Текст книги "Сосланная жена дракона. Родильный дом на краю Империи (СИ)"

Автор книги: Николетта Фэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава 40. Разрешить ему уйти

Глава 40. Разрешить ему уйти

Аларик не ждёт ответа в коридоре. Он уходит до того, как я успеваю понять, хочу ли остановить его сейчас или только боюсь, что другого случая не будет.

Два дня он не появляется. С северного водовода приходят обычные отчёты, подписанные мастером участка. Западный пост присылает сведения через Рейна. Ни записок, ни просьб о разговоре.

Я получаю именно то, чего требовала. Мой дом работает без его шагов во дворе. Поездки назначаются без чужих поправок, стражники подчиняются Рейну, а вечером никто не стоит у калитки и не ждёт, позволю ли я прийти завтра.

В первый день я злюсь. Перебираю утреннюю сцену и нахожу всё, что Аларик снова сделал неправильно. На второй замечаю, что спор продолжается уже без него: мысленно отвечаю на объяснения, которых он не произносил, и защищаю решение, которое никто не оспаривает.

После ужина иду в сад, убираю влажную листву с трёх маленьких камней и поправляю птицу Ивена. Здесь свобода не похожа на награду. Я могу больше не видеть Аларика и всё равно помнить, как ждала его после писем и училась не отдавать ему право решать.

Я не обязана снова любить его или проверять, насколько долго продержатся перемены. Могу выбрать другую жизнь или никого не выбирать. Никто больше не закроет меня в браке и не объявит мой страх болезнью.

Если я отпущу Аларика лишь потому, что близость однажды разрушила меня, прошлое опять решит за меня. Я узнаю это слишком поздно – когда дорога на юг уже станет пустой.

На третий вечер Рейн приносит бумаги о смене начальника западного поста и осторожно садится напротив: повреждённое ядро всё ещё напоминает о себе после дороги.

– Аларик подал прошение о переводе на южный тракт, – сообщает капитан. – Там восстанавливают переправы. От Серого Предела шесть дней пути.

Я продолжаю читать список донорских смен, хотя третью строку уже не понимаю.

– Когда уезжает?

Рейн медлит, явно жалея, что оказался посредником.

– Завтра после рассвета. Он просил не передавать. Но перевод требует моей подписи, и я не хочу утром слушать от вас обоих, что другой всё решил молчанием.

Я закрываю журнал. Рейн прав лишь наполовину: Аларик сказал, что уедет, если мешает мне жить, и теперь выполняет обещание без требования остановить. Молчание принадлежит мне.

– Где он сейчас?

Рейн уже поднимается, будто боится остаться ещё на один вопрос.

– У северного резервуара. Передаёт участок мастеру. Я подпишу перевод утром. Или не подпишу, если он отзовёт прошение. Остальное решайте без меня.

К резервуару еду с двумя стражниками, которых назначаю сама. Они остаются у подъёма. Вода шумит под каменными плитами, у склада горит одна лампа.

Аларик складывает инструменты в ящик. Рядом стоит дорожная сумка, с которой он ушёл после похорон. Увидев меня, он задевает плечом полку; упавший ключ поднимает только со второй попытки.

– Я не ждал тебя, – говорит он и сразу морщится от неудачной фразы. – То есть… Рейн не должен был сообщать. Я не хотел вынуждать тебя приезжать.

Я снимаю перчатки медленнее, чем нужно, давая ему время перестать оправдываться.

– Он не вынуждал. Сказал, что подпишет перевод утром.

Аларик кладёт ключ в ящик, но крышку не закрывает. Оставляет себе занятие, чтобы не стоять передо мной с пустыми руками.

– Я решил, что так будет спокойнее. Южный тракт далеко. Отчёты о воде сможет присылать мастер, в городе меня не будет.

Он произносит это как готовый вывод и только потом замечает, что снова выбрал слово за меня.

– Спокойнее кому?

Он смотрит на отражение лампы в канале. Мог бы напомнить, что остался человеком ради детей. Не делает этого.

– Тебе, надеюсь. Мне – нет, – отвечает он после паузы. – Но я уже один раз назвал своё удобство твоим спокойствием. Поэтому не уверен, что имею право решать и это.

На столе лежат карта водовода и список домов без чистой воды. Аларик передаёт участок так, чтобы канал продолжил работать после его отъезда.

– Ты сказал, что уедешь, если твоё присутствие мешает мне жить. Я не сказала, что мешает.

