Текст книги "Егерь. Звери и люди (СИ)"

Автор книги: Николай Скиба

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Глава 12

Я опустил глаза на корзины с рыбой, чтобы не пялиться в толпу как идиот. Хищник, который вылупился на стадо – лучший способ дать стаду понять, что он хищник.

Спокойно, Макс. Ты пришёл купить рыбы.

Сделал вид, что выбираю стерлядь у ближайшего прилавка. Пощупал, понюхал и вернул на доску – торговка обиженно хмыкнула. Перешёл к следующему. Красавчик под рубахой не отпускал – дрожь всё не уходила.

Я скользил взглядом по ряду. Двадцать прилавков, сотня людей. Горностай не мог зацепиться – его дёргало во все стороны разом. Источник был, но размазан чересчур широко, как чернильное пятно по мокрой ткани.

Активировал нюх маны и сразу бросил эту затею. В городе навык работал как обоняние в выгребной яме – фонило отовсюду. Только на секунду уловил тонкий гнилостный шлейф, но он тут же растворился в общей вони базара.

Шлейф был! Я поймал его всего на мгновение, но был! А значит, не показалось.

Я медленно пошёл вдоль ряда, делая вид, что прицениваюсь. Соль, чешуя, кровь, потные торговцы, сырые доски… Мимо плыли лица людей: бородатый старик с окунями, краснощёкая баба с карасями, парень с угрями, ещё один парень, ещё бородатый, ещё баба. Красавчик дёргался у каждого второго. Он не чувствовал ничего конкретного – просто в этом воздухе уже осело то, что он чуял.

Тварь ходила здесь. Регулярно, может даже каждый день.

И эту тварь кто-то из этих людей видел. Говорил с ней, а может и смеялся над её шуткой. Или купил у неё рыбы?

Я остановился у канала, отдышался, развернулся и пошёл обратно к воротам рынка. Шум за спиной не отпускал.

Хорошо, два инструмента указали на рыбный ряд, но сузить зону не получалось.

Значит, мне нужен третий инструмент – в моём случае это люди и информация.

Имя я вспомнил уже в таверне. Лекарь Микула – один на целый квартал. Все семеро умерших жили в рыночном квартале. Если они болели, то ходили к нему, ну а если они не ходили сами – значит он ходил к ним.

Микула видел их живыми, лечил их и знал, что они ели и с кем общались. Если между смертями есть общий знаменатель, лекарь должен его видеть. Даже если сам не понимает.

Нужно просто натолкнуть.

Была и вторая мысль, которая не давала покоя. Что если именно он и есть Сухой? Каждое его снадобье может стать каналом отравления. А его никто никогда не будет подозревать. Идеальное прикрытие для паразита, если мне сильно повезёт, и тварь окажется в нём.

Ждать утра я не собирался.

Лавка лекаря стояла в приземистом доме у северных ворот рынка. Я обошёл строение. Дверь и два окна были закрыты, но из щели пробивался тусклый свет – внутри кто-то двигался.

Я аккуратно потянулся нюхом маны к двери, сосредоточив его на одной точке.

И снова поймал шлейф. Тот же самый! Кто-то заражённый недавно бывал здесь. След ещё не выветрился, но уже почти растворился. Ещё день – и я бы не уловил.

Сердце забилось быстрее. Может, Микула и есть носитель. Тогда шлейф – его собственный и просто въелся в стены.

Но Красавчик не реагировал!

Значит, шлейф не от хозяина, а от посетителя. По крайней мере, поспешных выводов лучше не делать.

Я выбрал засаду. Забрался на крышу соседнего дома и лёг. Отсюда видел и дверь, и переулок за лавкой. Красавчик устроился у моей шеи и прикрыл глаза. Было холодно – пришлось одеть те рукавицы, которые взял из деревни.

Прошёл час. Затем скрипнула дверь. Из неё вышел Микула – сгорбленный старик в накинутом на плечи тулупе. Он огляделся, запер дверь и пошаркал по переулку с узелком в руках. По запаху – а я чуял запахи на огромном расстоянии – это были лекарства. Ночной визит к больному.

Спрыгнул и пошёл за ним. Старик ковылял по мокрым камням и кашлял. Дошёл до дома через три переулка, постучал. Ему открыла женщина.

– Слава богу, Микула, ей опять хуже.

Лекарь вошёл. Я прождал в тени забора около получаса. Потом он вышел – лицо было таким усталым, как у человека, который полвека лечит и за последний месяц перестал понимать, что вообще делает.

Я перехватил его у двери лавки.

– Микула.

Он подскочил – узелок выпал из рук, о камень звякнули склянки. Старик прижался спиной к двери и уставился на меня круглыми глазами.

– Спокойно. Я от Барона. Мне нужна информация, а не твоя шкура.

Микула шумно сглотнул, наклонился подобрать узелок и чуть не упал.

– Напугал-то как! Среди ночи… ты какого…

– Поговорим без лишних ушей. Впусти.

Старик не спорил и отпер дверь трясущимися пальцами. Внутри пахло полынью, зверобоем и сухим деревом. На стенах висели пучки трав, на полках покоились горшочки и плошки. Я узнал искровый мох, которым частенько кормил Красавчика. Остальное не разбирал. Некогда.

Микула опустился на табурет и потёр лицо ладонями. Страх отступил, и сразу стало видно, что его глубокую усталость не вылечить ни сном, ни вином.

