Текст книги "Егерь. Звери и люди (СИ)"

Автор книги: Николай Скиба

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Глава 13

Я вышел из номера, не оборачиваясь.

За дверью остался мужик с ножом, который дал мне час и мог этот час не выдержать. Что ж, если выдержит – поговорим. Ну а если нет – открою дверь и увижу мёртвое тело.

Тут уж придётся рискнуть.

Внизу храпел хозяин, уронив голову на скрещённые руки – из-под его локтя торчала кружка с недопитым элем. Третья ступенька снизу скрипнула под сапогом, я перешагнул её и тихо спустился.

Накинул свою куртку с подкладкой, подпоясался и сунул нож в ножны. Красавчик за пазухой завозился и ткнулся холодным носом в рёбра, я погладил его через рубаху и сказал ему спать.

Толкнул дверь и вышел.

Холод резко ударил в лёгкие – после комнатного перегара его хотелось чуть ли не пить. Постоял на крыльце и выдохнул паром.

Драконий Камень спал, на канале гавкнула собака, кто-то цыкнул на неё, и она заткнулась. Над крышами тянулся молочный дым из печных труб – топили уже по-зимнему, без жалости.

Час я себе дал.

Думать в коридоре с Фомой за дверью не получалось. Думать надо ногами.

Свернул в первую улицу.

Булыжник под сапогами уже хрустел инеем, кто-то у стены блеванул и присыпал снегом. Я усмехнулся – мелкая забота, чтоб с утра дворник не ругался.

Прошёл мимо запертой свечной лавки, мимо сапожной. На углу торчал столб с медной табличкой, и я провёл по ней рукой. Канал Рыбный. Свернул налево.

Три варианта как именно поступить я уже обдумал и выбрал верный – именно он привёл ко мне Фому.

Теперь нужно искать четвёртый.

Канал лежал чёрной полосой между домов, по краям его прихватил лёд, посередине ещё дышала вода, и над ней поднимался пар.

Быстро пришла Зима. Всё в этом мире было быстрее, вспомнить хотя бы беременность Афины.

Я прислонился плечом к деревянной свае и потёр руки – мне не было холодно. Телу просто хотелось что-то поделать.

Смотрел на пар над водой и думал, как тварь поведёт себя в дороге.

Если зверя в лесу гонишь – он либо ложится в нору и ждёт, пока охотник пройдёт, либо паникует и выскакивает под выстрел. Зависит от темпа. Медленного охотника зверь пересидит, а от быстрого побежит.

Тварь, конечно, не зверь, но логика та же. Если тащить Фому к Древу четыре дня обычным ходом – она устроится. Поймёт к чему всё идёт и успеет подкопить силы, выберет ночь и выйдет, когда я засну у костра. У неё будет время. И что тогда случится? Насколько сильным может быть генерал в истинном обличье, если изменит своего носителя до конца?

А если гнать?

На сменных лошадях, без ночёвок, спать в седле – то выйдет дня полтора, может, два. У неё не будет времени. Я её не обхитрю – скорее просто не дам нужного времени.

Итак, попытаться загнать…

Хорошо, но Фома в седле сорвёт себе сердце. Мужик пятидесяти с лишним лет на коне последний раз сидел, наверное, до своей свадьбы. Но всё равно два дня – лучше четырёх.

К рассвету третьего дня я уже подведу Фому к Древу.

Одел на руки рукавицы, и в этот момент Красавчик сонно фыркнул за пазухой.

Лошадей у Барона в избытке, бумагу он подпишет – я ему за три дня результат принёс, отказать не сможет.

С собой взять сухарей да воды, а чуть что – Карц меня разбудит, Актриса постоит на дозоре. Да уж, смешно – ни лис, ни рысь не понадобились в охоте на первого генерала. Но всё это обманчиво – пожалуй, даже можно списать на удачу.

А если в дороге что сорвётся – там уж не оплошаем.

Я постоял у канала ещё минуту, глядя, как над водой колышется пар и в нём теряются огни на той стороне. Потом оттолкнулся и пошёл обратно.

Ноги уже двигались иначе – буквально несли обратно. Пальцы в рукавицах заныли от холода, над крышами с восточной стороны небо начало сереть, в порту заголосил первый петух, а через переулок ему откликнулся второй.

К постоялому двору подошёл уже на ходу, поднялся по лестнице, перешагнул скрипучую ступеньку и у двери номера остановился прислушаться. За дверью было тихо, и я толкнул её.

Фома сидел у стены так же, как и сидел.