Аларик не отвечает сразу. Закрывает крышку ящика, потом снова открывает, будто понял, что слишком поспешил завершить работу вместе с разговором.

– Ты сказала, что снова ждёшь следующего приказа. Я увидел, как ты стояла во дворе. Так ты смотрела на меня утром, когда я сослал тебя. Я не хочу ещё раз оказаться человеком, рядом с которым ты готовишься защищаться.

Я слышу в его словах заботу и старую привычку вынести решение до моего ответа.

– И поэтому решил исчезнуть прежде, чем я отвечу.

Он закрывает глаза на короткий миг. Я попала точно: даже уход может стать решением за двоих, если объявить его единственно правильным.

– Да, – признаёт Аларик. – Наверное, да. Я оставил тебе возможность остановить перевод через Рейна и при этом сказал себе, что ничего не жду. Это… не очень честно.

Его неловкость разрушает удобную картину идеального покаяния. Передо мной человек, который снова ошибается, но уже не прячет ошибку под властью или жертвой.

Я снимаю перчатки и кладу их на карту.

– Тогда ответь без решения за меня. Кем ты хочешь быть рядом со мной, Аларик? У тебя больше нет армии, рода, дракона и права распоряжаться моей судьбой. Что остаётся?

Вопрос сбивает приготовленные для прощания слова. Аларик садится, тут же встаёт, заметив, что я осталась на ногах. Я опускаюсь напротив, и он снова занимает место.

– Я не знаю, как правильно ответить, – начинает он и замолкает. Пальцы касаются карты, но он убирает руку, чтобы не смять бумагу. – Раньше я сказал бы: защитником. Или мужем, который всё исправит. Но защитником я снова начинаю командовать, а исправить детей, твои потери и то, что сделал с тобой, нельзя.

За стеной открывают вечерний отвод. Между нами остаётся шум работы, а не тишина для приготовленной исповеди.

– Я хочу приходить, когда ты разрешаешь, – продолжает Аларик, подбирая слова медленно. – Делать то, о чём попросили, и говорить, если мне страшно, до того как я превращу страх в приказ. Хочу… – Он раздражённо выдыхает, потому что следующая фраза не складывается. – Быть человеком, которого ты можешь выбрать и потом не жалеть каждое утро. Но я пока учусь. Сегодня у меня получается, завтра могу снова сделать что-то… как с охраной.

Он не смягчает сказанное обещанием безошибочности.

– Если это случится, ты остановишь меня. А я должен остановиться сам, не заставляя тебя доказывать право на собственное решение. Наверное, вот кем. Человеком, которого можно не бояться любить. Я всё равно буду ошибаться. Мне нужно научиться слышать твоё «нет» сразу.

Последние слова звучат почти приготовленными, и Аларик сам морщится.

– Звучит так, будто я всё-таки написал речь, – признаётся он. – Я не писал. Я три дня пытаюсь понять и всё равно говорю плохо.

Я веду пальцем по царапине на столе. Слово «любить» не требует ответа, и это пугает: теперь я могу шагнуть сама и некого обвинить, если снова станет больно.

– Я не знаю, смогу ли вернуть то, что было, – говорю я. – Иногда рядом с тобой спокойно. А потом ты распоряжаешься охраной, и я снова оказываюсь в той спальне, где все решили, что моим словам нельзя верить.

Аларик не перебивает. Лицо меняется на упоминании спальни, но он не просит не возвращаться к прошлому.

– Я не хочу возвращать то, что было, – отвечает он, когда понимает, что я закончила. – Там тебе было плохо, а я слишком долго этого не видел. Если между нами когда-нибудь будет что-то ещё, пусть оно начнётся после развода, а не притворяется продолжением старого брака.

Он не просит второго шанса.

– Ты всё ещё собираешься уехать утром? – спрашиваю я.

Аларик смотрит на дорожную сумку. Вещи уже сложены, но решение ещё ждёт моего слова.

– Если ты скажешь, что хочешь этого, да. Если попросишь остаться в Сером Пределе, отзову перевод. Но возвращаться в дом без разрешения не буду.

Мне предлагают два ясных решения, а у меня пока нет ни одного. Я не хочу выбирать срок, которого ещё не прожила.

– А если я не знаю, чего захочу через месяц?

Он потирает большим пальцем мозоль на ладони, думая дольше, чем раньше позволил бы себе генерал.

– Тогда я могу остаться на водоводе ещё неделю. Или две, – отвечает он наконец. – Ты решишь позже. Я не буду считать каждый день обещанием.

