Текст книги "Егерь. Звери и люди (СИ)"

Автор книги: Николай Скиба

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Глава 18

Тракт на Камнеречье тянулся третий день и кончаться не собирался.

Мерин подо мной мотал головой и норовил уйти влево – туда, где из обочины торчала пожухлая трава.

Я отпустил поводья. Конь жадно хватал кустик, рвал и жевал на ходу.

Ноябрь обглодал лес до костей. Берёзы торчали голыми прутьями – белые, как обесцвеченные кости – и ветер гнал между ними сухую поземку, которая шуршала по корням и затихала в колеях.

Копыта хлюпали в чёрной грязи с прелым листом. Каждый шаг слышался короткий чавкающий звук, и мерин чуть качался, вытаскивая ногу из жижи, которая держала его.

Пахло кисло и тяжело – мокрой корой, гнилью на дне колеи, далёким костром, который ветер сносил со стороны тракта.

Низко висело серое и плотное небо. Сквозь него не пробивалось ни пятна. Лес по обе стороны дороги стоял глухой тишиной.

Птиц не было.

Я ехал и смотрел по сторонам – взгляд сам искал, за что зацепиться. Но цепляться было не за что. Только прутья, грязь и этот чужой дым, который тянуло из ниоткуда.

Холод гладил по щеке. Тело ещё не успело к нему привыкнуть – каждое утро я просыпался с мыслью, что вчера грело лучше.

Красавчик сидел за пазухой и не шевелился часа три. Тёплый комок жался к рёбрам. Карц трусил по обочине рядом с лошадью. Мерин на него уже не косился, привык за дорогу. Лис то отбегал в кусты, то возвращался, то снова шёл рядом. По этим пробегам я понимал, что ему скучно.

Актриса, как всегда, сидела в ядре – девочка любила свою территорию.

А у меня в голове четвёртый день сидел Рик.

Грёбаная заноза, которую я не вытащил у того оврага в Каменке.

Я прокручивал одно и то же. Староста сидел в крепости и ждал допроса, или за него уже принялись. Тимоша поправлялся у деревенской знахарки. Логика говорила прямо: я сделал всё правильно. Покупателей найдут и возьмут. Сеть продажи детей разорвётся и многих казнят. Длинная игра дала результат.

А всё равно зудело…

Чёртов южанин, раньше же не зудело! Раньше длинная игра меня устраивала. До сегодняшнего дня.

Тимоша всплывал в памяти регулярно. В своих мыслях я раз за разом вытаскивал его из шахты, и он снова не дышал. А я снова вдувал ему в рот воздух, пока пацан не закашлялся.

День за днём измученные дети проводили в шахте…

Чёрт.

Хорошо было бы поговорить с Григором. Он бы сплюнул, прищурился и сказал мне что-то в духе: «Парень, не накручивай себя, ты же сделал дело».

Я бы кивнул и поверил, но отшельник остался в деревне с Ирмой и остальными. Они занимались важным делом. В этой дороге со мной только стая, и та не полная. Мы должны были вернуться в деревню гораздо раньше.

Карц чихнул. Я опустил взгляд. На чёрный нос лиса налипла еловая иголка. Зверь тряс мордой, а иголка не отлеплялась. Карц фыркнул и посмотрел на меня снизу – мол, помоги.

– Терпи, – ответил я. – До привала недолго.

Мерин фыркнул и пошёл ровнее.

Я вгляделся в тракт. До Камнеречья оставались ещё сутки пути. Может меньше, если не жалеть лошадь, а жалеть стоило. Мерин шёл уже на резерве – голова низко висела, шаг тяжелел. Прикипел уже к своему коню – кто знает, за какой ещё тварью нам предстоит отправиться.

Тварь.

Повторил про себя это слово, чтобы привыкнуть. С Фомой сработало.

В Камнеречье меня ждали седые обезображенные трупы. Моя новая работа.

И тут скользнуло холодом по спине.

Я даже не успел сообразить, что именно – внутри ядра что-то сжалось. Красавчик у меня за пазухой прижался к рёбрам сильнее – сердечко зачастило.

Придержал мерина, постоял минуту и прислушался. Лес просто шумел голыми ветками – ничего подозрительного.

Карц поднял голову и посмотрел на меня. Лис сразу уловил мою тревогу – глаза прищурились в мою сторону.

В чём дело?

– Не знаю, дружище, – ответил я. – Может, померещилось.

Зверь не отвёл взгляда.

