязки и журнал сеансов. Всё выглядит почти медицинским, и именно поэтому преступление столько лет можно было называть лечением.

Я листаю журнал. Возле каждого номера указано, сколько огня извлечено и через сколько дней можно повторить процедуру. Внизу страниц стоят подписи Эверта и Торвена.

– Здесь есть имена матерей? – спрашивает Альма через моё плечо.

На последних листах нахожу таблицу соответствий. Номер Ш-19 связан с женщиной по имени Эда Морен. Рядом вписано имя ребёнка: Ивен.

Эда сейчас помогает в пекарне с эвакуированными детьми. Три года назад ей сообщили, что сын прожил всего несколько часов. Она каждый месяц носит к могиле маленькую деревянную птицу – Брина упоминала это, когда мы восстанавливали имена.

Я прошу Рейна отправить одного солдата наверх. Эду нельзя вести сюда обещанием, что её ребёнок найден. Сначала нужно дать ей выбор и предупредить: мальчик может не узнать её, может испугаться, может считать своим именем номер.

Пока ждём, дети понемногу выходят из укрытий. Альма раздаёт воду и хлеб, позволяя каждому взять самому. Я осматриваю серые линии, не касаясь без разрешения. У большинства прожилки бледные; огонь ослаблен, но дыхание ровное, сердца работают. Их можно лечить. Эта мысль становится опорой, которой здесь не хватало с первой бирки.

Эда появляется в дверях через двадцать минут. На ней рабочий платок и чужой плащ поверх домашнего платья. Она спускается так быстро, что солдат едва за ней поспевает, но у входа в зал останавливается.

– Какой номер? – спрашивает она у меня, не глядя на детей.

Я показываю бирку Ш-19 возле крайней кровати. Мальчик сидит за шкафом и следит за ней через щель. Он старше ребёнка, которого Эда помнит, выше и худее. На шее у него висит половинка деревянной птицы.

Эда узнаёт игрушку. Пальцы поднимаются к губам, но она не бросается к сыну. Снимает плащ, складывает на пол и садится в нескольких шагах от шкафа.

– Ивен всегда сердился, когда я пела слишком громко, – говорит она в пространство между ними. Голос дрожит на первом слове, затем становится ровнее. – Поэтому попробую тихо.

Она начинает колыбельную. Я слышала её в родильном доме: простая песня про синицу, которая прячет солнце под крылом. На второй строке мальчик перестаёт теребить бирку. На третьей приподнимает голову.

Эда не тянется к нему. Поёт дальше, хотя на середине забывает слово. Тогда мальчик едва слышно подсказывает окончание строки.

Она запинается, улыбается сквозь слёзы и повторяет правильно. Ивен выходит из-за шкафа на один шаг.

– Мама пела иначе, – говорит он настороженно.

– Я и есть мама. Просто три года не тренировалась, – отвечает Эда и кладёт ладони на колени, чтобы он видел: она не схватит его без разрешения. – Подойдёшь сам, когда захочешь.

Мальчик смотрит на её лицо, на деревянную птицу у себя на груди и наконец касается пальцами края её рукава. Эда закрывает глаза на секунду, но остаётся неподвижной. Только когда Ивен сам наклоняется к ней, она осторожно обнимает его.

Остальные дети следят за ними. Девочка Ш-32 спрашивает, придут ли и за ней. Я обещаю найти семьи по книгам и памяти Брины. Если семья не найдётся, она всё равно больше не останется номером.

Рейн переносит футляр с клинком на дальнюю скамью, освобождая проход. Мальчик лет девяти замечает металлическую застёжку и резко отступает.

– Уберите его.

Аларик сразу подходит к футляру, но ребёнок показывает не на весь клинок, а на серый камень, видимый через узкую щель в крышке.

– Его приносили сюда, – говорит мальчик. Он закрывает ладонью собственную бирку, словно боится, что номер снова используют. – После нас он становился ярким. Его называли генеральским.

Рейн медленно закрывает крышку. Я подхожу к ребёнку и спрашиваю, помнит ли он обозначение.

