Текст книги "Сосланная жена дракона. Родильный дом на краю Империи (СИ)"

Автор книги: Николетта Фэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 7. Письмо, которое он прочитал

Глава 7. Письмо, которое он прочитал

– Это я получил, – говорит Аларик. Синяя печать надломлена давно, на сгибах бумага стала мягкой. Я помню, как писала после второй потери и трижды переписывала первые строки, чтобы просьба к собственному мужу не прозвучала требованием.

– Тогда открой, – прошу я. Аларик оглядывает кладовую: Торвен возле найденных флаконов, Рейн с сумкой посыльного, Альма со списком лекарств. Мужу хочется перенести разговор туда, где никто не увидит его лица. – Все выйдут, кроме капитана и Альмы.

Я останавливаю Торвена у двери и напоминаю, что письма нашли у его посыльного, а лекарства – в моём доме. Управляющий торопливо отрекается от задержанного, но Рейн кладёт рядом с флаконами ведомость с печатью управления. После этого Торвен остаётся у стены, сохраняя только видимость спокойствия.

Аларик вынимает лист. Первые строки читает молча, затем задерживается на месте, где я писала о серебристом осадке в лекарстве Эверта и о том, что после каждой дозы ребёнок надолго затихает. Я не позволяю ему перескочить дальше.

– Читай вслух. Я хочу услышать, что именно ты прочитал тогда.

Он поднимает глаза с привычным предупреждением: не заставляй меня делать это при людях. Раньше я бы отступила. Теперь за дверью лежит ребёнок, которого записали умершим до рождения, а у моих ног стоят чужие лекарства. Аларик снова смотрит в письмо, и голос у него становится ниже.

– «Я боюсь принимать новую настойку. Эверт сердится, когда я прошу показать состав. Сегодня на стенке флакона осталась серебряная пыль. Аларик, пожалуйста, приезжай. Я понимаю, что у тебя совет, но мне кажется, с ребёнком снова что-то происходит».

Из кухни доносится голос Брины, требующей не хлопать дверью возле новорождённых. Альма стискивает список лекарств и спрашивает прежде, чем успевает испугаться собственной смелости:

– Вы приехали?

Аларик складывает лист по старым линиям. Он отвечает капитану и самому себе, а не мне: на северном рубеже ожидали нападения, военный совет нельзя было перенести. Я забираю у него письмо и разворачиваю последнюю страницу.

– Я не просила оставить армию. Я просила приехать хотя бы на несколько часов после совета. Ты мог?

Аларик упирается пальцами в край пустого ящика; дерево тихо скрипит. После паузы он признаёт, что мог передать заключительную часть Рейну, но не знал, куда ударят, и решил остаться. В своем ответе он впервые не ссылается ни на Эверта, ни на Кассандру, за именами которых можно было спрятаться.

– Ты решил, что мне достаточно прислать врача, которому я не доверяла.

Аларик уже набирает воздух для возражения, но замечает серебристый осадок в бутылке.

– Да, – произносит он без привычной твёрдости. – Тогда я решил именно так.

Я разглаживаю смятый край письма и вспоминаю пустой коридор после второй потери, каждый звук колёс, на который поднимала голову. Аларик мог приехать, но счёл своё присутствие на совете важнее. Теперь я складываю лист сама и кладу его к остальным.

– Прочитаем те, которые до тебя не дошли.

В пачке лежат мои просьбы, записки Альмы, счета и два письма с требованием заменить Эверта. Часть конвертов вскрывали, часть подменили. В одном поддельном письме я запрещаю Аларику возвращаться, пока он не избавится от «беременной попрошайки»; настоящее, написанное в тот же день, сообщает лишь о слабости и просит прислать повитуху.

Торвен начинает отступать к двери, прижав локоть к боку, чтобы не задеть полку. На мой вопрос он отвечает, что обязан проверить шахтный обоз. Аларик поднимается прежде, чем управляющий договаривает:

– Обоз не выйдет. Глубинный участок закрывается на сорок восемь часов.

Рейн резко поворачивается. Трое солдат погибли всего несколько часов назад, и Аларик говорит жёстче, будто приказ прежде всего должен удержать его самого. За двое суток военные маги проверят руду, воду и клинок; никто не спустится без разрешения генерала, а Торвен останется в городе.

