Текст книги "Сосланная жена дракона. Родильный дом на краю Империи (СИ)"

Автор книги: Николетта Фэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 34. Пусть платят сильные

Глава 34. Пусть платят сильные

Первая пепельная гончая пересекает место, где секунду назад стоял щит. За ней на склон выходят ещё три. В крепости звонят все гонги, солдаты на стенах поднимают огненные заслоны, но ветер рвёт их на отдельные вспышки.

У меня в руках остаётся тёплый кристалл. Без каналов он выглядит меньше, почти прозрачным. Серые прожилки внутри больше не тянутся к стенам. Я заворачиваю М-3 в чистую ткань и ставлю металлическую чашу подальше от принимающего кольца.

– Открывайте донорские линии! – требует Рейн через трубу.

Севран поворачивает центральный рычаг. Пустая матрица сжимается вокруг места, где находился кристалл; золотые дорожки гаснут от центра к краям. Во дворе взрослые драконы называют объём силы, но кольца не отвечают. Первый поток ударяется о внешнюю оправу и рассыпается искрами.

– Она потеряла форму, – говорит Севран, ощупывая руны. – Если сердце схлопнется, собирать его придётся несколько дней.

За стеной командуют отступить ко второй линии. Существа уже на мосту.

Аларик подходит к пустому гнезду и прижимает ладонь к груди. Под тканью нет ядра, но по краю старой связи проходит слабое золотое мерцание. Одна из погасших дорожек отвечает ему.

– Моё ядро осталось здесь, – произносит он. – Система его помнит.

Севран сначала хочет отодвинуть его, затем замечает свет. Аларик сможет удержать матрицу открытой по следу отданного ядра, но собственной силы не даст. Связь пройдёт через пустой канал в теле, и никто не знает, сколько он выдержит.

– Что делать? – спрашивает Аларик, не касаясь пластин раньше ответа.

Маг показывает два знака по краям гнезда. Нужно замкнуть их ладонями и повторить условие: только добровольный взрослый огонь, в названном самим донором объёме. Я проверяю пульс Аларика и предупреждаю: если начнёт путать слова или потеряет чувствительность пальцев, отпускает обе руки одновременно.

Он повторяет это вслух и только потом занимает место у кольца.

Золотая линия вспыхивает от оправы к его груди. Аларик вздрагивает, сбивается на середине фразы и начинает заново:

– Щит принимает добровольный огонь взрослых драконов. Ровно тот объём, который каждый назвал сам. Ни один ребёнок не становится источником. Ни одного донора система не удерживает после отказа.

Пустое сердце раскрывается. Дорожки доходят до внешних колец, но света в них пока нет.

– Нужен первый поток, – говорит Севран в трубу. – Малый. Через центральную линию.

Рейн уже стоит у двери, держась рукой за каменную стену. Повреждённое ядро нельзя открывать неделями. Я перехватываю ему путь.

– Ты не будешь первым.

Капитан не спорит сразу. За его плечом ждут офицеры, которые видели прошлый ожог и теперь не хотят проверять систему собственным ядром.

– Я знаю, как ощущается неправильный поток, – говорит Рейн, понизив голос. – Назову одну тысячную. Один импульс. Севран оборвёт связь при первом отклонении.

– Ты узнаешь отклонение, когда оно снова ударит по повреждённому каналу.

Рейн проводит пальцами по ремню на груди. Не обещает, что всё обойдётся.

– Тогда держите руку на моём пульсе. При первом жжении скажу.

Севран подтверждает: без М-3 риск ниже, хотя полностью не исчез. За стенами люди уже отходят от моста.

– Один импульс, сидя, – решаю я. – И ты говоришь сразу, а не после того, как докажешь себе, что можешь терпеть.

Рейн садится у малого кольца и называет объём. Золотая нить входит в матрицу без прежнего удара. Под моими пальцами пульс учащается.

– Жжёт, – говорит он почти сразу. – Слабее. Поток идёт к центру.

Я велю закрыть канал. Рейн отнимает руку сам и остаётся в сознании. В пустом сердце загорается первая золотая искра.

Система приняла взрослый огонь.

Офицер с номером двадцать четыре-Б на мече выходит следующим. Сначала называет одну сотую, потом замечает Рейна и уменьшает объём вдвое: ему ещё держать стену. Матрица принимает силу, но мужчина резко бледнеет. Солдаты подхватывают его прежде, чем он ударяется о камень.