Я тронул мерина пятками и решил, что пора сворачивать и отдыхать. Найду место в стороне, заночую. А завтра к вечеру войду в Камнеречье свежим.

Свернул и вызвал Актрису из ядра – пусть проверит.

Под прелым листом едва угадывался просёлок – колея заросла и петляла между корней. Мерин шёл по самой кромке, чтобы не оступиться в сырое. Вскоре деревья сомкнулись над головой плотным шатром. Свет утонул в зелёном сумраке.

Полянка оказалась метров двадцать в поперечнике, посередине ручей под коркой льда, а по сторонам глухая стена ельника. С тракта сюда никто не зайдёт – просёлок завёл меня уже глубоко в лес.

Свет с неба быстро уходил, тучи сгустились – в ельнике уже стояли ранние сумерки.

Я постоял в седле ещё минуту. Слушал.

Лес шумел как должен. Ветер ходил поверху, хвоя терлась о хвою. Внизу стояла тишина. Никто не хрустнул веткой и не вспугнул птицу.

Я спешился – бедро дёрнуло короткой судорогой. Опёрся ладонью на круп мерина и подождал, пока кровь вернётся в ногу.

– Стой смирно, – приказал коню и потрепал его по холке.

Он фыркнул, но послушался. Я снял с него попону – она пахла лошадиным потом и сырой шерстью – перебросил через сук невысокой ели, пусть остынет за ночь. Подпругу снял, седло перенёс к поваленному стволу у края поляны и поставил рядом рюкзак. Мерин опустил голову к мху и начал рвать.

Отодвинул сапогом кусок гнилой коры в сторону. Под ней завозились мокрицы. Сдвинул кору ещё дальше, расправил попону на земле возле ствола, сверху бросил скатанный плащ и сел.

Бедро снова дёрнулось.

– Карц, – позвал я.

Лис подбежал, обнюхал попону и улёгся рядом со мной – на голой земле в полуметре. На ткань ложиться не стал. Рыжая шерсть мягко засветилась изнутри – от зверя пошёл сухой жар.

– Грей, – сказал я ему. – И не дремать. Слушай лес.

Лис коротко фыркнул: не учи учёного. Уши развернулись в обе стороны.

Актрису я чувствовал через нити связи где-то в кронах – рысь работала по верхам. Мысленно позвал её.

Она беззвучно спрыгнула с ветки пятном сжатого воздуха. Приземлилась у моего сапога, мазнула боком по голени и потерлась, мурлыкая. Я провёл ладонью между её лопаток. Густая шерсть прокатилась под пальцами как мех бобра.

– Патрулируй, – сказал я ей. – Кругом. Больше внимания удели на тракт.

Она беззвучно ушла в темноту между ёлок. Через секунду я уже не понимал, в какой конкретно точке находится рысь – настолько быстро она передвигалась.

Красавчик так и не вылез из-за пазухи. Только переместился ниже, в более тёплое место, и затих.

Я полез в сумку, достал хлеб и кусок вяленого мяса. Хлеб подсох за дорогу – слегка размочил его остатком воды из фляжки. Мясо нарезал на ломтики и принялся спокойно, почти медитативно есть. Почему-то вспомнился Варг – тот болтливый торгаш, который постоянно жрал свежее сочное мясо.

Лес жил своей жизнью. В глубине ельника что-то тихо потрескивало – может, ветка под снегом, может, осторожный шаг росомахи где-то на патруле. Вспомнил о Старике и Афине. Интересно, насколько сильно подросли тигрята? Как там вообще остальные?

И тут лис приподнял голову.

Уши у него развернулись на лес позади меня. Карц не зарычал. Иногда он молча встречал чужого. Я давно научился читать эту манеру поведения. Молчание – тоже знак.

Я застыл с куском мяса у рта.

У горностая зачастило сердце.

Медленно положил мясо на колено и опустил правую руку к ножу.

Из темноты ельника, шагах в двадцати от меня, раздался тонкий голос.

– Дядь, – позвал голос. – Можно к огню?

Карц поднялся на лапы и смотрел в темноту.

Спина у меня почему-то заледенела.

– Подойди, – ответил я и руки от ножа не убрал.

Из темноты в круг рыжего света Карца вышел мальчишка.

Лет четырнадцати на вид, может пятнадцати. Худой и нескладный, он перерос свою рубаху года на два – рукава едва ли доставали до запястий. Сверху на нём висел чужой кафтан с болтавшимися завязками. Он сидел на плечах, как на вешалке. Штаны я разглядел уже хуже – заношенные, явно не для него.