Управляющий напоминает о втором маяке и почти выплёвывает, что щит закрывают ради догадок женщины, уже признанной нестабильной. Аларик делает полшага к нему, и Торвен замолкает. Я не благодарю мужа: он дал расследованию время, но доверия мне пока не вернул.

В общем зале Рина кормит Тио, Нелла спит после родов, Брина записывает время осмотра. Дети дышат, женщины спорят о воде, рабочие заканчивают перегородку. Аларик задерживается у лестницы, словно впервые видит, что здесь уже возникло дело без его приказов. В этот момент снаружи раздаётся требовательный колокольчик въезжающей повозки, и Рейн, выглянув в окно, узнаёт врачебную палату.

Эверт не мог узнать о закрытии шахты и доехать за несколько часов. Он выехал раньше. Во двор входят люди в светло-серых плащах со знаком палаты; рядом с медицинскими сумками у них висят мечи. Магистр оглядывает дом так, будто уже решил, что имеет право забрать отсюда и женщин, и меня.

– Госпожа Вальден, ваше состояние ухудшается быстрее, чем я опасался. Самовольное лечение, незаконное удержание больных, смерть шахтёра…

Я обрываю перечень вопросом, кто сообщил ему о Мареке, если из столицы Эверт выехал раньше, чем шахтёра нашли. Магистр на мгновение задерживает вдох, затем открывает папку и предъявляет решение палаты: дом закрывается, а я возвращаюсь под врачебный надзор. Солдаты за его спиной направляются к лестнице, Рина прижимает Тио к груди, и я встаю у них на пути.

– Здесь две женщины после преждевременных родов. Никто не войдёт к ним с оружием.

Эверт обращается к Аларику, ожидая, что муж уберёт меня с дороги. Тот читает первую страницу приказа и возвращает её магистру: до окончания сорока восьми часов родильный дом остаётся открытым, а люди палаты снимают мечи или ждут во дворе.

После отказа Эверт предлагает сверить пациентов с официальным реестром. Я соглашаюсь раньше, чем он передумает: книга нужна мне не меньше. В бывшей столовой выясняется, что Тио в ней по-прежнему мёртв, исход Эйры обозначен как неизвестный, а возле нескольких фамилий стоят отметки о передаче на очищение.

Дальше вложен лист с красной каймой: «Женщина под кровной защитой дома Вальден». Имя скрыто номером, зато срок указан точно. В графе «исход» уже записано, что мальчик родился живым и передан Совету. Дата рождения стоит через четыре дня.

– Кто заполнил это заранее? – Я поворачиваю книгу к Эверту.

Он тянется закрыть страницу, однако Аларик удерживает край ладонью. Под его пальцами бумага мнётся. Муж спрашивает, где находится женщина, а магистр после слишком долгой паузы отвечает, что считал её под охраной самого генерала.

Аларик зовёт Рейна, когда во двор въезжает всадник на измученном коне. Плащ мужчины разорван, плечо перетянуто ремнём; он соскальзывает в руки солдат. На крыльце капитан опускается рядом и успевает спросить только о конвое.

– Разбили у старой лесной дороги, – выдыхает всадник. – Госпожу увезли. Мы… не удержали.

Мужчина указывает не в сторону столицы, а к восточному склону, где дорога огибает Серый Предел. Аларик велит мне остаться, но я напоминаю: никто из его людей пока не отличает пепельную пыль от обычной дорожной грязи. Брина остаётся с женщинами, Рейн ставит охрану у обеих дверей, а я еду следом в крытой повозке.

Через четверть часа мы у старой дороги. Карета стоит поперёк колеи, дверца сорвана. Пока люди Рейна осматривают следы, я снимаю с ветки покрывало; на внутренней стороне видна свежая серебристая пыль. Альма растирает крупинки и подтверждает, что такой налёт остаётся только после пути через рабочий квартал.

Рейн проходит вдоль колеи и показывает нам следы. Карета вышла из города, дошла до места нападения, а затем повернула обратно по нижней дороге. Аларик долго смотрит на отпечатки колёс, ведущие к Серому Пределу.