Он не спал – услышал засов и повернул голову.

– Ну?

– Решил.

– Скажи.

Я закрыл за собой дверь, сел напротив на табурет, снял рукавицы и потёр пальцы.

– Повезу тебя к Древу. В нашу деревню, и буду гнать нас на лошадях, Фома. Может дня два.

Торговец моргнул – этого он не ждал.

– Парень. Я двое суток в седле не выдержу.

– Выдержишь. Привяжу, если сам не сможешь.

– Я не лошадь.

– А я не сиделка. Хочешь жить – едем как я говорю. Не хочешь – сиди тут с ножом, я не держу.

Говорил спокойно, на жалость к нему сил уже не было. Его выбор.

Фома посмотрел на нож рядом с собой.

– Парень…

– Что?

– А если сейчас. Здесь. Прямо в этой комнате. Куда тварь денется, если ты меня тут зарежешь?

Я посмотрел на него. За ночь Фома постарел ещё лет на десять.

– Может в меня уйдёт, кто ж знает? А может в жену твою. Или к вдове какой. Нравится?

– А может сделаем, чтоб в тебя? – с глупой надеждой спросил торговец.

– И что я с ней потом буду делать?

– А я не знаю, парень! Ты Зверолов, у тебя там звери всякие, нож! Может, справишься? У тебя шанс хотя бы есть, а у меня – никакого.

Я молчал, он смотрел мне в лицо и ждал ответа на то, что выглядело для него отличным вариантом.

– Фома. Ты это всю ночь додумывал, пока я по городу ходил?

– Всю ночь.

– И это всё, что придумал? К чему пришёл, ну?

– А к тому, что ты сам говорил! Тварь умрёт и всё. Зато Агнесс будет в порядке. Стой… ты сказал, что может прыгнуть и на мою жену?

Я сидел и молчал. Мужик слышал то, что хотел слышать и только сейчас понял, что мне неизвестен ответ на его вопрос.

Наклонился ближе.

– Фома. Ты всё ещё ничего не понял?

Он затравленно взглянул на меня, нижняя губа предательски затряслась.

– Поехали, Фома, тебе тяжело – знаю. Не довезу – твоя смерть будет хотя бы не зря. А зарежу тебя тут – и ты, и Агнесса, и может даже сыновья твои будут следующими. Выбирай.

Он медленно провёл рукой по лицу, словно проверял, на месте ли оно.

– Парень.

– Ну?

– Ты меня уговариваешь как баба на ярмарке. Через семью.

– А чем мне тебя уговаривать? Ты же семьянин и торговец. Но я не вру, а это самое главное.

Фома впервые за ночь хмыкнул.

– Едем, Зверолов.

Он медленно встал, его колени скрипнули, я тоже встал и сунул перчатки в карман.

– Сначала к Барону. Бумагу взять и чтоб он тебя видел сам.

Фома даже не спросил зачем – просто кивнул:

– Понял.

– Дальше домой к тебе. Соберёшься и прощаться будешь.

Фома постоял у двери.

– Что Агнессе сказать?

– Решай сам. Скажешь правду, и она поедет следом. Но она не доедет, я её на тракте брошу, потому что мне будет некогда. Или ты её высосешь быстрее. А если соврёшь – так будет ждать. Может, выживет.

– Значит врать…

– Ну а если врать, скажешь, что повезу тебя к лекарю в столице, снадобье редкое для Агнесс, и ты едешь за ним.

– Она поймёт, что вру.

– Конечно поймёт. Но соврать ты должен, это её последняя надежда, и она поверит, просто чтобы верить во что-то. Не отнимай это у неё.

Фома провёл рукой по подбородку, словно проверял щетину перед выходом – привычка торговца, который выходит к покупателю.

– Идём.

Я открыл дверь.

К замку Барона мы шли через торговый квартал, потому что дорога через ставший родным рынок была бы для Фомы лишним ножом в спину.

Город просыпался – бабы тянули вёдра от колодцев, дужки скрипели, лёд в вёдрах звякал, из пекарни валил пар и пахло горячей коркой. Фома шёл рядом и тупо смотрел под ноги.

У ворот замка стояли двое стражников в чёрном – шипели на свежем морозе и переминались с ноги на ногу. Меня узнал левый, кивнул и отошёл от створки.

– Зверолов.

– Рэд на месте?

– Спит. Поднять?

– Подними. Дело короткое.

Стражник ушёл вглубь. Фома уставился на каменную стену перед собой, и я видел, как у него ходит кадык.