Следом подходит гражданский дракон из Лесьи. Спрашивает Севрана, сможет ли после отдачи вернуться к эвакуации. Маг не обещает. Мужчина выбирает малую долю и оставляет себе достаточно огня, чтобы вывезти семью, если щит снова погаснет.

Во двор передают новый порядок. Доноры подходят по одному, каждый сам называет объём. Тех, кто передумывает, пропускают без упрёков.

Шахтёр, который никогда не мог обратиться полностью, отдаёт совсем немного. Система принимает его слабый огонь так же, как офицерский. Он смеётся от неожиданности, а потом садится прямо на пол, когда ноги перестают держать.

– Значит, годится, когда его не забирают силой, – выговаривает он товарищу.

К кольцу подходит женщина из северной деревни. Два года назад она потеряла дочь после поставки новой печной руды. Женщина требует журнал допустимых объёмов и выбирает слишком много.

– Мне не нужна скидка, – резко говорит она, когда Севран уменьшает долю. – Я пришла помогать.

– Вашим живым детям нужна мать, которая вернётся на ногах, – отвечаю я. – Эта система останется надолго. Вы не обязаны оплатить её сегодня одна.

Она смотрит на чашу с кристаллом Элиана и соглашается на половину. После отдачи остаётся рядом и сама предупреждает следующую женщину не открывать ядро шире расчёта.

Аларик всё ещё удерживает пластины. Золотая связь проходит через него, хотя грудь не отдаёт ни искры. Плечи дрожат, на левой руке два пальца уже не сгибаются.

– Отпускай, – говорю я.

Аларик смотрит на незамкнутый круг и просит дождаться ещё одного донора. В голосе уже появляется та глухая медлительность, о которой я предупреждала.

– Мы договаривались не торговаться с пределом. Проверь пальцы.

Он пытается согнуть их, видит, что левая рука почти не слушается, и сам произносит:

– Отпускаю обе.

Севран ставит вместо его ладоней металлические мосты, наполненные уже собранным огнём. Аларик убирает руки одновременно и опускается на колени. Я поддерживаю его под здоровое плечо. Связь остаётся в матрице, но больше не проходит через тело.

– Получилось? – спрашивает он, прислонившись к кольцу.

Я жду проверки Севрана. Все линии идут от взрослых доноров к пустому сердцу. Ни одна не сереет и не поворачивает к детским следам.

Снаружи гремит удар. Пепельные гончие прорываются во внутренний двор. Рейн пытается подняться, но я удерживаю его на скамье. Команду резерву отдаёт офицер с партией двадцать четыре-Б, всё ещё переводящий дыхание. Те, кто сохранил огонь для боя, закрывают тех, кто уже заплатил системе.

К кольцам подходят новые люди: солдаты, слышавшие архив; гражданские драконы; шахтёры с сильной кровью; женщины, потерявшие детей. Каждая отдача причиняет боль. Кто-то ругается, кто-то просит остановить раньше названного, двое падают после закрытия потока. Их сразу уносят к лекарям, а матрица больше не удерживает никого.

Золотой круг внутри сердца наконец замыкается.

Свет вспыхивает без серого оттенка – сначала под ногами, затем по стенам крепости и дальше, к маякам. Через смотровое окно я вижу, как чистая золотисто-белая дуга поднимается над склоном. Существа во дворе замирают; следующая волна ударяется о восстановленную границу и откатывается назад.

Гончие оказываются отрезаны от стаи. Солдаты смыкают щиты и вытесняют их к воротам, где ждут боевые драконы. Военный кристалл передаёт по очереди: первый маяк горит, второй принимает взрослый поток, Далленская линия восстановлена.

Люди не празднуют. Севран уже считает, сколько доноров понадобится на следующую смену, Рейн требует список пострадавших, а во дворе маги проверяют каждого, кто отдавал силу. Новый щит не обещает бесплатной защиты. Теперь цена записана на тех, кто может её назвать и отказаться.

Я возвращаюсь к металлической чаше. Разворачиваю ткань и беру М-3 в ладони. Кристалл больше не пульсирует в такт щиту. Внутри остаётся тёплая золотая искра, которая принадлежит памяти Элиана, а не оружию.

Аларик сидит у опустевшего кольца. Пальцы понемногу начинают слушаться. Он смотрит на кристалл и не просит прикоснуться.