Женщину не увезли от нас – её уже везли сюда.

Глава 8. Отец ребёнка

Глава 8. Отец ребёнка

Мы возвращаемся по нижней дороге. Аларик едет впереди слишком быстро для моего состояния, но каждый раз придерживает коня, пока наша повозка не появляется из-за поворота. Он не объясняет, кого мы ищем. Я не прошу: после записи в реестре и его лица над красной страницей имя уже не самое важное.

У задних ворот родильного дома стоит закрытый экипаж без гербов. Одна лошадь покрыта пеной, кучер исчез. Молодая женщина из прачечной сидит на ступеньке и удерживает дверцу обеими руками; незнакомка внутри велела не звать палату, а потом ей стало хуже.

Из экипажа доносится сдавленный стон. Я спрыгиваю с повозки раньше, чем Альма успевает подать руку, и на секунду опираюсь о борт, пока перестают неметь ноги.

– Брина, готовьте большую комнату. Гарт, занесём её через кухню, чтобы люди Эверта не увидели. Альма, воду брать только из верхнего запаса.

Аларик подходит вместе со мной. Женщина лежит на боку, придерживая живот; дорожное платье порвано у плеча, лицо покрыто пылью, губы пересохли. На шее висит половина серебряного медальона с неровным краем.

Я нащупываю пульс и спрашиваю её имя. Женщина с трудом открывает глаза.

– Селеста.

Аларик останавливается. Он не спрашивает, как она здесь оказалась, только снимает перчатки и сам берётся за край носилок. Селеста узнаёт его раньше, чем мы успеваем вынести её из экипажа. Облегчение в её лице почти сразу сменяется испугом.

– Ты обещал, что она никогда не узнает, – выдыхает Селеста.

Новая боль не даёт ей продолжить. Аларик наклоняется ближе, и из-под воротника его рубашки выскальзывает серебряная цепочка со второй половиной медальона. Два неровных края совпадают. Я вспоминаю алую ленту на его одежде в день нашей потери и то, как он закрыл её ладонью вместо ответа. Селеста, едва увидев меня, испугалась сильнее, чем при виде людей у экипажа.

Я продолжаю держать пальцы на запястье Селесты. Если отпущу сейчас, это заметят все – она, Аларик и Альма, которая уже поняла не меньше моего. Поэтому я велю Гарту нести осторожнее и иду рядом с носилками, не позволяя никому заговорить раньше, чем мы окажемся в палате.

Брина разрезает тесную шнуровку платья, Альма приносит тёплую воду. На коже Селесты остаётся серебристый налёт, особенно заметный у запястий и на вороте: возле руды она находилась долго. Ребёнок расположен неправильно – голова остаётся высоко, поперёк ложится твёрдая спинка. Схватки уже регулярные, а до срока, судя по реестру, несколько недель.

Я помогаю Селесте повернуться и спрашиваю, когда начались боли. Она смотрит только на Аларика, который остался у двери, будто не решается приблизиться без моего разрешения. Лишь после новой схватки женщина выговаривает, что на дороге ей дали воды, а вскоре стало хуже. Я прошу Альму сохранить флягу, если она осталась в экипаже: Селесту везли через заражённый квартал, а воду могли дать, чтобы намеренно ускорить роды.

Брина показывает мне шов рукава, забитый пепельной пылью. Я велю убрать всю дорожную одежду в закрытый сундук. Аларик в это время подходит к постели и требует назвать нападавших, но Селеста вздрагивает от его голоса, а не от вопроса; её пальцы соскальзывают с простыни, и я накрываю их ладонью.

– Сейчас она отвечает только на то, что поможет ребёнку. Остальное подождёт.

Муж замечает, как часто Селеста дышит, и отступает. Он никогда не умел оставаться рядом без возможности командовать. Теперь стоит возле окна и держится за подоконник, пока Брина прикладывает к животу небольшой слуховой рог. Повитуха меняет положение, слушает ещё раз и хмурится: огонь ребёнка слабый, а стук становится тише.

Селеста пытается приподняться, но новая схватка заставляет её снова лечь.

– Спасите его. Пожалуйста. Я сделаю всё.