В складе холодает. Аларик замечает мою тонкую накидку, но не набрасывает на меня куртку без спроса. Подвигает жаровню и ждёт, пока я сама протяну к ней руки. Я могу отпустить его, могу месяцами проверять каждое движение, а могу сделать шаг короче – только до утра, ничего не обещая дальше.

Аларик закрывает ящик и не торопит меня. Он готов принять и тот ответ, после которого придётся уехать. Я беру перчатки и снова кладу их на стол: гостевая комната свободна, Брина будет недовольна поздним возвращением. Эти простые мысли помогают произнести слова без клятвы навсегда.

– Не уезжай сегодня, – говорю я. Аларик медленно поднимает голову, но не встаёт. – Останься до утра.

Глава 41. Договор

Глава 41. Договор

До дома мы возвращаемся после полуночи. Аларик берёт дорожную сумку только после того, как я сама отдаю её. Брина встречает нас с лампой, но из синей комнаты зовёт ученица: проснулся слабый младенец, и ночь возвращается к обычной работе.

У гостевой комнаты я показываю, где лежат бельё и вода, и не знаю, чем закончить разговор. Просьба остаться была понятнее на холодном складе, рядом с собранной сумкой.

– Я не приду к тебе, – говорит Аларик, заметив, как долго я держусь за ручку двери. – И утром не стану считать, что ты уже что-то решила.

Фраза произнесена без обиды, но меня всё равно задевает необходимость оговаривать очевидное. Я ухожу к себе. Ночью несколько раз просыпаюсь от шагов и каждый раз понимаю: это Рина носит тёплую воду, а Аларик остаётся в гостевой комнате.

Утром он помогает Брине со столом и возвращается на водовод. Не спрашивает, что означала ночь. Несколько следующих недель мы видимся в доме, у резервуара, на городских собраниях. Разговор после ошибки с охраной становится правилом, которое приходится применять снова.

Однажды Аларик предлагает перенести приёмный пункт Верхних Ключей ближе к посту. Я отвечаю, что женщины отказались: возле солдатских казарм им неудобно. Он начинает перечислять преимущества, замечает мой взгляд и останавливается на втором пункте.

– Я опять пытаюсь дожать решение, – признаёт он. – Хорошо. Оставляем дом старосты. Можно хотя бы прислать мастера проверить печь?

Я разрешаю мастера. Аларик больше не возвращается к переезду.

Проект договора он приносит в дождливое утро, когда во дворе пахнет мокрой известью, а ученицы школы сушат плащи возле кухни. Бумаги лежат в простой папке без родовой печати. Аларик ждёт, пока я закончу писать назначение, и только потом кладёт её на край стола.

– Подписывать сегодня не нужно, – говорит он. – И предложение можешь пока не принимать. Я… попробовал записать условия, при которых второй брак не вернёт нас к первому.

Слова «второй брак» звучат слишком определённо. Я отставляю чернильницу и открываю папку.

Текст занимает двенадцать страниц. Здесь отдельная собственность, моё управление Серым Пределом и родильным домом, равные права на жильё и доходы, запрет распоряжаться лечением, поездками и работой супруга. Общие решения требуют двух подписей, развод – заявления одного из нас. Даже охрану нельзя менять без согласия второго, пока нападение ещё не началось.

Документ написан аккуратно, без ловушек. На полях стоят ссылки на законы, которые Аларик раньше считал мелкими. Он продумал всё, о чём я спорила с ним последние месяцы.

Чем дальше читаю, тем сильнее давит тесный ворот платья.

– Кто помогал тебе? – спрашиваю я, переворачивая страницу с порядком наследования.

Аларик проводит большим пальцем по краю папки, будто заранее помнит каждую правку.

– Писарь палаты и женщина-юрист из Лесьи. Она отказалась работать, пока я не перечислил, чем закончился первый брак. Потом вычеркнула половину моих формулировок.

В голосе Аларика появляется осторожная надежда. Он не ждёт благодарности вслух, но сидит слишком прямо и следит за каждым движением моей руки. Ему важно, чтобы на этот раз всё оказалось правильно.

На последней странице оставлено место для моей подписи. Рядом уже стоит его имя.

Я беру листы за верхний край и разрываю пополам.

Звук выходит громче, чем должен. В коридоре кто-то останавливается, потом шаги продолжаются. Аларик смотрит на две половины договора у меня в руках. На несколько мгновений лицо становится закрытым, как в первые дни после его возвращения в Серый Предел.