– Мирель, – произносит он, когда в зале становится тише. Голос срывается, ему приходится начать снова. – Когда мы вернёмся… что ты теперь решишь насчёт нас?

Глава 35. Свобода не является наградой

Глава 35. Свобода не является наградой

– Когда мы вернёмся… что ты теперь решишь насчёт нас?

Вопрос остаётся между опустевшим кольцом и металлической чашей, где лежит освобождённый кристалл Элиана. За стенами крепости ещё слышны команды, доноров уводят к лекарям. Сейчас любое слово будет вырвано усталостью и страхом.

Я заворачиваю кристалл плотнее.

– Решу тогда, когда рядом не будет падающего щита, раненых и людей, которые ждут от нас чуда. И решу одна.

Аларик опускает взгляд. На его пальцах ещё видны светлые следы от пластин, левая рука слушается хуже правой. Он втягивает воздух, будто собирается продолжить, но передумывает.

– Хорошо, – отвечает он после паузы. – Я подожду твоего решения. Не ответа, которого мне хочется.

Обратно в Серый Предел мы возвращаемся на следующий день. Крепость принимает первую смену доноров, Севран остаётся обучать магов, а Рейна укладывают в повозку раньше, чем он успевает потребовать коня. Аларик садится напротив и всю дорогу держит на коленях ящик с тремя кристаллами: М-1 извлечён из клинка, М-2 – из сердечной пластины доспеха, М-3 лежит отдельно, завёрнутый в мою ткань.

У городских ворот нас встречают без знамён. Люди стоят вдоль дороги, многие держат детей на руках. Эда пришла с Ивеном; мальчик уже не прячет лицо, но от серебряной застёжки на плаще одного офицера отступает ближе к матери. Тот замечает и сам снимает застёжку.

Родильный дом работает. Из трубы прачечной идёт пар, на дверях висят ленты, во дворе сушатся прокипячённые простыни. Брина выходит на крыльцо с журналом под мышкой и начинает отчитываться, не спрашивая, устала ли я: за ночь приняли двое родов, одного ребёнка согревали почти час, красных раненых больше нет. Рина перепутала две страницы, но исправила до следующего осмотра. Гарнизонный лекарь попытался переставить инструменты и был выставлен из операционной до тех пор, пока не вернул всё на место.

– Значит, справились, – говорю я.

Брина смотрит на меня так, будто сомнение оскорбляет весь дом.

– Мы вам об этом ещё в крепость передали. Вы просто не поверили с первого раза.

Я хочу возразить, но из-за её плеча выходит Рина. На рукаве у неё след от чернил, волосы собраны кое-как, зато в руках правильный журнал. Она сообщает о женщинах по комнатам и только после этого спрашивает, достали ли мы кристалл.

Я показываю металлический ящик. Рина не просит открыть его на крыльце.

– Тогда сначала поешьте. Дети никуда больше не уйдут.

К полудню на площадь прибывают представители имперской палаты и трое писарей. Мерран приходит вместе с ними, уже без белого плаща легата. После передачи архива его отстранили; теперь ни один солдат не освобождает ему дорогу без просьбы.

Решения читают коротко. Военный канал сохранил запись Дравена, признание Аларика и голос Кассандры. Копии договоров одновременно находятся в шести гарнизонах, поэтому исчезнуть они уже не могут.

Кассандру выводят первой. На ней простое серое платье, руки связаны спереди. Она ищет взглядом Аларика и, не найдя его возле имперских офицеров, замечает у стены родильного дома. Он стоит без знаков рода и не подходит проститься.

Эверт требует закрытой кареты и столичного лекаря. Рейн, сидящий на стуле из-за повреждённого ядра, просит писаря записать требование дословно, вместе с найденным шприцем для Ивена. Магистр замолкает на середине фразы. Торвен ничего не требует; всё время смотрит на шахтёров, которые передают страже журнал нижнего уровня.

– Их увезут в столицу? – спрашивает Эда.

Представитель палаты подтверждает. Приговоров сегодня не будет, но до суда все трое останутся под отдельной охраной, без доступа к письмам, лекарствам и управляющим кристаллам. Эда просит добавить ещё одно условие: детей не будут допрашивать без матери или выбранного ими взрослого.

Писарь сначала открывает рот для возражения, потом видит Ивена рядом с ней и вписывает строку.