Её просьба обрывается вместе с дыханием. Я жду, пока Селеста снова сможет меня слышать, и прошу беречь силы, выполнять указания и отвечать честно. Ребёнок лежит поперёк; мы попробуем изменить положение, но сначала мне нужно понять, какая магия его защищает.

Всех правил драконьей крови я ещё не знаю. Брина успела объяснить главное: огонь ребёнка сильного рода можно поддержать через кровную защиту отца, но чужая магия начнёт сопротивляться и отнимет последние силы. На груди Селесты вспыхивает серебристая линия от медальона к животу; вместе с ней под кожей отвечает слабое золотое свечение.

– Чья это защита? – спрашиваю я.

Селеста закрывает глаза. Цепочка нагревается, вокруг неё остаётся красная полоса, и Аларик отрывается от окна.

– Не заставляй её говорить.

До этой секунды он молча наблюдал, как я пытаюсь спасти женщину, которую скрывал от меня. Теперь вмешивается, потому что вопрос приблизился к его тайне. Я поворачиваюсь к мужу.

– Тогда ответь сам.

Селеста едва заметно качает головой. Аларик останавливается на полувдохе и ничего не говорит; они понимают друг друга, а меня снова оставляют снаружи их тайны. Я могла бы отступить и позволить им сохранить её ещё несколько минут, но тогда расплачиваться придётся ребёнку. Брина зовёт меня к постели: стук слабеет.

Я кладу ладони на живот Селесты и осторожно проверяю положение. Спинка не двигается, мышцы слишком напряжены; если схватки усилятся, времени на безопасный поворот не останется. Мне понадобится кровь, совпадающая с кровью ребенка, и я прошу Селесту смотреть на меня, а не на Аларика.

– Я не спрашиваю, кого вы любите и кому что обещали. Мне нужно имя отца.

Селеста открывает глаза и пытается поймать мой взгляд. В них нет вызова; она боится, что я откажусь помогать. От этого злость становится сильнее: передо мной совсем не та женщина, которую я месяцами представляла рядом с мужем.

– Я не могу, – произносит она и прижимает пальцы к нагревшейся цепочке.

Аларик подходит, но я останавливаю его взглядом и спрашиваю, клятва ли это. Вместо ответа он просит сделать всё возможное без имени. В его словах слышится прежняя привычка: от меня снова требуют спасти последствия решения, в которое меня не посвятили.

– Без этого я могу ошибиться с огнём. Если твоя магия ребёнку чужая, она ухудшит состояние. Если родная – сможет удержать. Я не стану угадывать, чтобы вам обоим было удобнее молчать.

Селеста тихо стонет, когда ребёнок пытается сдвинуться, но остаётся поперёк. Брина предупреждает, что стук редеет. Я отправляю Альму за нагретыми пелёнками и прошу готовить всё для преждевременных родов, хотя пока ещё надеюсь выиграть время.

Аларик садится возле постели, не касаясь Селесты, и велит ей ответить на вопрос лекаря. Женщина смотрит на него с недоверием.

– Ты знаешь, что будет.

Он не отводит взгляда.

– Знаю.

Плечи Селесты опускаются. Она перестаёт искать в лице Аларика запрет и впервые поворачивается ко мне, будто всё это время держалась за обещание, которое он теперь сам велел нарушить. Новая схватка проходит сильнее; цепочка снова нагревается, и я поддерживаю женщину за плечи, пока дыхание не выравнивается.

– Селеста, чья кровь держит ребёнка? Мне нужно имя отца.

Она переводит взгляд с половины медальона у себя на груди на такую же у Аларика. Муж сидит неподвижно и не пытается ни остановить её, ни объяснить мне что-либо раньше ответа. Я держу ладонь на животе Селесты и чувствую под ней слабое движение ребёнка; уйти, отвернуться или потребовать объяснений сейчас нельзя. Селеста стискивает край простыни.

– Отец ребёнка… ваш муж.

Глава 9. Родить его сына

Глава 9. Родить его сына

Слова Селесты остаются между нами, но мне не дают даже вдохнуть с ними. Брина резко прижимает слуховой рожок к животу роженицы, меняет место и вскидывает голову.

– Мирель, он слабеет.