Мальчик кивает. На этот раз произносит не свой номер.

– Партия семнадцать-А. Генеральский клинок.

Глава 20. Ребёнок как ключ

Глава 20. Ребёнок как ключ

Номер партии остаётся в комнате вместе с именами, которые дети начинают вспоминать. Аларик отходит от футляра так, будто клинок снова стал тяжелее. Я прошу Рейна записать слова мальчика дословно и не задавать новых вопросов без меня: ребёнок уже рассказал достаточно, чтобы связать оружие генерала с подземной лабораторией.

Из дальнего коридора доносится спокойный мужской голос:

– Наконец-то вы дошли до правильной комнаты.

Дети мгновенно прячутся. Эда заслоняет Ивена собой, Альма гасит ближайшую лампу. Рейн разворачивается к проходу и вытаскивает меч, но Аларик удерживает его предплечье.

В конце коридора стоит Торвен. На руках у него сын Селесты, завёрнутый в тёмно-синее одеяло. Мальчик спит, прижав кулак к щеке. Возле управляющего двое людей в шахтной одежде; оружие они держат опущенным, однако путь к ребёнку перекрывают.

Я проверяю расстояние. Если Рейн бросится сейчас, Торвен успеет скрыться за следующей дверью. Младенца он держит осторожно, поддерживая голову. Ребёнок нужен ему живым – пока нужен.

– Положите мальчика в колыбель и отойдите, – говорю я. – Тогда поговорим.

Торвен усмехается, но не смотрит на детей. Для него они по-прежнему записи в ведомости.

– Вы слишком быстро привыкли отдавать распоряжения, госпожа. Даже не спросили, зачем мы столько лет сохраняли этих детей.

Ивен прижимается к Эде. Я становлюсь так, чтобы Торвен не видел его бирку, и одновременно закрываю собой часть зала.

– Я прочитала журнал. Вы ждали, пока их огонь восстановится, и забирали снова.

Управляющий поправляет край одеяла на младенце. Движение почти заботливое, хотя за ним нет тепла.

– Кристалл из одного ребёнка быстро истощается. Живой источник возвращает силу. Мы научились брать понемногу и сохранять носителя. Совет требовал стабильных поставок, а не нравственных рассуждений.

Аларик делает полшага вперёд. Дети реагируют на звук его сапог, поэтому он останавливается и говорит с Торвеном через всю комнату:

– Мой брат нашёл это место?

Торвен отвечает не сразу. Он переводит взгляд на половину медальона у меня на груди и только потом признаёт: Дравен увидел несоответствие между добытой рудой и мощностью кристаллов. Добрался до внешней лаборатории, скопировал журналы и попытался открыть центральное хранилище. Ему не хватило одного ключа.

– Наследника, – произношу я.

Младенец шевелится на руках Торвена, и управляющий слегка покачивает его, пока мальчик снова не засыпает.

– Кровь Дравена завершает линию. Кассандра могла прервать беременность Селесты, но тогда дверь осталась бы закрытой. Ребёнку позволили родиться ради хранилища.

Слова «позволили родиться» вызывают во мне желание подойти ближе, однако я остаюсь на месте. Торвен ждёт именно резкого движения. За моей спиной дети прислушиваются, а Эда медленно ведёт Ивена к выходу из зала. Альма помогает девочке Ш-32 собрать остальных у дальней стены.

– После открытия вы вернули бы его матери? – спрашиваю я.

Торвен впервые отводит взгляд от нас к ребёнку. Ответ уже есть в этой паузе, но я не позволяю ему спрятаться за привычными формулировками.

– Скажите вслух.

– Наследник Дравена слишком опасен для рода и Совета, – произносит управляющий после задержки. – Его не собирались оставлять свидетелем.

Аларик перестаёт удерживать Рейна. Капитан сам опускает меч, понимая: одного удара здесь недостаточно. Мы должны сначала забрать ребёнка и открыть путь детям наверх.