Но всё было неважно, потому что мальчик был…

Босой.

В ноябре. По мёрзлой земле.

Я не шелохнулся. Рука замерла на рукояти ножа. Внутри всё сжалось в ледяной комок.

Это неправильно. Аномалия. Хищник, который маскируется под жертву.

Кожа на ступнях и не красная, и не синяя. Значит, он не чувствует холода. На лице ни одной свежей царапины от веток. Он не продирался через лес, а шёл чисто. Этот малец целенаправленно двигался ко мне.

– Стой там, где стоишь, – мой голос прозвучал без напряжения. – Не двигайся.

Мальчишка остановился.

У него на лице лежала давняя грязь, въевшаяся в кожу за неделю или две. Волосы выгорели до соломенного и были неровно острижены – будто кто-то рубил ножом. Скулы выпирали так, будто его кормили раз в день и то не досыта.

Серые глаза смотрели прямо на меня и не моргали.

Ребёнок в его положении должен был шмыгать носом, переминаться с ноги на ногу, тянуть рукав ко рту, выпрашивать жалость глазами. Но не этот. Этот стоял ровно и не дёргался. Дышал спокойно, как человек, у которого внутри ничего не болит.

От него потянуло старым потом – запах беспризорника.

– Тебя как зовут? – спросил я.

– Тимка.

– И откуда ты?

– Из Камнеречья.

Я кивнул.

– Один?

– Угу.

– Далеко же ты зашёл, Тимка.

– Да уж сколько шёл и не припомню…

Это «и не припомню» меня царапнуло. Голодный пацан, прошедший пешком от Камнеречья даже сюда, ответил бы конкретно. Этот ответил так, чтобы я ни за что не зацепился.

Смотрел на него и складывал в голове картинку.

Чужая одежда. Босые ноги без обморожения. Грязное лицо без свежих следов леса. Голос не дрожит, отвечает с умом…

Карц всё это время стоял на лапах и смотрел на пацана, ничего не делая.

Отметил про себя и это.

– Ты как меня нашёл? – спросил я.

– Огонёк увидел между ёлок, – сказал Тимка. – Замёрз. Думал, костёр. А где костёр?

– У меня огненный лис. Это он греет.

Тимка посмотрел на Карца. На самом деле он его заметил ещё с момента, как вышел в свет, и совсем не дёрнулся. Хотя должен был.

– А, – кивнул мальчишка. – Тоже хорошо.

«Тоже хорошо».

В Камнеречье, может и жили звероловы, и местные дети могли общаться с лисом, рысью или волком, но всё же… Странная реакция.

– Подойди к лису. Сядь у моих ног – так, чтобы я тебя видел в полный рост. И резко не двигайся.

Мальчишка послушно сделал шесть шагов и сел напротив меня – по ту сторону Карца. Между нами лежал зверь, который мог вспыхнуть и спалить пацана, если я отдам команду. Тимка этого не знал. И, судя по виду, знание бы его не остановило.

Я сел поудобнее, доставая из сумки кусок хлеба.

– На. Поешь. Меня зовут Макс.

Мальчишка взял хлеб обеими руками даже без жадности. Откусил маленький кусочек, прожевал, проглотил и откусил ещё. Он ел так, будто у него всегда был хлеб и будет ещё.

Голодный пацан должен рвать хлеб большими кусками, давиться и сглатывать воздух вместе с тестом, выпрашивая воды.

Что-то тут не так…

Остаток корки Тимка убрал в карман кафтана. Этот рефлекс шёл из давнего голода и был, наверное, самым живым жестом, который я за всё это время увидел у мальчишки.

Отпустил рукоять ножа на полпальца – чтобы кисть двигалась свободнее.

Тимка вытер пальцы о штанину и поднял на меня серые глаза.

– Спасибо, дядь.

– Не за что.

Какое-то время мы молчали. От Карца шёл ровный жар. Где-то в темноте за моей спиной что-то тихо хрустнуло – это Актриса проверяла периметр. Проверяла так, что не предупредила о пацане – что тоже практически невозможно.

Тимка смотрел в землю, потом поднял на меня взгляд…

… и открыл рот.

– А почему ты старосту в Каменке не убил, а, дядь Макс?

Слова легли между нами как кусок свежего мяса на стол.