Он мог бы напомнить, сколько предусмотрел для моей свободы. Аларик лишь медленно убирает ладонь со стола.

– Значит, я снова поторопился, – говорит он. Голос звучит ровно, только последнее слово приходится повторить тише. – Я заберу остальное.

Он тянется к папке, и я накрываю её ладонью.

– Разговор я не заканчиваю. Я разорвала готовый экземпляр.

Аларик останавливается. Надежда возвращается слишком быстро, и он сразу прячет её, будто она может надавить на меня сильнее слов.

Я раскладываю половины страниц на столе. В каждом пункте есть уважение, которого не было в первом браке. Есть даже строка о том, что мои решения о беременности и лечении принадлежат только мне. Аларик написал её сам – и снова принёс мне готовую жизнь, где за меня уже определили правильные границы.

– Договор хороший, – говорю я. – Возможно, лучше любого, который согласится заверить палата. Но ты опять сел, решил, что мне нужно, и оставил место для подписи.

Он смотрит на двенадцать страниц так, будто только сейчас замечает пустую строку внизу.

– Я думал, сначала должен показать, что готов дать тебе всё это.

Даже сейчас он говорит о равенстве как о вещи, которую может положить передо мной. Аларик слышит собственную фразу позже меня; взгляд опускается к подписи.

– Ты не можешь дать мне равные права. Они должны быть у меня с самого начала. И я не хочу получать готовые условия, даже выгодные. Хочу спорить, вычёркивать, добавлять то, о чём ты не подумал. Хочу сама написать половину.

Аларик отодвигает чернильницу и освобождает середину стола.

– Тогда начнём заново, – говорит он. – Не с текста. С вопросов.

Его согласие приходит без паузы, и я почти раздражаюсь: слишком легко. Аларик замечает это по тому, как я складываю разорванные листы.

– Мне всё-таки обидно, – добавляет он. – Жалко работу. И я надеялся, что договор тебя успокоит. Но если начну доказывать, сколько там хороших пунктов, выйдет, что ты обязана принять его из-за моих стараний.

Слова неровные, не приготовленные. Он смотрит на разрыв через собственную подпись и всё-таки морщится. Я верю этой досаде больше, чем безупречному смирению.

Мы берём чистый лист. Первым Аларик хочет записать отдельную собственность, но я останавливаю его.

– Сначала жильё. Где мы вообще собираемся жить?

В его проекте он переезжал в отдельное крыло родильного дома. Я отказываюсь: дом принадлежит женщинам и детям. Аларик предлагает северный сад, мне не нравится готовый выбор, и мы открываем карту города.

Он хочет ближе к водоводу, я – ближе к родильному дому. Потом понимаю, что снова выбираю место только ради работы и оставляю будущую семью в коридоре между палатами. Впервые я замечаю собственную привычку жить так, будто личного места мне не положено.

– Я хочу видеть яблони из окна, – говорю я наконец. – Но не жить прямо у могил.

Аларик проводит пальцем по карте и показывает участок через дорогу от сада.

– Оттуда видны верхушки. До дома семь минут пешком. До водовода – пятнадцать. Если тебе подходит.

Я проверяю расстояния ещё раз и сама ставлю точку на карте.

Дальше мы обсуждаем деньги. Аларик предлагает все доходы делить поровну. Я отвечаю, что доходы родильного дома должны оставаться дому, даже если я перестану им управлять. Его заработок на водоводе принадлежит ему. Общий счёт будет пополняться в равных долях, но сумма зависит от возможностей, а не от титула, которого у него больше нет.

На детях разговор застревает. Аларик пишет: «Решения принимаются совместно». Я перечёркиваю.

– Если ребёнку нужна помощь, мы не будем ждать двух подписей. Тот, кто рядом, действует. Потом объясняет другому.

Аларик перечитывает строку и постукивает пером возле слова «совместно». Вопрос даётся ему тяжелее, чем формулировки о деньгах.

– А если мы не согласны с лечением?

Я смотрю на него поверх листа. Он вспоминает Эверта, лекарства и то, как когда-то доверился чужому решению вместо моего.

– Тогда спрашиваем врача и самого ребёнка, если он может ответить. Никто не запирает второго родителя за дверью и не объявляет его опасным без доказательств.

Аларик записывает дословно. На слове «опасным» перо на секунду останавливается, затем движется дальше.

За окном дождь переходит в мелкую морось. Брина дважды приносит чай, во второй раз ставит рядом хлеб и предупреждает, что столовая уже закрывается. Мы не замечаем, как проходит день.