– Парень. Я в замке Барона ни разу в жизни не был.

– Ничего особенного, поверь.

Фома кивнул, но не успокоился.

Рэд вышел через минуту – увидел меня, Фому и понял всё за секунду.

– Это он?

– Он. Нужно к Барону.

– Сейчас?

– Сейчас. Мы уезжаем.

Рэд посмотрел на Фому ещё раз.

– Проходите.

В тронном зале было холодно. Слуги ещё растапливали камин, дрова сыро шипели, и в углы залезал серый утренний свет.

Барон вошёл, не глядя ни на кого. Прямо в халате на голое тело, поверх набросил плащ. Он сел в боковое кресло у камина, ближе к огню. Протянул руки к дровам и потёр ладони. Только потом поднял глаза.

За ним вошли и Тобольд, и Драконоборец – они тоже ждали моих результатов.

Барон молча показал нам пальцем на пол перед креслом. Мы с Фомой подошли.

– Это он?

– Он. Фома, торговец рыбой.

Барон долго молчал. Смотрел на Фому, не моргая. Потом снял с пальца перстень, положил на подлокотник кресла и потёр место, где сидел перстень.

– Подойди, Фома.

Тот сделал шаг и чуть не запнулся.

– Знаешь, что в тебе сидит?

– Знаю, господин. С ночи знаю.

– Раньше чувствовал?

– Чувствовал, господин. Только думал – дурные сны. У меня жена болела, я плохо спал. Клянусь, я ничего не знал…

Барон взял перстень обратно, надел и повернул на пальце, не глядя на Фому.

– И что? Жена жива?

– Жива, господин.

– Хочешь жить, Фома?

Торговец помолчал.

– Хочу, господин. Если жена выживет – очень хочу. Ну а если нет, то мне всё равно.

Барон кивнул сам себе.

– Зверолов.

– Да?

– Я помню, что нельзя убивать этого человека, хотя казнил бы его прямо сейчас. Какой у тебя план?

– Повезу его в свою деревню, к Древу. Сухого нужно вычистить и убить, для этого существует только один способ. По крайней мере, мне известен лишь он. Там сила, которая может вытащить тварь, не убив хозяина. Если повезёт.

– Шансы довезти есть?

– Какие-то есть, но гарантий давать не буду.

Барон перестал крутить перстень.

– Малый шанс – лучше никакого. Что насчёт остальных Сухих? Как ты их там называл? Семена.

Я заговорил. Минут пять рассказывал о том, на что обращать внимание и какие силы нужны для поиска и поимки.

Все присутствующие внимательно слушали и не перебивали – потому что не знали, что говорить.

– … В конце концов, мы с Альфами должны разобраться с генералами. Боюсь, это доступно только мне. Если наш союз будет незыблем, смогу отправить несколько жнецов для обучения и помощи в поисках семян на континенте.

– Тобольд, – Валентин взмахнул рукой.

– Здесь, господин.

– Бумагу.

Зверолов сел к столу у окна, развернул лист и обмакнул перо. Барон диктовал в огонь, не оборачиваясь.

– Данный Зверолов везёт по делам Барона Валентина Красногорского больного, представляющего угрозу. Все заставы баронства пропускают без досмотра. Сменных лошадей дают по требованию. Не препятствовать и не задерживать. Наказание – казнь.

Перо скрипело. Тобольд закончил и протянул мне бумагу.

– Печать?

Барон стянул перстень с пальца и приложил к воску, который Тобольд успел капнуть.

– Иди, Зверолов. Или ещё что?

– Мы с вами договаривались про другую бумагу, – спокойно ответил я.

Тобольд у стола замер с пером в руке.

– Про клан, – усмехнулся Валентин.

– Да. Я работу сделал. Носителя нашёл и увожу подальше – ваши подданые теперь в безопасности.

– Подобное признание клана подписывается на церемонии. С личным присутствием короля Алариха. Без него бумага веса не имеет.

– Знаю. Я приеду на эту церемонию весной. Но так не пойдёт. Дайте мне сейчас письмо с вашей печатью – что клан Жнецов Леса находится под вашей защитой до момента официального признания, которое произойдёт во что бы то ни стало. Чтобы у меня были не просто пустые слова.

Барон долго молчал. Потом кивнул Тобольду.

– Пиши вторую.

Тобольд черкнул новый лист и протянул мне. Я пробежался по тексту – всё в порядке.

Барон капнул воск и прижал перстнем второй раз.

– Доволен?

– Доволен.

– Возвращайся весной. Это всё, что я могу сделать.