Я накрываю ладонью напряжённый живот. Под пальцами проходит едва заметное движение и стихает. Всё, что я могла бы спросить у Аларика, приходится отодвинуть – не простить, не забыть, просто поставить за дверь на несколько минут.

– Альма, нагретые пелёнки и ещё две лампы. Брина, следите за сердцем и говорите мне сразу, если ритм изменится. – Я поворачиваюсь к мужу. Он сидит у постели неподвижно, будто ответ Селесты ударил и его. – Ты утверждал, что твой огонь может поддержать ребёнка. Подойди.

Аларик смотрит не на Селесту, а на меня. В его лице появляется короткая, почти болезненная попытка что-то объяснить, но я останавливаю её раньше, чем она превращается в очередное «не сейчас».

– Позже. Если у нас будет это позже.

Он встаёт. Селеста отодвигается к краю подушки, хотя двигаться ей тяжело, и шепчет, что не хотела приезжать сюда. Я поправляю валик под её боком и прошу смотреть на меня. Сейчас её раскаяние мешает так же, как молчание Аларика.

– Не тратьте дыхание на объяснения. Когда станет легче, расскажете всё, что сочтёте нужным. Пока выполняйте мои просьбы.

В коридоре хлопает дверь. Мужской голос требует пропустить магистра Эверта к «пациентке под защитой палаты». За ним глухо отзываются сапоги. Брина на миг отвлекается, но я киваю на слуховой рожок: коридором займутся другие.

Гарт задвигает в скобы тяжёлый брус, а рядом с ним встают женщины из прачечной. Когда Эверт велит им разойтись, Брина отвечает через дверь, не отходя от постели:

– Здесь рожают. Кто войдёт с оружием, тот сам будет объяснять госпоже, почему ребёнок перестал дышать.

На этот раз магистр не находит быстрого ответа. Снаружи начинается спор, но дверь остаётся закрытой.

Я прошу Аларика положить ладонь Селесте на плечо и давать тепло постепенно. Он ждёт её согласия. Селеста кивает, не открывая глаз, и только тогда его пальцы касаются ткани ночной рубашки. Тёплый воздух собирается вокруг кровати, уходит в одеяла, согревает мои руки.

– Слабее, – прошу я, когда серебряная цепочка на шее Селесты начинает светиться слишком ярко. – Ребёнку нужна поддержка, а не приказ.

Аларик убавляет огонь. Раньше он потребовал бы объяснить каждое действие; теперь следит за моими руками и повторяет ровно столько, сколько я прошу. Селеста замечает это и шепчет, переждав боль:

– Он всегда решает сам.

Я удерживаю её в нужном положении и чувствую, как ребёнок понемногу меняет направление.

– Сегодня будет иначе.

Аларик поднимает глаза, но не спорит. Только спрашивает, что делать дальше.

Мы работаем втроём. Я направляю, Брина поддерживает Селесту с другой стороны, Аларик удерживает тепло и помогает ей не скатываться к краю кровати. Ребёнок поворачивается не полностью, но достаточно, чтобы дать нам шанс. Схватки становятся чаще.

Селеста цепляется за моё запястье.

– Если со мной что-нибудь… – Селеста начинает и сбивается, потому что воздух снова приходится ловить короткими вдохами.

Я поправляю ей подушку и отвечаю мягче, чем собиралась:

– С вами сейчас ничего не происходит, кроме родов. Не прощайтесь заранее. Мне это сегодня уже предлагали, и мне не понравилось.

Она всматривается в моё лицо, будто впервые видит не жену Аларика, а женщину, которая сама несколько дней назад лежала в этой же беспомощности. Пальцы на моём запястье ослабевают.

– Простите.

Я не могу простить то, чего пока не понимаю. И не хочу лгать ей в самый тяжёлый момент.

– Дышите, Селеста.

За дверью что-то ударяется о стену. Эверт требует снять брус именем врачебной палаты. Гарт отвечает, что сначала магистр снимет мечи со своих людей. Потом вмешивается Рейн. Его голос слышен хуже, но шаги в коридоре отступают на несколько локтей. Аларик поворачивает голову к двери; тепло сразу дрожит.

– На меня, – говорю я ему. – Там капитан. Здесь ваш ребёнок.