Остальные решения занимают меньше часа. Глубинную шахту закрывают и опечатывают под надзором города. Безопасные верхние штольни обследуют заново; ни одна руда не выйдет оттуда, пока независимые маги не проверят пыль и воду. Все найденные дети получают собственные имена в записях и право вернуться к семьям. Тем, чьи родные не найдутся, дом выделит комнаты и опекунов, которых выберут вместе с ними.

Родильный дом остаётся за мной. Серый Предел признаёт моё право по материнской линии, а доходы города больше не проходят через род Вальденов. Когда писарь читает эту часть, шахтёры переглядываются. Мареков брат спрашивает, сможет ли город выбирать управляющего шахтой сам.

– Сможет, – отвечаю я. – И менять, если тот снова решит, что нижние уровни принадлежат только ему.

Люди смеются, и напряжение на площади отпускает.

Порядок работы щита Севран присылает отдельным документом. Каждая смена собирается добровольно, объём отдачи называет сам донор, лекарь проверяет состояние до и после. Отказ не лишает человека службы, жилья или защиты. Имена доноров открыты, отчёты о силе щита доступны всем гарнизонам.

Один из офицеров спрашивает, кто будет платить тем, кто теряет рабочие дни после отдачи.

Я смотрю на запечатанные сундуки Кассандры, выставленные у управления.

– Для начала её состояние. Потом военный совет, который годами покупал детские кристаллы.

Писарь кашляет и пытается заменить формулировку на «утверждённый компенсационный фонд». Шахтёры требуют оставить мои слова в протоколе. В конце он записывает обе версии.

Когда площадь пустеет, Аларик просит поговорить в комнате для посетителей. Дверь оставляет открытой. На столе уже лежит согласие на развод, которое он передал мне перед армией, и ещё два листа с печатями палаты.

– Совет подтвердил мою подпись, – говорит он, садясь напротив. После дороги его бок снова тянет; он устраивает руку возле повязки, но не скрывает это движением плаща. – От тебя нужна только подпись. Можешь взять бумаги и решить позже.

Я читаю листы. Здесь нет условия о примирении, ожидании или сохранении титула. Дом, земля и все доходы Серого Предела остаются мне. Аларик отказывается от права оспаривать решение и от любых требований через род.

– Ты больше не глава Вальденов. Эта печать ещё действует?

Аларик проводит пальцем вдоль старого оттиска, проверяя его вместе со мной.

– Для развода – да. Палата заверила её до назначения нового главы. Я позаботился об этом раньше, чем Совет успел придумать задержку.

В его голосе на слове «позаботился» появляется прежняя уверенность. Аларик слышит её сам и добавляет:

– Попросил Рейна найти порядок. Ничего не решал за тебя.

Я беру перо. Рука не дрожит. Несколько месяцев назад одна мысль о разводе казалась пустотой, в которой не останется ни дома, ни имени, ни будущего. Теперь за стеной Рина спорит о дозировке, в прачечной плачет ребёнок, а во дворе Ивен учится вырезать новую деревянную птицу.

Я подписываю все листы.

Аларик следит за пером, но не пытается остановить меня. Когда я заканчиваю, переворачивает бумаги к себе, проверяет, высохли ли чернила, и ставит свидетельскую отметку там, где требуется.

– Ты свободна, – произносит он тихо.

Фраза царапает. Будто свободу всё ещё можно передать мне из его рук.

Я кладу перо поперёк чернильницы.

– Я стала свободной раньше, когда перестала ждать твоего разрешения закрыть шахту, открыть дом и говорить правду. Эти бумаги только заставляют империю это признать.

Аларик медленно кивает.

– Да. Прости. Я снова сказал так, словно отдаю тебе твоё.

Аларик складывает бумаги, выравнивает края и ждёт. Я молчу. Тогда он убирает свою копию в папку и переходит к отъезду.

– После прощания с детьми я уеду, – говорит он. – Вальденам назначат временного управляющего, но я не поеду в столицу. Рейн нашёл пост у западной дороги. Там нужно восстанавливать мосты и колодцы после эвакуации. С этим я справлюсь без дракона.

Я ожидала, что он спросит, можно ли остаться в Сером Пределе хотя бы до выздоровления. Вместо этого Аларик сообщает план и ждёт только замечаний врача.

– Швы снимут через несколько дней. Верхом пока нельзя. Поедешь в закрытой повозке и покажешь рану лекарю на посту.

Аларик задерживает на мне взгляд, ожидая, не добавлю ли я, что ему лучше остаться. Я не добавляю.