– Понял, – я кивнул и посмотрел на Драконоборца. – Ты свидетельствуешь всё, что здесь произошло?

– Да, парень, – Иван криво усмехнулся. – Своё ты получил, не сомневайся.

– Тогда вот ещё что, – ровно добавил я. – В Кузнечном переулке живёт вдова Гаврилы-кузнеца, Наталька. Возможно, она тоже носитель. Поставьте наблюдение, но не лезьте к ней. Это может быть ошибка. Сейчас у меня нет на это времени. Если всё будет плохо… Что ж, я рассказал вам, что делать с семенами. Теперь это ваша проблема.

Барон посмотрел на Тобольда. Тот кивнул.

– Иди.

Я сунул свитки в рюкзак. Красавчик вынырнул из-за пазухи, увидел Барона, тявкнул и зашипел.

– Держи своих зверей в узде, – лениво отреагировал Валентин.

– Знали бы вы, как сложно удержать именно этого, – я усмехнулся, схватил Фому за локоть и пошёл на выход.

Иван отлепился от стены, сделал три шага и положил мне на плечо тяжёлую мозолистую ладонь.

– Макс.

– Что?

– Спасибо, что несмотря ни на что, ты с нами.

– Драконоборец, убедись, что Корона начнёт работать над Сухими и перестанет быть параноиками. Люди в деревнях уже готовы друг друга вешать. Вот что главное. Ты понимаешь?

– Нам хватает ресурсов. Я уже начал заниматься этим вопросом.

– Если что-то укажет на генералов – дай знать.

– Иди, – он кивнул.

И я пошёл.

Из замка мы с Фомой свернули к его дому. Торговец смотрел на улицы Драконьего Камня, словно видел их впервые.

У калитки своего дома он остановился и посмотрел на занавеску в окне.

– Подожди тут. Я сам.

Я кивнул – это было его право.

Сел на нижнюю ступеньку под крышу, чтоб ветер меньше доставал. Падал мелкий сухой снег, и Красавчик выбрался из-за пазухи, уселся на перила и закрутил мордочкой по сторонам, нюхая воздух.

Из-за угла дома тянуло дымом – кто-то у соседей растапливал баню.

Через окно было слышно абсолютно всё. Деревенские дома не строили для тайн.

– Ты, что ли? – сиплый голос Агнессы прорезался не сразу, она закашлялась. Кашель был надрывный – такой бывает у людей, которые выкашливают последние силы. Этот звук знаком каждому, кто хоть раз сидел у постели умирающего.

– Я, родная.

Голос Фомы дрогнул на последнем слове. Он пытался звучать бодро, но не получалось.

– Фома…

Женщина замолчала, и я услышал, как она тяжело набирает воздух – больные так дышат, когда подняли голову от подушки и пытаются говорить.

– Ты чего пришёл? Рано же ещё.

– Собраться зашёл. Уезжаю на пару дней.

– Куда уезжаешь?

– В столицу, к лекарю. Снадобье для тебя привезу, говорят, редкое, поправит.

Ложь. Даже я это слышал, а она-то знала мужа всю жизнь.

В доме повисла долгая тишина. Я сидел на ступеньке и держал ладонь на холодных перилах.

– Фома.

– Что, родная?

– Ты неправду говоришь.

Торговец не ответил сразу. Послышалось, как он шагнул – половица в спальне скрипнула.

– Агнесса, я тебе всё расскажу, когда вернусь. Сейчас не могу. Ты только верь, ладно?

Она снова набрала воздух со свистом и закашлялась в кулак.

– Верю.

Я сжал перила сильнее. Снег падал мне на колени и не таял – куртка уже промёрзла насквозь. Вызвал Карца. Лис осознавал всё происходящее, поэтому даже не шевельнулся – просто начал греть нас с Красавчиком, поглядывая на оживлённые улицы.

– Тогда жди, ладно? Я скоро вернусь.

– Фомушка.

В этом слове была вся их жизнь, вся молодость и рождение детей, тяжёлый семейный труд и семейное же счастье.

– Ну чего?

– Ты только это… – голос у неё сорвался, и она замолчала, и я ждал, пока она наберёт воздух снова. – Ты возвращайся. Слышишь меня? Не помри там.

– Не помру.

В доме что-то стукнуло – Фома складывал вещи и уронил какую-то мелочь на пол. Потом подошёл к кровати, наклонился – половица под ним знакомо скрипнула – и через окно послышался тихий поцелуй в лоб.

– Спи, родная. Дети скоро придут.