Я не двигался. Сидел и слушал, как у меня внутри ударило сначала в грудь, потом в виски, потом мелкими частыми толчками покатилось вниз по позвоночнику до самой поясницы. Во рту пересохло, как от опилок. Медленно прокатил языком по нёбу, проверил, на месте ли голос, и пока не торопился его выпускать.

Этот пацан в одно предложение вскрыл сразу три факта. Что он знает про Каменку. Знает старосту. И знает меня – зверолова, который сделал выбор.

Было и ещё кое-что. Этого никто не произнесёт вслух, но эта мысль висела в воздухе вместе с паром его дыхания:

Я пришёл по твою душу.

Внутри у меня встала особенная тишина. Та самая, которая когда-то давно была в том лесу за секунду до выстрела. Вот только сейчас я не до конца понимал, кто же находится в прицеле.

Все эти мысли пронеслись у меня в голове за одну секунду. Рик у оврага и его «черта с два». Тимоша, которого я доставал руками из шахты – тот мальчишка у забора. Лана, оставшаяся в деревне с подросшим животом. Григор, ставящий сейчас новую кузницу и понятия не имеющий, что я сижу в ельнике под Камнеречьем напротив Сухого Генерала.

Всё это сложились в простую мысль – сейчас я должен переиграть этого пацана, потому что других вариантов нет.

Я кашлянул в кулак, чтобы дать себе ещё две секунды.

Карц под моей ногой шевельнулся – едва, кончиком хвоста. Зверь чуял, что внутри хозяина что-то происходит, и подавал тихий мысленный вопрос.

Убить?

Жди.

Лис расслабил мышцы загривка, но взгляда с пацана не свёл.

– Ты как меня нашёл? – задал я тот же самый вопрос, но теперь мы оба понимали, что за ним лежит иной смысл.

Голос у меня вышел ровный, как я того и хотел.

Тимка не торопился отвечать. Серые зрачки в свете Карца отливали тусклой медью.

– Купцы говорили на постоялом дворе, – сказал он. – Что два зверолова детей в Каменке спасли. Что один старосту убить хотел, а второй не дал. Вот первый был молодец. А второй настоял, чтобы гада того повязали и в крепость увезли. Имя твоё назвали. Вот я и пошёл следом.

– И долго шёл?

– Два дня. Сегодня догнал тебя, дядь.

Я посмотрел на босые ступни Тимки и попробовал представить, как этот пацан два дня шёл за мной без коня по ноябрьской слякоти и догнал. Картинка в человеческую сторону не складывалась. Догнал? Не верю.

Медленно сжал и разжал свободный кулак. Под кожей коротко закололо – кровь возвращалась после долгой неподвижности. Я знал своё тело. Этот укол означал, что я уже несколько минут держу мышцы напряжёнными, как для прыжка, и сам этого даже не заметил.

Выдохнул через нос и попробовал отпустить плечи. Получилось не полностью.

Тимка ждал и не торопил меня. Сидел с той же прямой спиной – эта неподвижность пугала меня сильнее всех ёрзаний.

Карц у моей ноги снова шевельнулся хвостами. Он смотрел на мальчишку сбоку и не рычал. Актриса так и вовсе не реагировала.

Убить я его сейчас не мог.

Передо мной встала первая стена, и стена непробиваемая. Тварь в момент смерти тела найдёт себе новую оболочку.

Я мог зарезать Тимку прямо сейчас, одним коротким движением. И сидел бы на этой поляне рядом с трупом мальчишки и спрашивал бы сам у себя, какого хрена я только что сделал.

Вторая стена – как везти его в деревню? Фоме пришлось пожертвовать собой, но там… Человек был другой, а генералы стали сильнее. Наступить дважды на одни и те же грабли?

Остаётся лишь говорить. Растягивать время, кормить мальца и расспрашивать, тянуть до тех пор, пока не подоспеет помощь.

Я не закрывал глаз – не хотел показывать Тимке, что отвлёкся. Просто переключил внимание внутрь и потянулся к пакту огня.

Где вы?

Ментальный ответ пришёл секундой позже.

– Мы готовы, Зверомор, — пророкотал Альфа Огня. – Мы пришли…

– У меня сухой.

– Гр-р-р-р-р-р, – до меня донеслось нечто первобытное – то, что было у огня ещё до того, как он научился думать. Ярость без формы и цели, кроме одной – уничтожить.

– НЕТ! — я вложил в это слово всю твёрдость. – Ждите. Вы понадобитесь мне с Режиссёром, но только когда я скажу. Понял?

– Я верю тебе, Спектр, как верил всегда. Мы ждём.