– Сделаю.

Он поднимается, забирает свою копию развода и оставляет мою на столе. У двери задерживается, будто хочет добавить что-то ещё. Я тоже жду одного вопроса: сможет ли он когда-нибудь вернуться.

Аларик смотрит в коридор, где женщины несут корзину чистого белья, и отходит, освобождая им проход.

– Я пришлю через Рейна сведения о дороге и новом колодце. Тебе не придётся отвечать.

Он выходит во двор. Через несколько минут закрытая повозка увозит его от родильного дома к старым казармам, где он проведёт ночь перед прощанием.

Аларик уезжает, так и не спросив, позволю ли я ему когда-нибудь вернуться.

Глава 36. Три маленькие могилы

Глава 36. Три маленькие могилы

Место для детей я выбираю не на городском кладбище с номерными камнями. За родильным домом есть небольшой сад, который прежний хозяин трактира забросил много лет назад. Там растут три старые яблони, искривлённые ветром, но каждую весну они всё ещё цветут.

Шахтёры предлагают поставить общий памятник жертвам кристаллов. Я соглашаюсь, только прошу выбрать для него другую часть сада. Риан, Майра и Элиан не будут лежать под надписью о военных преступлениях. Сегодня я хороню своих детей.

Севран помогает подготовить кристаллы. От М-1 и М-2 он снимает последние металлические оправы, стирает номера партий, оставляя камень нетронутым. М-3 уже свободен. Три золотистые искры внутри постепенно тускнеют; маг объясняет, что после разрыва со щитом остаточная сила уйдёт сама.

– Там нет их душ, – говорит он осторожно, проверяя, правильно ли я понимаю.

Я разглаживаю синюю ткань и не отвожу взгляда от кристаллов.

– Я знаю. Но это то, что забрали из их тел. Этого достаточно, чтобы похоронить с именами.

Мы заворачиваем каждый кристалл в отдельную ткань. Для Риана я выбираю мягкую синюю рубашку, которую так и не успела дошить. Для Майры – кусок ткани с серебряными колокольчиками. Элиану достаётся белая пелёнка, лежавшая у моей кровати в день, когда всё закончилось.

Аларик присылает записку через Рейна. В ней один вопрос: могу ли я разрешить ему присутствовать. Ни объяснений, ни просьбы поставить рядом со мной.

Я перечитываю короткую строку дважды. Часть меня хочет отказать. Он не знал имён, не приехал после письма, позволил чужим людям говорить за меня и носил силу детей в оружии. Другая помнит, как он повторил три имени перед армией и отдал ядро, не потребовав взамен брака.

От моего разрешения вчерашнее не станет мягче. Я отвечаю только на то, что он спросил.

Пишу: «Можешь прийти. Встань там, где тебе укажет Рейн».

Утром сад заполнен людьми, но никто не подходит к трём маленьким ямам без моего приглашения. Брина приносит белые ветви яблони из теплицы. Рина держит Тио; мальчик уже тянется к её косе и сердится, когда она убирает её за плечо. Селеста приходит с сыном Дравена, Эда – с Ивеном.

Найденные дети стоят рядом со своими семьями и выбранными взрослыми. Несколько пока называют себя прежними номерами, поэтому на деревянных табличках рядом записаны оба обозначения: то, которое им дали в лаборатории, и имя, которое они вспоминают или выбирают сейчас. Никто не торопит их отказываться от привычного ответа за один день.

Аларик приходит последним. На нём тёмное простое пальто, без знака Вальденов. Рейн ставит его позади остальных, возле каменной стены. Отсюда он видит три могилы, но между нами остаются матери, дети и женщины родильного дома.

Я сама беру первую свёртку. Земля под яблоней рыхлая, пахнет талым снегом и прошлогодними листьями. Кристалл почти не весит, однако обе руки удерживают его так, словно я снова несу ребёнка.

Слова, которые я приготовила ночью, оказываются слишком гладкими. Я откладываю их.

– Моего первого сына звали Риан, – говорю я людям, которые пришли. Голос сначала звучит тише, чем хотелось, но в саду никто не двигается. – Он любил толкаться, когда я садилась за письма. Я боялась выбрать имя заранее, а потом всё-таки выбрала. Никому не сказала.

Я опускаю синюю ткань в землю. Аларик за спинами людей закрывает глаза, но остаётся на своём месте.

Вторая свёртка пахнет высушенной лавандой из шкафа Альмы.