– Хорошо…

Её голос стал совсем тихим, словно она уже уплывала в сон.

Я встал со ступеньки. Красавчик перепрыгнул мне на плечо, оттуда нырнул за пазуху и устроился у рёбер.

В этот момент с улицы раздались шаги – я моментально отозвал Карца. Кто-то шёл со стороны рынка – под сапогами хрустел снег.

Из-за угла дома показался мужик лет тридцати пяти в сером тулупе, на плече он держал сумку с инструментами. В руке держал свёрток, от которого пахло свежей рыбой. Увидел меня на ступеньке, остановился и оглядел с ног до головы – так, как оглядывают чужого пса у своих ворот. Взгляд был тяжёлый, недоверчивый.

Я поднялся.

– Ты кто?

Голос у него был низкий, как у Фомы, и стоял он так же – упёрто, чуть наклонившись вперёд. Я понял, что это сын, ещё до того, как он назвался.

– Я к Фоме. По делу.

– Да? Ну а я Степан, его сын. Что за дело?

Он шагнул ближе и поставил свёрток с рыбой на ступеньку. Сумку с плеча не снял.

В этот момент дверь за моей спиной открылась, и на крыльцо вышел сам Фома – с котомкой через плечо, в дорожном тулупе. Увидел сына, и его дыхание сорвалось.

– Стёп. Я тебя не ждал так рано.

– Я к матери шёл. Анфиса свежей рыбы передала.

Степан оглядел отца с ног до головы. На лице у него ничего не дрогнуло.

– Куда ты собрался, чёрт тебя дери? А мать⁈ – в голосе прозвучала сталь.

– В столицу, Стёп. К лекарю.

– А этот Зверолов?

– Со мной едет. Без него не куплю.

Степан сделал шаг вперёд и встал у крыльца.

– Отец. На тебе лица нет!

– Стёп…

– Да хрена с два ты в столицу. Не верю!

Фома закрыл глаза и сжал ремень котомки на плече.

– Стёп. Послушай.

– Я с тобой.

– Нет.

– Я с тобой пойду!

– Стёп. Не надо.

– Детей вы нарожали, так что за мамой поухаживают. Я еду.

Голос у Степана к концу фразы дрогнул, и он сам это услышал – отвернулся в сторону и потёр щёку рукой. Стоял и смотрел в забор, чтобы не глядеть отцу в лицо.

Фома положил руку ему на плечо.

– Стёп. Послушай меня. Один раз послушай и сделай как скажу.

Сын не повернулся.

– Слушаю.

– Ты за мать отвечаешь, понял? Анфиса сюда пусть переедет – пусть с ней живёт, пока меня нет. Как вернусь – расскажу всё. Обещаю.

– Как вернусь, – повторил Степан. Он всё смотрел в забор. – А может быть, что не вернёшься?

Фома не ответил.

– Папа! Может такое быть?

Торговец снял руку с его плеча и кивнул в мою сторону.

– Он расскажет всё, если что. Но не придётся, не переживай. Всё будет хорошо.

Степан повернулся ко мне.

– Ты расскажешь?

– Расскажу, – я кивнул.

– Точно?

– Слово даю.

Он коротко кивнул мне и снова повернулся к отцу.

– Пап.

– М?

Степан шагнул и крепко обнял Фому. Тот обнял в ответ, но не сразу, как будто разучился, а потом сжал сына так, что у меня самого защемило где-то под рёбрами.

Снег продолжал падать, укрывая их тонким белым покрывалом.

Я отвернулся к забору и стал считать доски.

Степан отстранился, провёл рукой по лицу, поднял с земли свёрток с рыбой и сунул отцу в руки.

– Возьми. Анфиса утром свежую коптила. В дороге пригодится.

Фома взял. Сунул в котомку, и руки у него задрожали – он еле сдерживался.

– Идём, Зверолов.

Торговец спустился со ступеньки, а Степан остался стоять у крыльца, не двигаясь. Стоял и смотрел нам в спины, и я это чувствовал лопатками всю улицу, пока мы не свернули за угол.

Мы вышли к конюшням Барона через задний двор замка, и Рэд уже ждал нас у ворот с двумя осёдланными конями.

– От Барона, – Рэд потрепал ближнего по шее. – Вам хватит, если на заставах менять будете.

– Спасибо, Рэд.

– Бумагу показывай сразу, без разговоров. Печать видна – пропустят.