– Что вам нужно в хранилище? – спрашиваю я, переводя Торвена на его настоящую цель.

Он перечисляет медальон, клинок и нас троих. Моя кровь подтверждает право хозяйки шахты. Аларик открывает печать главной линии. Ребёнок завершает ветвь Дравена. Медальон задаёт последовательность, а клинок несёт первый особый кристалл.

– Три живых ключа, – говорит Торвен. – Остальные вещи только указывают путь.

Рейн спрашивает, почему управляющий не открыл хранилище раньше, когда я ещё лежала в столице. Торвен с заметным раздражением объясняет: моя кровь должна быть дана добровольно, иначе древняя дверь гасит руны. Аларика нельзя было привести сюда, пока он верил Совету. Ребёнка Дравена ещё не существовало вне материнского тела.

Я вспоминаю ожерелье Кассандры, лекарства Эверта и коды М-1, М-2, М-3.

– А мои беременности? – спрашиваю я. – Они тоже были нужны для двери?

Торвен смотрит на Аларика, словно ответ предназначен ему.

– Для двери – нет. Для трёх особых источников. Ребёнок хозяйки Серого Предела и главы рода даёт огонь, который принимает и шахта, и северный щит. Кассандра много лет добивалась такого брака.

Аларик бледнеет, но не перебивает. Я слышу собственное дыхание и шорох одежды за спиной. Ивен всё ещё держится за рукав Эды, другие дети ждут, пока взрослые решат, закончилась ли их «очистка» навсегда.

– Эверт создавал условия, чтобы огонь каждого ребёнка ушёл в подготовленный кристалл, – продолжает Торвен. – Первый предназначался клинку. Второй – доспеху. Третий оказался достаточно сильным для сердца щита.

Он говорит о моих детях как о заказах, выполненных по сроку. Я не позволяю себе спорить с ним сейчас. Каждое лишнее слово удерживает мальчика на его руках дольше.

– Значит, хранилище нужно, чтобы управлять третьим кристаллом.

Торвен улыбается впервые искренне.

– И чтобы стереть записи, которые Дравен успел закрыть внутри. После открытия Совет сможет вернуть щит под контроль. Вы получите ребёнка, если будете разумны.

Ложь звучит слишком гладко после его признания. Я подхожу на один шаг, следя, как меняется хватка Торвена. Он не отступает.

– Сначала покажите мальчика ближе. Я должна убедиться, что он дышит ровно и ему не дали пепельную настойку.

Торвен не собирается подпускать меня, но и отказ выдаст, что с ребёнком что-то не так. Он подходит к свету и отворачивает край одеяла. Мальчик тёплый, цвет кожи хороший, дыхание спокойное. На груди под тканью едва заметно мерцает чёрное крыло Дравена.

Аларик улавливает момент и встаёт чуть левее. Теперь между Торвеном и дальней дверью остаётся меньше пространства. Управляющий замечает перестроение и прижимает ребёнка ближе.

– К двери, госпожа. Время щита заканчивается.

Я не спрашиваю, откуда он знает расчёт Севрана. Торвен получал сведения из родильного дома до последнего часа; среди людей Меррана и Эверта у него хватает сообщников.

Мы идём по дальнему коридору. Эда и Альма остаются с детьми, Рейн следует позади Торвена, Аларик держится рядом со мной. Футляр с клинком несёт один из людей управляющего, не открывая печатей.

Коридор выводит нас в круглый зал. В центре стоит ещё одна дверь, ниже и шире первой. На ней три серебряных гнезда: герб Серого Предела, дракон Вальденов и чёрное крыло Дравена. Между ними проходит узкая линия, заканчивающаяся углублением для медальона.

– Ребёнка кладут сюда? – спрашиваю я, увидев каменную подставку возле третьего знака.

Торвен качает головой и показывает на маленькую серебряную пластину. Достаточно одной капли. То же требуется от меня и Аларика.