Пакт затих. Я выдохнул через нос.

– Тимка, я может быть и мог убить старосту, верно. Вот только после смерти от него ничего бы не осталось – ни имён, ни сети покупателей, ни маршрутов. Он остался жить, чтобы назвать имена, понимаешь? От его слов Барон вскроет уйму ублюдков, которых повесит в своей крепости. Сеть работорговли развалится. А от одного трупа старосты толку нет. Разве что пара плохих снов.

Тимка кивнул, как взрослый.

– Пускай староста назовёт эти имена, – сказал он. – Я к ним потом сам приду.

– Да? И как имена узнаешь?

– Так же, как до тебя дошёл.

Я смотрел на пацана и впервые начинал понимать, против чего стою. Это охотник. Совсем молодой, ещё без опыта.

И дичь у него – люди.

– Тимка, – сказал я. – Расскажи-ка мне про Камнеречье. Подробно. Кого ты убил. По очереди.

Он кивнул. Глаза у него на секунду опустились.

– Хорошо, дядь.

Глава 19

– Гришка первый был, – сказал Тимка. – Сын мясницкий.

Он рассказывал об этом так, словно это был разговор о походе в лавку. От этого было не по себе.

– И за что ты его?

– Монету у меня на рынке отнял. Дядькину. Бил постоянно, унижал. Я смолчал и монету отдал. Знал, что дядька меня вечером убьёт, но Гришке ничего не возразил.

– Почему?

– Гришка тяжелее меня в два раза. Здоровый, как молодой бык. С приятелями. Отмутузили бы сильно. Я бы только дольше пролежал. А дядька бил так, что я хотя бы ходить мог.

Я кивнул. Логика выживания забитого пацана.

– Дядька узнал?

– Ага. Когда я вернулся без гвоздей.

– И что?

– Побил, конечно. По рёбрам раза три дал. А вот в поясницу всего один. Хороший день был, бывало и похуже. Нос когда ломал, например. – Тимка сказал это с той же интонацией, какой обычно рассказывают про погоду. – Потом он ушёл в кабак.

– А ты?

– Да выполз из кузни и сел за сараем. У меня там за балкой корка пряталась – утром припрятал на чёрный день. Грыз корку и смотрел, как солнце за каменоломнями садится. Любил это место очень – там меня не искали.

Я представил эту картинку. В каждой деревне был один такой мальчуган, которого постоянно избивали. Они потом или спивались или вешались. Или уходили и пропадали.

Этому, судя по всему, судьба уготовила другой путь – в грудь прилетел чёрный сгусток.

– Тут-то оно и вылетело, – сказал Тимка.

– Боль почувствовал?

– Не помню. Голова провалилась. В ту же ночь лёг и сразу заснул. Сны мне не снились. То есть, может, и снились, но я не запомнил.

Я не стал переспрашивать. Тварь только-только вошла в пацана и ещё держала его в неведении – так же как Фому.

– А утром мать Гришкина закричала.

Тимка чуть наклонил голову, словно вспоминая.

– Так не кричат, когда муж напился или корова сдохла. Я туда побежал вместе со всеми. Любопытно стало.

– Как именно Гришка умер? – я уже всё понял.

– В кровати умер. Только лицо у него… – Тимка опять сделал паузу, подбирая слово. – Перекошенное стало. И седой весь.

– Ты что-то почувствовал?

– Не-а, дядь, ничего. Просто стоял и смотрел.

Тимка сжал губы. На лице у него ничего не изменилось, но я заметил, что серые зрачки на секунду опустились внутрь – туда, куда люди роняют взгляд, когда им нужно что-то вспомнить.

– Только в голове у меня было пусто, – продолжил он. – Как после удара затылком о доску. Уж я-то знаю, раз в неделю так получал, порой и чаще. И ещё… – он опять сжал губы. – Ещё мне внутри стало чуть-чуть легче.

Я кивнул чтобы пацан продолжал.

– Дядька утром меня не ударил, – сказал Тимка. – Впервые за семь лет.

Усмешка у него вышла кривая. С обидой.

– Он на меня посмотрел и руку опустил. Не сказал ничего. Я тогда подумал, что кто-то на небе меня услышал. Наконец-то защитил.

Тимка помолчал секунду.

– А оно не то всё было. Совсем другое и небо там не при чём. Я тогда не знал.

Карц у моей ноги один раз шумно вдохнул через нос и снова замер. Я мысленно передал ему – всё в порядке, лежи.

– Кого ты убил следом? – спросил я.