К вечеру перед нами лежат четыре исписанных листа, половина строк перечёркнута, на полях мои вопросы и его возражения. Мы не договорились о фамилии, о месте для его вещей и о том, имеет ли кто-то право уходить ночевать в другую комнату после ссоры без предупреждения. Зато впервые будущая жизнь не выглядит помещением, куда меня собираются поселить после подписания.

Аларик перечитывает первую страницу. Потом смотрит на разорванный проект, который я так и не выбросила.

– Мирель, – начинает он и сбивается, словно вопрос оказался опаснее любой комиссии. – То, что мы сейчас делаем… означает, что ты действительно рассматриваешь второй брак?

Глава 42. Мужчина, которого я выбираю

Глава 42. Мужчина, которого я выбираю

Вопрос Аларика остаётся над исписанными листами. За окном закрывают ставни, а я смотрю на точку, которую сама поставила на карте будущего дома. Ещё утром его не существовало; теперь мы спорили об окнах, деньгах и ссорах, поэтому быстрый ответ был бы нечестным.

– Я рассматриваю возможность закончить договор, – говорю наконец. – Дальше пока не обещаю.

Аларик не пытается превратить половину ответа в целое согласие. Собирает черновики, но оставляет их на моём столе.

– Тогда закончим, когда ты захочешь. Я не буду приносить новый чистовик один.

Из-за дождя он остаётся в гостевой комнате. Ночью рядом с моей кроватью лежат копия развода и первый лист нового договора. Между ними проходит вся моя жизнь с Алариком.

Я помню утро после третьей потери: холодную комнату, тяжёлое одеяло и его решение отправить меня туда, где никто не должен был услышать мои вопросы. Помню письмо после Майры, которое он получил и не приехал. Помню Селесту, прижимающую ладони к животу, половину медальона и уверенность, что ребёнок принадлежит моему мужу. Тогда я всё равно спасала его, потому что он не был виноват в нашем браке.

Потом на младенце проявилась метка Вальденов. Аларик назвал его сыном ради защиты, а я до правды о Дравене не знала, спасает ли он чужого ребёнка или подтверждает предательство. Помню клинок с Рианом, доспех с Майрой, сердце щита с Элианом – и его победы, выросшие из огня детей, о которых он не спросил.

Эти воспоминания не становятся меньше рядом с другим Алариком. Мужчина, который сидел сегодня напротив меня и позволил разорвать свой идеальный договор, не отменяет генерала, сославшего жену. Оба существуют в одном человеке. Мне придётся жить с этим, если я его выберу.

Утром Аларик чинит желоб над школой по указаниям Ивена. Мальчик ошибается с креплением, сам замечает это после проверки водой и просит всё вернуть. Аларик не говорит, что знал: переставляет скобу и снова ждёт.

Я наблюдаю из окна. Потеря дракона не сделала его таким. Он менялся каждый раз, когда мог настоять, оправдаться или исчезнуть – и выбирал остановиться.

За завтраком Тио тянется к ложке Аларика. Рина спрашивает, можно ли дать мальчику яблоко, и он признаётся, что не знает его ограничений. Потом смотрит, как Тио пробует кусочек, с осторожной нежностью, не превращая её в право взять ребёнка.

Я могла бы выбирать его отцом будущих детей, но не знаю, будут ли они и захочу ли я новую беременность. Нельзя строить решение вокруг того, что может не случиться.

После обхода я иду в сад. Три яблони уже отцвели, на ветках появились маленькие зелёные плоды. На камне Риана застрял сухой лепесток. Я убираю его и вслух называю имена по очереди, как делаю иногда, когда остаюсь одна.

Риан. Майра. Элиан.

Они были. Второй брак не придаст их смерти смысл. Аларик не заслужил меня, отдав ядро. Выбрать я могу человека, которым он становится после всего случившегося.

За калиткой сада ждёт Аларик. Не входит на дорожку к могилам без приглашения. В руках у него папка с черновиками, но он держит её у бедра, не выставляя причиной прихода.

– Можно? – спрашивает он, кивнув на скамью у дальней яблони.

Я разрешаю. Он садится не возле меня, оставляет между нами место для папки и моих рук. Несколько минут мы слушаем, как в школе повитух повторяют признаки опасного положения ребёнка. Брина повышает голос на слове «проверить», ученицы хором повторяют.