Я требую, чтобы первым ребёнку прокололи палец при мне и чистой иглой. Торвен раздражается, но соглашается: дверь без моей добровольной крови не откроется. Я достаю собственный ланцет из сумки Альмы, протираю его и касаюсь пальца мальчика так быстро, что он лишь морщится во сне. Крошечная капля ложится на знак Дравена.

Чёрное крыло вспыхивает.

Аларик протягивает руку сам. Когда я касаюсь его пальца, он не смотрит на иглу. Следит за ребёнком и за тем, как Торвен держит его. Золотая капля света входит в знак главной линии.

Последним остаётся герб Серого Предела.

– Медальон, – требует Торвен.

Я вставляю соединённые половины в углубление. Коды М-1, М-2, М-3 загораются по кругу. После этого прижимаю палец к серебряной пластине.

Дверь принимает кровь и отходит внутрь.

За ней открывается просторное хранилище. На стеллажах стоят журналы в одинаковых серых переплётах. В стеклянных шкафах разложены инструменты с личным знаком Эверта, коробки с бирками младенцев, списки семей и карты поставок. На центральном столе лежат договоры с печатями военного совета – не копии и не черновики, а подлинники с именами тех, кто годами покупал кристаллы.

Торвен на мгновение забывает о нас. Его взгляд цепляется за дальний пульт. Аларик пользуется этим и приближается ещё на шаг, но управляющий сразу отступает вместе с ребёнком.

Я не двигаюсь к журналам. В центре хранилища стоят три круглых гнезда, соединённых серебряными каналами с дверью и щитом на стене. Первое и второе пусты. По форме они совпадают с кристаллами из клинка и доспехов.

В третьем лежит серо-золотой камень. От него уходит толстая светящаяся линия, пробивает северную стену и тянется вверх, к далёким маякам.

Два гнезда пустуют.

Третье до сих пор питает северный щит.

Глава 21. Три имени

Глава 21. Три имени

Светящаяся линия уходит от третьего гнезда в северную стену. Под тонким слоем камня мерно пульсирует золотистый огонь, и медальон на моей груди отвечает ему теплом. Элиан до сих пор держит щит. Даже теперь, когда я знаю правду, эта мысль не укладывается во мне целиком.

Торвен отступает к дальнему пульту, продолжая прижимать сына Селесты к груди. Аларик медленно смещается вслед за ним. Он не приближается настолько, чтобы управляющий испугался, но оставляет между Торвеном и выходом всё меньше места.

– Сначала ребёнок, – говорю я. – Вы получили доступ. Передайте его мне.

Торвен оглядывает раскрытые шкафы и журналы. Он ждал хранилище с сокровищами, а увидел документы, которые могут отправить на суд и его, и половину военного совета. Мальчик на его руках шевелится, недовольно морщит нос, и управляющий машинально покачивает его.

– Дверь открыта, госпожа. Это ещё не значит, что система подчиняется вам.

Я замечаю три неглубоких выемки возле гнёзд. Над каждой выгравирован код. М-1 возле пустого места, совпадающего с кристаллом клинка. М-2 – возле второго. М-3 горит под камнем, соединённым со щитом.

Медальон сам тянется к ним, цепочка натягивается на шее. Я снимаю его и кладу в центральное углубление. Серебряный круг входит точно, будто много лет ждал возвращения.

– Мирель, осторожно, – предупреждает Аларик. Он следит за Торвеном, но голос обращён ко мне. – Здесь всё построено на отборе силы.

– Поэтому ты останешься рядом, – отвечаю я. – Если увидишь, что я перестаю слышать вас, уберёшь мою руку.

Он кивает. Раньше Аларик остановил бы меня без согласия и назвал это защитой. Теперь ждёт, пока я сама касаюсь первого знака.

Код М-1 вспыхивает.

Из деревянного футляра за спиной Рейна доносится короткий звон. Кристалл в клинке отзывается на пустое гнездо, и сохранённая телесная память приходит сразу – тёплое движение под сердцем, расчёска, забытая на столе, письмо Аларику, которое я сократила до трёх осторожных строк. Потом лекарство с металлическим привкусом и долгий вечер, когда я уговаривала себя, что малыш просто спит.