Последние слова выходят прежде, чем я успеваю заменить их на нейтральное «ребёнок». Аларик заметно вздрагивает, Селеста закрывает глаза. Я не забираю сказанное. Именно это они оба заставили меня принять за правду.

Роды начинаются раньше, чем Брина успевает принести дополнительную подушку. Комната сужается до голоса Селесты, тёплых пелёнок и слабого ритма под слуховым рожком. Я объясняю, когда тужиться, когда остановиться и позволить ребёнку пройти медленнее. Аларик поддерживает Селесту под плечами. Она один раз отталкивает его, потому что он держит слишком крепко, и он сразу разжимает руки.

– Не отпускай совсем, – просит она через несколько вдохов. – Только не дави.

Он меняет хватку. Неловко, не сразу, но без спора.

Когда мальчик появляется на свет, в комнате становится слишком тихо. Он маленький, тёплый от огня Аларика и совсем неподвижный. Я принимаю его в нагретую ткань, освобождаю дыхание и начинаю помогать ему.

– Почему он молчит? – Селеста пытается приподняться.

Брина возвращает её на подушку, не позволяя увидеть испуг на своём лице.

– Мирель работает. Вы тоже работайте – дышите и не мешайте ей падать в обморок от вашего упрямства.

Обычно резкость Брины успокаивает женщин. Сейчас Селеста всё равно смотрит только на свёрток у меня в руках. Аларик отходит от постели и опускается рядом на одно колено.

– Дай ему мой огонь, – требует Аларик и протягивает ладони, не касаясь ребёнка.

Между его пальцами появляется мягкое золотистое тепло.

– Уже даёшь. Держи ровно.

Я считаю вдохи, продолжаю помогать маленьким лёгким и не позволяю себе смотреть на лицо мужа. Если посмотрю, вспомню, чьего сына спасаю, – а мальчику от этого не станет легче.

На второй минуте Брина наклоняется ближе.

– Мирель…

В её голосе нет требования остановиться, только страх, что я снова причиню себе боль. Я вижу, как едва заметно дрогнуло крыло носа ребёнка.

– Ещё немного. Альма, считай.

Альма начинает с единицы. За дверью снова спорят, по лестнице бегут люди, но её голос удерживает комнату вместе. На двенадцати мальчик делает короткий вдох. На пятнадцати морщит лицо, будто недоволен нашим вмешательством. На семнадцати издаёт тихий хриплый звук.

Селеста всхлипывает и тут же закрывает ладонью рот, чтобы не сбить мне счёт. Я продолжаю, пока следующий вдох не приходит без моей помощи. Мальчик открывает глаза на мгновение, сердито двигает рукой и наконец подаёт голос – слабый, тонкий, но упрямый.

Брина смеётся и вытирает щёку плечом, потому что обе руки заняты. Альма забывает следующую цифру. Даже за дверью на несколько секунд стихает спор.

Я заворачиваю ребёнка плотнее и подношу к Селесте. Она тянется к нему, но руки ещё не слушаются, поэтому я укладываю мальчика ей на грудь и оставляю ладонь у его спины. Аларик не приближается. Стоит в шаге, будто ждёт, позволят ли ему посмотреть.

Селеста поворачивает голову к нему.

– Он жив.

Аларик кивает, но выговорить ничего не может. Его взгляд опускается на маленькое лицо, затем на меня. Я вижу в нём благодарность и просьбу не делать выводов до объяснения. Но под моей ладонью уже дышит мальчик, которого Селеста назвала его сыном.

Мальчик беспокойно шевелится. По его груди проходит тёплая золотая искра. Я думаю, что это остаток поддерживающего огня, но свет не исчезает. Он собирается у ключицы, уходит тонкой линией к сердцу и там разветвляется.

Брина перестаёт улыбаться. Альма подходит ближе с лампой. Селеста пытается прикрыть ребёнка пелёнкой, но я осторожно удерживаю край: нам нужно видеть, не опасно ли изменение.

Линии становятся чётче. На груди мальчика проступает серебряный знак – распахнутые крылья и маленькая корона огня между ними.

Такой же дракон выгравирован на кольце Аларика.

Метка раскрывается полностью.