Я помог Фоме забраться в седло. Мужик давно не садился верхом – это было видно по тому, как он не мог найти стремя правой ногой. Конь терпеливо переступал, пока торговец устраивался. Я сел на второго, и тело привычно нашло баланс, колени сжали бока, поводья легли в руки.

– Ну всё, мужик. Поехали.

– Да, – едва выдавил Фома.

Мы тронули.

Копыта застучали по мостовой – бабы у колодцев оборачивались, разносчик с корзиной хлеба замер и уставился на нас. У ворот стражник прочитал бумагу Барона, шевеля губами, увидел печать и молча отступил к стене. Створки заскрипели и впустили серый свет с поля.

Мы выехали на тракт.

Ветер ударил в лицо, после городских стен открытое пространство ослепило и холодило разом. Тракт тянулся серой полосой через заснеженную равнину, лес начинался в полуверсте – тёмная стена сосен и елей. Фома краем глаза посмотрел на стену города, и его рука на поводьях дрогнула. Мужик понимал, что, может, видит эти стены в последний раз.

Я отъехал от ворот шагов на сто, остановился и закрыл глаза, потянувшись к ядру.

Карц материализовался прямо на снегу, фыркнул, отряхнулся, задрал морду и втянул воздух. Шерсть от мороза встала дыбом, три хвоста распушились. Лис переступил лапами и начал греться, по снегу вокруг него расплылось мокрое пятно.

Следом появилась Актриса – беззвучно, как всегда. Рысь Ветра возникла на снегу в трёх шагах за лошадью Фомы, прижалась к земле и замерла.

Красавчик высунул мордочку и заморгал на свету.

Я ждал и не торопил зверей – им нужно было познакомиться с Фомой, каждому по-своему.

Карц подошёл первым и поднял морду к Фоме. Втянул воздух и замер на месте.

Мы ждали.

Зверь шагнул к лошади Фомы и долго нюхал – сначала сапоги, потом руку, которую мужик невольно свесил с седла. Хвосты медленно качались из стороны в сторону, тёплые глаза смотрели на торговца снизу вверх. Потом Карц сел на снег под копытами Фоминой лошади.

Удивительно, но лис принял мужика.

Фома уставился вниз без удивления – его мысли были где-то далеко.

– Парень. Что это за зверь такой? Три хвоста, и горит. Страшный.

– Зови его Карц. Он часть моей стаи.

– Он меня нюхал.

– Он тебя проверял и принял. Видишь – сел. Для него ты свой.

Фома помедлил, потом протянул руку с седла, и Карц поднял морду. Торговец почесал его за ухом, и лис доверчиво закрыл глаза.

Тварь внутри мужика спала, и лис видел только человека.

В этот момент я почувствовал движение за спиной.

Актриса стояла в трёх шагах от нас и не подходила. Уши были прижаты к голове, мех на загривке встал дыбом, губы оттянулись – рысь оскалила зубы, но без рыка, тихо, как перед прыжком.

Они смотрела только на Фому.

– Актриса. Иди сюда.

Она не двинулась – лишь сделала несколько шагов назад.

– Актриса.

Грозовые глаза сузились. Рысь не подчинялась – впервые с тех пор, как пришла в стаю, она не слушала меня с первого раза.

Я дотянулся до неё через связь – ничего. Актриса стояла как вкопанная и смотрела на Фому.

Лис видел человека. Рысь видела зверя.

И я не знал, кто из них прав.

Красавчик посмотрел на Фому, прижал уши, но не зашипел и не атаковал – горностай завис между Карцем и Актрисой, не принял и не отверг. Наблюдал.

– Ладно. Поехали. Стая по дороге разберётся между собой. Карц двигаешься рядом, грей, Актриса – в дозор впереди.

Фома уставился на рысь.

– Парень. Она хочет меня загрызть?

– Она в тебе видит тварь, а не тебя. Карц видит тебя. Спросишь меня, кто прав? Так оба правы, Фома.

Он кивнул, лицо не смягчилось, но мужик промолчал, тронул лошадь, и мы поехали.

Гнали весь день, без остановок, кроме водопоя лошадей у замёрзших ручьёв – лис помогал. Он всегда бежал впереди и грел тропу стихийным жаром, снег под его лапами таял и испарялся, оставляя мокрую полосу – лошади шли по сухому и не скользили.

Актриса держалась в пятидесяти шагах сбоку – отдельно.

Серая тень среди серых деревьев.

Первую заставу прошли без задержки – стражник прочитал бумагу Барона и тут же отступил. Лошадей менять не пришлось, кони держались.