Я уже проживала этот след у клинка, но здесь он не обрывается. Внутри гнезда появляются строки: дата извлечения, объём первичного огня, назначение партии. «Военный клинок главной линии».

Ни имени, ни слова «ребёнок».

– Риан, – произношу я и провожу пальцем по холодной надписи. – Его звали Риан.

Свет в первом гнезде меняется. Золотая искра собирается у края и остаётся там, словно система впервые получила имя вместо кода.

Торвен дёргается к пульту.

Рейн замечает движение и вынимает меч. Один из людей управляющего пытается закрыть ему проход, но Аларик встаёт между ними. Он не нападает – только заставляет мужчину отступить к стене.

– Стойте там, – приказывает Аларик. – Следующий шаг к Торвену я приму за угрозу ребёнку.

Малыш просыпается и тихо вскрикивает. Торвен сразу прижимает его ближе, выдавая главное: убивать единственный ключ он пока не собирается.

Я касаюсь М-2. Во втором гнезде остаётся след кристалла из доспеха, хотя самого камня здесь нет. Пустая оправа светится, и по металлу проходит знакомый ритм.

Майра поворачивается внутри меня, когда я иду по зимнему саду. Я придерживаю живот, чтобы она успокоилась, выбираю маленькие колокольчики и обещаю себе сказать имя Аларику вечером. Потом слышу его шаги внизу – и почти сразу голос офицера, вызвавшего мужа на совет. Ночью я жду, пока свеча не догорит до самого подсвечника.

Вслед за памятью проступает запись: «Защитная пластина. Повторная отдача допустима до полного истощения».

Я отнимаю пальцы. Аларик поддерживает меня под локоть, но отпускает, едва убеждается, что я стою сама. Он смотрит на строки и читает их второй раз, будто надеется найти другое значение.

– Майра, – говорю я. – Нашу дочь звали Майрой.

Риан. Майра. Два имени остаются рядом, и Аларик впервые слышит их вместе. Его лицо не меняется резко, однако он больше не смотрит на Торвена. Весь мир мужа сужается до двух пустых гнёзд.

Я кладу ладонь на М-3.

Третий след оказывается самым свежим. Моё тело ещё помнит тяжесть последних месяцев, движение Элиана по ночам, его привычку затихать, когда Альма начинала расчёсывать мне волосы. Помнит холод ожерелья Кассандры и горечь лекарства Эверта. Потом приходит не боль, а внезапная пустота – огонь исчезает так быстро, что я ещё несколько минут продолжаю ждать следующего движения.

Камень щита вспыхивает. На его поверхности проступает запись: «Центральное сердце. Полное извлечение. Срок службы не установлен».

Я произношу имя, которое уже говорила у постели, но теперь рядом звучат два других:

– Элиан.

Три искры поднимаются над гнёздами. Риан – в клинке. Майра – в доспехе. Элиан – в сердце щита. Никаких голосов и душ здесь нет. Система хранит то, что забрала у моего тела, и превращает материнскую память в подтверждение партии.

Аларик медленно опускается возле центрального стола. Он касается пола ладонью, словно иначе не удержится, но не прячет лица от Рейна и людей Торвена.

– Риан, Майра, Элиан, – повторяет он по очереди. – Я должен был знать их имена раньше.

– Должен был, – отвечаю я.

За нашей спиной раздаётся женский голос:

– И что это теперь изменит?

Кассандра входит через узкую дверь возле архивных шкафов. Она пришла без плаща, в сером дорожном платье; на запястье сияет управляющий браслет нижнего уровня. За ней появляются трое имперских солдат и Эверт.

Рейн разворачивается к ним. Один из людей Кассандры сразу закрывает боковую дверь, второй опускает рычаг возле основного выхода. Металлические створки сходятся за спиной Эверта, отрезая нас от коридора, где остались Альма, Эда и дети.

– Откройте дверь, – требует Аларик, поднимаясь. Его голос снова становится командным, но генеральской цепи на нём нет, и солдаты Кассандры это видят.