– Я утром хотел добавить пункт, – говорит Аларик, когда урок заканчивается. – Потом понял, что опять пишу без тебя. Поэтому только записал вопрос отдельно.

Он показывает клочок бумаги: «Что делать, если один боится сказать правду, потому что второй рассердится?» В первом браке я молчала, потому что его гнев мог стать приказом; Аларик скрывал Селесту, Дравена и подозрения, называя это защитой.

– Говорить всё равно, – отвечаю я. – Но не требовать ответа в ту же минуту. Второму можно уйти, подумать и вернуться к разговору.

Аларик записывает. Потом добавляет по собственной инициативе: «Нельзя наказывать молчанием». Смотрит на меня прежде, чем оставить строку.

– Согласна, – говорю я. – И нельзя использовать работу, детей или деньги, чтобы заставить другого заговорить быстрее.

Мы дописываем пункт прямо на скамье. Чернила расплываются на влажной бумаге, приходится переписывать два слова. Торжественности в договоре не остаётся: эти листы можно испачкать землёй, забыть на кухне и снова открыть после ссоры.

– Я хочу закончить его, – говорю я, когда Аларик промокает кляксу краем старой ткани.

Он кивает, ожидая продолжения. За последние месяцы он научился не заполнять каждую паузу своим решением, и сейчас от этого ожидания становится особенно страшно.

– Я хочу закончить его всерьёз, – добавляю я. – Хочу попробовать построить с тобой новую семью. Начать после развода, с этим домом, моей работой, твоим водоводом и правом любого из нас остановиться, если мы снова начнём причинять друг другу вред.

Аларик сжимает ткань с чернильным пятном. Первым движением хочет податься ко мне, но остаётся на месте.

– Ты уверена? – спрашивает он. Голос садится, и ему приходится прокашляться. – Нет, глупый вопрос. Ты можешь быть уверена сегодня и передумать позже. Я… что мне сейчас можно сделать?

Когда-то он поцеловал меня после церемонии, потому что этого ждали свидетели. Позже я всё чаще боялась сказать, чего не хочу. Сейчас между нами нет ни закона, ни рода, ни общего имени.

Я сама сокращаю оставленное им расстояние. Касаюсь пальцами его щеки; кожа тёплая, у виска осталось светлое пятно от извести. Аларик закрывает глаза, но не поворачивает голову к ладони, пока я не провожу большим пальцем по скуле.

– Поцелуй меня, – говорю я. – Медленно. И остановись, если я отстранюсь.

Он сначала спрашивает взглядом, всё ли ещё можно. Потом наклоняется. Первый поцелуй выходит осторожным, почти неловким: мы оба помним слишком многое и не умеем сделать вид, что начинаем с чистого листа. Аларик касается моих губ и отстраняется раньше, чем я успеваю испугаться собственного решения.

Я удерживаю его за ворот. Второй раз целую сама.

В поцелуе нет клятвы простить всё. Я чувствую дождь в его волосах, шероховатость мозолей у своей талии и возможность убрать его руку. Не убираю. Когда мне не хватает воздуха, Аларик сразу отступает.

– Я не знаю, как быстро смогу, – признаюсь я, всё ещё держась за его ворот. – Иногда буду вспоминать и злиться. Иногда не захочу, чтобы ты оставался на ночь. И договор не защитит нас от всех ошибок.

Аларик кивает. На губах у него нет победной улыбки; он выглядит человеком, которому доверили хрупкую работу и который понимает, что одного старания мало.

– Тогда будем говорить каждый раз, – отвечает он. – Или молчать до утра, если говорить пока невозможно. Только не исчезать без слова.

Я смотрю на пункт, который мы только что записали. Уже хочется изменить последнее предложение и добавить срок, после которого нужно вернуться к разговору. Аларик замечает мой взгляд и поворачивает перо ко мне.

– Дописывай.

Я ставлю рядом: «Вернуться к разговору не позднее следующего вечера, если оба не договорились иначе». Аларик предлагает исключение для дежурств и поездок, я добавляю его на полях.

Мы ещё не выбрали день, место церемонии и фамилию. Чистового договора тоже нет. Есть четыре мятых листа, разорванный проект в кабинете и поцелуй, который я выбрала сама.

– Значит, мы всё-таки поженимся? – спрашивает Аларик, когда я закрываю папку.

Я слышу надежду и страх получить слишком быстрый ответ. На этот раз решение не приходит от него, от Совета или от рода. Я кладу свою ладонь поверх его руки.

– Да. Второй раз. По нашим правилам.