– Тётку Марфу.

– Кто она?

– Торговка. Горшками торговала на рынке у колодца. – Тимка снова повёл плечом под чужим кафтаном. – Она каждый раз стояла у колодца, когда меня били. Все били, и дядька, и Гришка, и много кто ещё… А она стояла и опускала глаза. Никогда не помогала.

– Она тебя обидела?

– Я же говорю… ОНА НИЧЕГО НЕ ДЕЛАЛА! – вдруг заорал парень так, что Карц едва ли удержался, слушая мой приказ.

Дело плохо. Это уже выходило за рамки мести избитого ребёнка. Это уже взрослая идея, и идея чужая, не его.

– Ты к тому времени уже что-то понимал? – спросил я.

– Прости, дядь, сорвался. Нет… Не понимал. Стало мне сниться, что тень моя ходит. Вроде я сплю, а вроде хожу. И утром просыпаюсь – а у меня в животе сытость какая-то.

– Сытость, – повторил я.

– Ага. Тёплая. Будто не голодный.

Тёплая сытость от чужого ужаса. Я подумал это и сглотнул.

– И тогда ты понял?

– Не до конца. Понял, что во мне что-то есть. Что оно ходит ночью.

– Продолжай.

– Тогда я стал слушать. – Тимка чуть склонил голову. – В одну ночь оно пошло к тётке Марфе. Я через сон видел, как тень её накрыла. Тётка проснулась. У неё во сне что-то стояло – не помню, что. Какие-то её дети, может. Я не знал её детей. Я смотрел, как у неё лицо плыло – из розового делалось белым, это так странно было. И волосы у неё на висках поседели.

– И ты не остановил?

Тимка посмотрел на меня, не моргая.

– А зачем? – сказал он просто. – Она же сама виновата.

Выдохнул и почувствовал, что выдох вышел длиннее, чем надо.

Я смотрел на этого пацана и пытался отделить, где в нём говорит ребёнок, а где – та тварь, которая в него вошла. Времени прошло столько, что линия совместной жизни между ними уже почти стёрлась. Слова срослись с собственными. И самое страшное – Тимка эти слова считал своими и доказать ему обратное…

– И на тебя никто не подумал?

– А на меня никогда никто не думал, – сказал Тимка просто. – Я же тощий, битый, ниже всех. Какая от меня угроза.

Он улыбнулся ещё раз – той же кривой улыбкой. Я хотел спросить, было ли ему страшно, но не стал, потому что и так понял, что не было.

– А вот потом дядька, – сказал Тимка с придыханием. – Потом я уже сам.

Я внутренне подобрался. От того, как именно мальчик прошёл эту точку, зависело, как мне его сейчас сдержать. Осталось ли что от человека?

– Расскажи уж, будь добр.

– Недели три как прошло, а дядька всё меня колотил. И опять за остывший горн. – Тимка повёл плечом. – Горн я разжигал до зари, всегда разжигал. У него просто с похмелья голова трещала, и руку девать некуда было.

– Ясно.

– И я в какой-то из дней не отвернулся. Стоял и смотрел ему в лицо. Он бил, а я смотрел. Он этого не понял. – Тимка чуть склонил голову и посмотрел Карцу в глаза. – Хороший лис… Так вот, я смотрел и думал. Вот ты, дядька Ефим. Ты не только меня у себя в лавке бил, я знал. Ты соседку прошлой зимой довёл до того, что она в петлю полезла. Ты тётку мою родную, которую я не помню, потому что она умерла – её ты тоже бил. Мне рассказывали. И сейчас ты меня бьёшь уж сколько лет. А ведь я твой племянник.

Я еле сдержался, чтобы не усмехнуться. Мы оба приложили руку к концу Ефима. Только у каждого был свой.

– И?

– Ха! Вот тебе и «и», дядь Макс. Я пошёл в сарай, лёг на солому и в голове у себя сказал тени, чтоб к дядьке пошла.

– Услышала?

– Услышала.

Тимка чуть прикрыл глаза. Голос у него снизился. Я понял – сейчас он скажет то, что вспоминает чуть ли не каждый час.

– Может я и не хотел… Сомневался долго. Но в конце концов, эх… – он махнул рукой. – В общем, я ждал ночи. А потом странно так… Уснул вроде, но тут же тихо встал. И тень пошла.

Тимка сделал вдох. Дальше он рассказывал чуть быстрее.