На второй заставе стоял уже знакомый зверолов с псом-ищейкой. Когда Фома проехал мимо, пёс инстинктивно взвизгнул – не чувствовал Сухого, скорее… Проблему. Зверь попятился и зарычал. Зверолов уставился на нас.

– Эй! Что это с ним?

Я показал бумагу. Зверолов увидел печать Барона и замолк, потом спросил тише, чтобы Фома не расслышал.

– Я в курсе хвори в Драконьем Камне. Это она?

– Ты прочитал бумагу? И задаёшь мне вопросы? Держи свой рот на замке, понял? Нечего попусту людей в панику вгонять.

– Понял. Я никому не скажу.

– Спасибо.

Я тронул лошадь, и когда мы отъехали шагов на пятьдесят, обернулся – зверолов присел на корточки и гладил пса, который всё ещё дрожал и скулил.

Мир за пределами Драконьего Камня уже чувствовал, что что-то не так, и звероловы на местах это видели, даже если не понимали.

К полудню тракт вывел нас к развилке. Вправо уходила дорога на Каменку, деревню недалеко от тракта. Я не сворачивал, гнал прямо. Но взглянул.

На границе деревни, у поваленного забора, сидел мальчишка лет восьми. Грязный, без шапки, в рваном тулупе, он смотрел на нас с пустым лицом – просто сидел и смотрел, как мимо едут двое верховых с огненным лисом.

Карц на бегу повернул морду к мальчишке, тревожно замедлился на секунду, потом отвернулся и побежал дальше.

Мальчишка сидел и смотрел нам в спину, пока мы не свернули за поворот.

Ехали молча. Фома только один раз спросил.

– Сколько до того места?

– Сто раз уже обсуждали! Если погода не подведёт – за полтора-два дня доберёмся. Будем гнать и ночью, сколько лошади выдержат.

– Почему мы так торопимся?

– Скажи я тебе – ты даёшь гарантию, что тварь не услышит?

Фома кивнул и больше не спрашивал, сгорбленно сидел в седле и держался за поводья побелевшими пальцами. Мужик не привык к верховой езде, и к вечеру он еле разгибался, спина ныла, а бёдра стёр напрочь.

Я тоже устал до черноты в глазах – ночь без сна, утро на ногах, весь день в седле. Тело гудело.

К вечеру лошади замедлились, на губах выступила пена, бока ходили ходуном, и я был вынужден признать, что дальше гнать нельзя. Свернул с тракта в овраг у леса.

Спешился и помог Фоме слезть – мужик не мог разогнуть ноги, повис на моём плече и шипел сквозь зубы.

Развёл костёр – скорее для комфорта, а не тепла. Карц легко справлялся с должностью печки. Он подошёл и лёг у огня, начал подавать ровный жар, и воздух вокруг потеплел, снег под лапами лиса зашипел и растаял. Лошади потянулись к теплу и встали рядом, опустив головы.

Актриса не подошла к стоянке. Устроилась на дереве в десяти шагах, на нижней ветке, в тени, и я видел только блеск хищных глаз. Рысь смотрела на Фому и не мигала.

Когда мы поели, торговец сел возле меня, и я достал верёвку.

– Свяжи, – попросил он раньше, чем я успел предложить. – Руки и ноги, к стволу. Чтобы ночью, если что.

– Хорошо, что ты понимаешь.

– Не понимаю, – его голос дрогнул. – Чувствую, паре… Чувствую, Максим.

Я аккуратно привязал его – крепко, но так, чтобы не пережать кровь. Верёвка натянулась на запястьях, Фома пошевелил пальцами и кивнул – нормально.

Карц подошёл и лёг у его ног. Я это заметил – лис привязался к мужику слишком сильно. Если тварь выйдет, Карцу придётся атаковать того, кого он считал своим. Что ж… Такой опыт у огненного лиса есть. Переживёт.

Костёр потрескивал, падал мелкий снег и сквозь ветки тихо фыркали лошади.

Фома долго смотрел на огонь, а потом заговорил.

– Макс. Я тебе кое-что хочу рассказать.

– Что?

– В молодости я совсем другим был. Худой как щепка. Папка рыбу таскал с реки, а я в писари хотел идти. Мать смеялась – какой из тебя писарь, Фома, ты буквы-то едва выводишь, – он улыбнулся. – А я обижался, представляешь? Думал, мол ух вырасту и всем докажу!

Я подбросил ветку в огонь и молча слушал.