Она не отвечает племяннику. Её взгляд скользит по трём светящимся именам. На Риане Кассандра задерживается лишь на мгновение, возле Майры поджимает губы, а увидев Элиана, переводит взгляд к работающему щиту.

– Третий источник превзошёл расчёт, – бросает она Торвену. – Ты должен был увеличить отвод раньше.

Этого хватает. Кассандра знала, какой ребёнок оказался сильнее, и следила за работой кристаллов после каждой моей потери.

Я поднимаю со стола первый попавшийся журнал. На открытой странице стоят её короткие распоряжения: «М-1 передать после стабилизации», «М-2 установить до Восточного перевала», «М-3 сохранить в центральном контуре». Рядом – подпись Эверта о завершённом извлечении.

– Вы выбирали назначение ещё до рождения детей, – говорю я.

Кассандра подходит к Торвену и протягивает руки к младенцу. Управляющий медлит. Его пальцы крепче смыкаются на одеяле: пока ребёнок у него, он остаётся необходимым.

– Отдай мальчика, – требует она. – Ты свою часть выполнил.

Торвен переводит взгляд на закрытый выход. Он наконец понимает, что Кассандра оставит в хранилище и его, если это упростит историю.

– Мы договаривались иначе.

Кассандра даже не поворачивает головы к солдатам. Один из них подходит к управляющему справа. Торвен отступает, и ребёнок начинает плакать.

Аларик срывается с места. Рейн одновременно выбивает оружие у ближайшего солдата, а я хватаю край тёмно-синего одеяла, когда Торвен пытается удержать малыша одной рукой и достать нож другой. Он не успевает раскрыть лезвие: Аларик перехватывает его запястье и разворачивает к стене.

Ребёнок оказывается у меня. Я прижимаю его к плечу, закрываю голову ладонью и отступаю за центральный стол. Малыш кричит от испуга, но дышит ровно; настоящая метка Дравена мерцает под пелёнкой.

Кассандра отходит к пульту, оставляя Торвена солдатам. Её попытка забрать ребёнка сорвалась, однако страха в ней нет. Она нажимает на одну из пластин, и поверх стены возникает мутное изображение площади Серого Предела.

Эверт стоит там на ступенях управления. Перед ним собрались солдаты, шахтёры и женщины. Он показывает людям детские журналы, но говорит другое: будто я выкрала детей из лечебницы, остановила щит ради власти над городом и увела генерала в шахту.

– Пока вы искали имена, – произносит Кассандра, – Эверт объяснял людям, кто виноват в погибших на границе. Через час сюда придут сами горожане.

Я смотрю на проекцию. Молодой солдат, потерявший дядю, стоит в первом ряду. Рядом с ним люди, которых мы лечили после прорыва. Эверт показывает на погасший маяк, и толпа отвечает глухим шумом.

– Вы можете вывести нас и предъявить документы, – говорю я. – Советские договоры лежат за вашей спиной.

Кассандра проводит пальцами по пульту. Шкафы с архивами закрываются металлическими створками.

– Документы увидят только те, кому я разрешу. Торвен организовал лабораторию. Эверт превысил полномочия. А вы, Мирель, потеряли рассудок после третьего ребёнка и решили погубить щит вместе с городом.

Она говорит спокойно, но больше не смотрит на меня свысока. Теперь Кассандра торопится. На поверхности осталось слишком много живых свидетелей, а у меня на руках находится наследник Дравена.

Аларик отталкивает Торвена к Рейну и идёт к пульту. Двое солдат встают у него на пути. Он мог бы прорваться, но тогда схватка начнётся рядом с младенцем и работающим сердцем щита.

– Что ты собираешься сделать? – спрашивает Аларик.

Кассандра касается третьего контура.

– Вернуть городу причину бояться вас.

Под нашими ногами поворачивается механизм. Свет от камня М-3 растекается по серебряным каналам, уходит в стены и вниз, к рудным жилам.

Кассандра запускает центральную систему извлечения.