– Тень накрыла дядьку. У него лицо стало… как у Гришки тогда. Раскрылся рот, а звука сначала не было – он же спал, не сразу проснулся. А потом проснулся, конечно, ПРОСНУЛСЯ! Я не хотел, чтобы он проснулся! Не хотел видеть, как у него глаза вытаращились. А он всё понял, дядь! Понял, что это я.

У меня по затылку пошёл холодок. Я не позволил ему дойти до спины – выдохнул через нос, перевёл взгляд на ровный рыжий свет от шерсти Карца, и подержал глаза там пару секунд. Возможно, ещё не всё потеряно.

Вернулся к Тимке.

– Рассказывай дальше.

– Потом я ушёл. Из сарая забрал свою рубаху, дядькин кафтан без рукавов взял – мне всё равно от ноября нужно было что-то. Сапоги его сразу выбросил – мне велики, и я в них быстро идти не мог. Так и пошёл из деревни.

– Босым?

– Ага, странно да? – Тимка чуть пожал плечом. – Ноги почему-то быстро привыкли.

– И долго ты в лесу?

– Не считал. Когда-то считал дни, путешествуя по тракту. Сейчас уже не помню.

Я долго не говорил.

Итак…

У меня на поляне сидит палач, ест мой хлеб и спрашивает, почему я не убил какого-то старосту в Каменке. А палач ли?

– Тимка, – сказал я. – Дядька был третьей жертвой. А после него были?

Он быстро моргнул и усмехнулся.

– В Замостье, переночевал в овраге за околицей. Хозяин дома утром меня прогнал – увидел, как из-за поленницы выхожу. Палкой замахнулся.

– И ты убил его за это?

Тимка чуть помедлил.

– Не его… От него я убежал.

– Тогда кого?

– Подмастерье у кузнеца там. Лет шестнадцати. Я его и не знал. Просто шёл вечером мимо избы кузнеца, когда меня погнали и увидел свет в окошке. Там этот пацан сидел и кашу ел. И в этот момент во мне что-то дёрнулось.

– Он-то тебе что сделал?

– Я не знаю, – сказал Тимка.

И впервые за весь вечер сказал это с другой интонацией. С простой детской растерянностью, тонкой и неловкой, как будто у него в кармане что-то лопнуло, а он не сообразил, что именно.

– Что значит «не знаю»? – спросил я.

– Не знаю, что этот пацан сделал. Может, ничего. Может, что-то. Тень сама пошла.

– А ты мог её остановить?

Чёрт, да где эта чёртова суть. Как пробиться к парнишке так, чтобы он превратился сам в себя? Объяснить и утащить его верхом на Альфе в деревню за несколько минут, да провести ритуал! Это единственный путь!

Тимка повёл плечом.

– Раньше мог остановить её, наверное. Сейчас уже… не так уверен.

Пацан теряет контроль. Тень начинает выбирать сама. И Тимка это уже чувствует, только себе в этом до конца не признаётся, потому что признаться – значит начать бояться того, что внутри.

Сейчас давить нельзя. Надо обозначить, что я заметил, и идти дальше. Настоящая, мать её, словесная дуэль, где каждый шаг – как по минному полю.

– Значит, не все были виноваты…

– Не все. Один точно нет. – Тимка кивнул. – Я об иногда думаю.

– Часто?

– Не-а. Просто бывает, когда скучно.

– Ну а Гришка? – спросил я.

– А что – Гришка?

– Гришка у тебя монету забрал, понимаю. Бил – тоже понимаю. Но виноват ли именно Гришка во всех бедах? Из-за монеты – голову ему срывать?

Тимка поднял на меня глаза. И впервые за весь вечер в его взгляде появилась настоящая эмоция.

Въевшаяся ребячья обида.

– Гришка не первый раз так делал, – сказал он, и голос у него чуть дрогнул. – Они… кха-кха… они меня делили, ясно⁈ Дядька меня дома бил, Гришка меня на рынке тряс, какой-то Васька в кабаке мне плевал в харю, когда я мимо проходил. Гришка не одну монету у меня брал. Гришка меня один раз так избил, что я три недели ссал кровью. И никто, дядь, никто ни разу не сказал ему «отпусти».

Тимка замолчал и втянул носом холодный воздух.

– И вот это разве нормально? – закончил он уже тише, – А вот они видели и считали, что нормально.

Да, бывают такие здоровые и борзые. Всё начинается с дворовой драки, а заканчивает в кабаке с ножом под рёбрами. Такого мне самому в Сибири как-то пришлось ставить на место – кулаком в челюсть, без лишних слов. Я тогда не считал, что переборщил.