– Не вырос я писарем. Папка помер, когда мне семнадцать было, лавка осталась, а мама с младшими осталась. Куда денешься? Начал торговать рыбой. Сначала плохо выходило – ругался с покупателями, иногда даже обвешивал, ха-ха. А потом наловчился. Через три года знал каждого по имени, и каждой бабе скидку давал, а старикам мог и лишний хвост подкинуть.

Фома слабо улыбнулся, а я не перебивал – мужику хотелось выговориться, это можно понять.

– А Агнессу я на ярмарке увидел. Ей шестнадцать было. Косы рыжие такие, у-у-у-ух, ведьма. Пирожки продавала, представляешь? Я ей на карася предложил обменяться, так она засмеялась – ты мне на пирожок поменять предлагаешь, что ли? Говорю – не на пирожок, а на свидание в субботу. Засмеялась ещё громче.

– И как, согласилась?

– Не-а. Ты, рыбник, нос не задирай, говорит. Месяц ходил каждый день к ней и пирожки покупал – столько, что есть уже не мог. Через месяц ей, похоже, всё это надоело, и она спросила – ты что, действительно влюбился? Говорю – ещё как. А она так просто, знаешь, ответила – тогда приходи, говорит, свататься, как люди ходят. С букетом.

– И что, принёс букет?

– Какой букет, Макс? Я торговец рыбой! С чем мне идти к женщине?

– И с чем пошёл? – я усмехнулся, потому что уже подозревал.

– С корзиной окуней и пошёл. Свежих. Пришёл к её отцу, он посмотрел на меня и говорит – ты дурак что ли? Говорю – не знаю, что есть то и принёс. Знаю одно – вашу дочь люблю и буду любить. А денег пока мало, семья большая, вот – окуни есть. Жирные. Возьмите, а?

– Дай-ка угадаю, – я улыбнулся. – Он взял?

– Взял, конечно! Ты моих окуней не видел! Нет, ну он подумал минуту. И сказал – ладно, Фома, бери девчонку. Если к моей дочке с окунями пришёл, а не с пустыми руками – значит, честный. Денег у дурака я бы не взял.

Фома коротко рассмеялся, и смех тут же погас.

– Почти сорок лет назад это было, парень.

Я смотрел в огонь и молчал, потом сказал.

– Хорошо ты всё провернул, Фома.

Он тихо и тепло улыбнулся – Карц у его ног поднял морду и ткнулся носом в сапог. Лис всё слышал и принял мужика ещё крепче.

Актриса на дереве не шелохнулась.

Стая оставалась расколотой. Карц грел Фому, а Актриса готовилась убивать.

Я лёг у костра, держа нож в руке.

Сон пришёл урывками. Перед закрытыми глазами стоял молодой живой Фома с корзиной окуней. Потом образ расплылся, и я увидел его же, но высохшего, с мертвенно-бледной кожей и провалившимися глазами.

Стая почуяла раньше меня.

Карц вскинулся первым – подскочил на лапы и зарычал на Фому. Вокруг лиса полыхнуло белое пламя, превращая его в призрак огня в ночной тьме.

Актриса беззвучно слетела с дерева, появилась на снегу в трёх шагах от привязанного мужика и припала к земле.

Красавчик впился зубами мне в бок через одежду. Горностай будил хозяина единственным способом, который знал.

Я проснулся мгновенно, словно от удара током, и рука тут же сжала нож. Сердце колотилось так, что, казалось, будто его слышно на весь лес.

Фома сидел у дерева, как сидел. Связанный, с приоткрытыми глазами. Но в его глазах проступила мутная темнота, как у дохлой рыбы на льду. В этом взгляде не осталось ничего человеческого.

Запах… Господи, я никогда не забуду этот приторный сладковатый запах, как от гниющих фруктов.

Тварь смотрела на меня.

Я не двигался. Карца был готов броситься в любую секунду. Актриса тревожно зашипела.

Тварь смотрела на меня очень долго – больше одной минуты. И в этом взгляде не было злобы – скорее любопытство. Время растянулось, как расплавленная смола.

Она изучала меня так же, как я днём изучал Фому на рынке. Оценивала.

Я не шевелился – дышал ровно, смотрел ей в глаза и не отводил взгляд. Показать слабость – значит сдохнуть. Или ещё что похуже.

– Спе-е-е-ектр, – проскрежетал монстр голосом, который никогда не принадлежал Фоме. Похоже, как если бы ржавыми гвоздями скребли по металлу.

– К твоим услугам, мразь, – прошептал я, и нож полыхнул белым пламенем.

Карц зарычал громче.

Тварь моргнула.