– Мою дочь звали Майра. Я купила для неё серебряные колокольчики и спрятала, потому что боялась сглазить радость. После её смерти мне сказали убрать детские вещи. Колокольчики Альма не выбросила.

Альма достаёт из кармана маленькую связку. Не кладёт её в могилу, пока не смотрит на меня. Я киваю. Колокольчики ложатся рядом с тканью и звенят один раз от прикосновения к камню.

Третий кристалл остаётся тёплым дольше остальных.

– Моего младшего сына звали Элиан. Он не давал мне спать на левом боку и затихал, когда Альма расчёсывала мне волосы. Его огонь держал северный щит. Сегодня я хочу, чтобы вы запомнили другое: он был моим ребёнком.

Я опускаю белую пелёнку в третью могилу.

Рядом лежат три небольших камня, которые выбрал Ивен. На первом он вырезал солнце, на втором – колокольчик, на третьем – яблоневую ветку. Буквы ему помогла сделать Эда, но имена мальчик обводил сам, медленно, несколько раз стирая уголь. Ни рода, ни титулов на камнях нет. Только Риан, Майра и Элиан.

Я провожу пальцем по неровным линиям. В столице каждому из них назначили бы место в семейном склепе и длинную надпись о происхождении. Здесь их имена помещаются на моей ладони, и впервые этого хватает.

За моей спиной кто-то всхлипывает. Я не оборачиваюсь. Брина первой бросает горсть земли, затем Рина, Альма, Селеста. Эда спрашивает Ивена, хочет ли он подойти. Мальчик качает головой и остаётся у стены сада; мать не тянет его за руку.

Аларик ждёт, пока пройдут все. Рейн подходит к нему и что-то спрашивает вполголоса. Муж смотрит на меня, ожидая разрешения. Я киваю.

Он идёт медленно. Рана ещё мешает наклоняться, поэтому Аларик опускается на одно колено возле каждой могилы. Кладёт по горсти земли и называет имена:

– Риан.

На второй могиле голос срывается. Он ждёт, пока сможет продолжить.

– Майра.

Возле третьей задерживается дольше.

– Элиан.

Аларик поднимается с помощью Рейна и возвращается за людей. На мгновение задерживается, губы шевелятся, но он оставляет несказанное при себе.

После прощания люди расходятся не сразу. Женщины приносят к яблоням тёплую воду для рук, дети собирают упавшие веточки. Ивен подходит к третьей могиле, кладёт рядом новую деревянную птицу и убегает обратно к Эде, прежде чем кто-то успевает поблагодарить.

Я остаюсь у трёх свежих холмиков. Аларик ждёт возле калитки. Между нами больше нет толпы, и я понимаю: стоит назвать его имя – он вернётся.

Он вернётся хотя бы на один разговор, возможно, останется ещё на несколько дней, до снятия швов. Я могу спросить, куда именно он едет, попросить писать мне самому, оставить возможность, которой он не потребовал.

Аларик поправляет ремень дорожной сумки. Движение выходит неловким из-за раны, и Рейн хочет помочь. Муж качает головой, переставляет сумку на другое плечо и справляется сам.

Он смотрит на меня и ждёт. Я вижу это, но не зову.

Сначала мне нужно проснуться в доме, где никто не решает за меня. Пройти по комнатам, услышать детей, подписать собственным именем распоряжение о воде и понять, какой становится моя жизнь, когда она не строится вокруг ожидания мужа – вернётся ли он с войны, поверит ли мне, выберет ли меня на этот раз.

Аларик склоняет голову, прощается со мной так же, как с остальными, и выходит из сада. Я остаюсь возле яблонь.

Ночью долго не сплю. За стеной один из младенцев просыпается на кормление, по коридору проходят тихие шаги Рины. Дом живёт, и от этого тишина в моей комнате не кажется пустой.

Утром Брина приносит журнал, чашку настоя и дорожный конверт. Ставит всё на стол, но конверт не отдаёт.

– Он уехал до рассвета, – говорит она. – Рейн хотел вас разбудить. Аларик не позволил.

Я смотрю на запечатанную бумагу.

– Что там?

Брина поворачивает конверт печатью ко мне, но всё ещё не отпускает.

– Отчёт о западной дороге, список повреждённых колодцев и адрес поста. Ни одного вопроса.

За окном на снегу ещё видны колеи от повозки.

Аларик покинул Серый Предел.