Только я тогда сломал «Гришке» челюсть, а не жизнь забрал. И лет ему было под сорок.

Этой разницы я Тимке сейчас не объяснил бы.

– Про Гришку я понял. А сейчас тень где?

Тимка уже в который чуть наклонил голову, словно прислушивался к чему-то, что жило только в нём.

– Сейчас в Седой Слободе.

Деревня в полудне езды от Камнеречья на южном тракте. Я через неё ехал ещё днём.

– И кто там?

– Да уж есть один. Жену свою три года назад топором зарубил, а сказал, что упала с лестницы. Вот скажи, дядь Макс, это что за лестница такая, что тело на куски рубит?

– Точно зарубил?

– Точно. Я в трактире позавчера слышал. Рабочие за столом говорили. Один из Седой Слободы родом как раз, знал семью. Сказал, что после жены этот мужик ходил к её сестре – всё хотел в жёны взять. Та молодец, отказала, а то бы тень и к ней пришла. И вот сейчас у этого мужика двое детей, и прячутся они от него на чердаке, когда он пьяный возвращается.

– И ты всё решил.

– Решил, конечно. Тень там сейчас.

Значит где-то в Седой Слободе сейчас лежит в избе пьяный мужик с топором, а его дети прячутся на чердаке. А в тёмном углу к мужику подползает тень. И утром этот мужик не проснётся, а дети спустятся с чердака и впервые за свою короткую жизнь не получат по затылку.

Можно ли назвать плохим такое стечение обстоятельств?

Тимка взял на себя роль судьи и защищал всех обездоленных и слабых.

И что я ему скажу?

Логика говорила прямо. Что бы с этим мужиком сделал я? Сдал бы барону? Может быть, но это время. И что сделает за это время мужик со своей дочкой? Мозг сам прислал мне образ маленькой детской могилки, над которой я стою. Стою и думаю: «а ведь я мог».

Чёртов Рик… Это ты заложил мне это в голову.

Тень мальчишки уже делает всё сама. Он думает, что управляет ей, но это не так.

– Тимка, – сказал я. – А зачем ты у меня сидишь?

– В смысле?

– Твоя тень в Седой Слободе. Работает даже тогда, когда ты не спишь. Ты сам говоришь, что без тебя справится. А ты у меня сидишь и хлеб мой ешь. Почему?

– А я хочу ещё раз спросить, дядь, – сказал он тихо.

– Спрашивай.

– Так почему ты старосту в Каменке не убил? – его голос стал совсем тихим, угрожающим. – Не верю я, что только из-за имён. Я в трактире слышал, как ты с тем южанином сцепился. Большой такой. Сцепился, чтобы он старосту не зарезал. Не из-за имён же. Чего из-за имён драться?

Он замолчал. Потом добавил, ещё тише:

– Я хочу понять.

И тут до меня дошло окончательно.

Тимка пришёл за ответом для себя. Потому что внутри у него уже трещало.

Я смотрел на эту обиду в его глазах и понимал, что у меня в руках появился маленький рычаг. Этот пацан хочет говорить и может меня послушать. До парня можно достучаться! Но правду он не примет – правду я уже сказал. Ему нужно кое-что другое.

Перевёл дыхание.

– Хороший вопрос, Тимка. Отвечу.

Кашлянул в кулак и открыл рот.

И в эту секунду из темноты – оттуда, откуда вышел Тимка – раздался ещё один звук.

Тонкий шорох маленьких ног по хвое.

Карц у моей ноги моментально поднял голову.

Я не двинулся.

– Дядь, – Тимка не повернул голову на шорох. – Не пугайся. Это Аня.

– Что за Аня? – спросил я.

– Сейчас она выйдет. Со мной она.

Голос у пацана изменился – что-то в нём смягчилось.

Лёгкий шорох приближался.

Сухая хвоя под маленькими стопами ни разу не хрустнула – только шуршала, как ветер по сухой траве. И этот звук меня зацепил.

Слишком ровно для какой-то «Ани».

Из темноты в круг рыжего света от Карца вышла девочка.

Маленькая совсем, лет девяти. Ниже Тимки на голову. На ней висело холщовое платьишко без пояса, до колен. Тонкие ноги в той же старой грязи, что и у Тимки. Тёмные волосы были заплетены в кривой хвост – Тимка её заплетал сам, я понял сразу, потому что таких хвостов нормальная баба не плетёт.