Я сел напротив и потянулся нюхом маны. Фон лавки мешал, но самого Микулу удалось прочитать. Обычный больной старик, который слишком много работает.

Красавчик у меня под рубахой не шелохнулся.

Итак, лекарь – не носитель. Я перевернул половину гипотезы за тридцать секунд.

– Расскажи мне про умерших, – сказал я. – Всех семерых. От чего лечил, как умерли, где жили.

Микула медленно, по-стариковски, поднял на меня глаза.

– Зачем тебе это, парень?

– Чтобы через неделю не было двадцать.

Старик очень долго молчал. Потом тихо выругался себе в бороду.

– Пятьдесят лет работаю. За все эти годы каждого больного держал перед собой. Каждого! И когда человек уходил – я точно знал, от чего. Тиф, кровавая пена, мор, чёрная кровь, простуда, что угодно. У смерти всегда есть лицо! А у этой – нет. Я ни одного не понял. Ни одного!

Он глотнул, помолчал.

– Шестерых из семи я лечил. Ходил к ним домой. Носил отвары и мази. Светлокрылу показывал – он тоже ничего не находил. А они таяли. Всю неделю смотрел, как Семён слабеет, а сделать ничего не мог. Пятый раз к нему пришёл – он прямо у меня на руках начал засыпать.

Я не торопил.

– Всех помнишь по именам?

Микула загнул палец.

– Семён с Рыбной улицы, дом с зелёными ставнями. Жена Марфа. Ванька-лентяй – через три дома жил, жена крикливая, уж не серчай на неё. Потом Степан-бочар – Мельничная, угол с красной крышей, двое детей осталось. Гаврила-кузнец – в доме с подковой на двери. Кривой Пётр и Силантий – оба из рыночного квартала. Седьмой – старик Прохор-рыбак. К нему я не ходил.

Шестеро из семи лечились у него. Но он чист – это я уже видел через нюх маны и реакцию Красавчика.

– Что у них общего?

– Общего? – Микула моргнул. – Все работящие. На рынке каждый день крутились – у кого работа такая, у кого по делам.

– Где еду покупали?

– Да у всех. Рынок в квартале один. Мясо у Архипа брали, хлеб у тётки Марьи. А может ещё у кого.

– А рыбу?

– Рыбу у разных. Рыбный ряд большой.

Красавчик у меня под рубахой шевельнулся. Я положил на него ладонь.

– Кто к тебе приходил в последние недели? Кто-то с необычными жалобами был? Или с похожими, но ещё живой?

Микула потёр подбородок.

– Много кто… Баба с сыпью. Мужик с переломом. – Он запнулся. – А, стой. Фома приводил жену.

Я не подал виду.

– Какой Фома?

– Да он уж лет двадцать на рынке рыбой торгует. Жена у него Агнесса. Слабеет, бедняжка. Аппетит пропал, да и спит плохо. Я не понял, что с ней. Через неделю Фома пришёл снова. Расстроенный, лица аж нет. Говорит – хуже стало. Ну я дал отваров, а больше он не приходил. Полегчало жене, наверное.

Микула вдруг поднял на меня глаза, и в них что-то дёрнулось.

– А ты почему про него спрашиваешь, парень?

– Потому что Агнессе вряд ли полегчало.

Старик тяжело выдохнул:

– Господи. Фома.

– Что – Фома?

– Он хороший мужик, – тихо сказал Микула. – Лучший на рынке. Если ты его в чём-то подозреваешь…

– Я никого не подозреваю. Просто ищу информацию.

Микула не ответил, а я встал.

– Спасибо, дед. И прости, что напугал.

– Иди к дьяволу, Зверолов, – проскрипел он, не поднимая головы. – Чтоб тебя пчёлы покусали.

Красавчик за пазухой обиженно шевельнулся – видно, не понравилась картинка.

Я усмехнулся и вышел в ночь. Голова работала – завтра же обойду вдов. Буду спрашивать обо всём – что ели и кто рядом крутился в последние недели.

Вернулся на постоялый двор и поднялся в комнату.

К чёрту этот город – мне здесь не нравилось. Хотелось вернуться к своим, к Лане, к ворчливой бабке и к Древу, под которым растут тигрята.

* * *

Утром второго дня я начал обход.

Первой стала вдова Степана-бочара. Угол дома с красной крышей Микула описал точно.

Сухонькая баба с красными глазами открыла мне дверь, даже не спрашивая кто именно за ней стоит. На пороге воняло кислой капустой и сыростью. За спиной мальчишка лет десяти строгал палку тупым ножом, девочка поменьше сосала сухарь.

– Чего надо?

– Про вашего мужа спросить. Нужно разобраться с хворью.

– Разобраться, – хмыкнула зло и сплюнула. – Уже столько разбираетесь, что весь город скоро сгинет. А Степан уже в земле, ему не поможешь.

– Зато поможем другим, – ровно ответил я.

– Н-да? – она хмыкнула. – Ну спрашивай.

– Что муж ел каждый день? Покупал что-то постоянно? Изо дня в день? Может кто-то крутился рядом последние недели?

Посмотрела на меня как на дурака.

– Что ел? Что все едят. Хлеб да кашу.

– А рыбу ел?

– Кхм, ну да. По четвергам рыбу покупал – любил рыбу. У Фомы брал, тот всегда свежую держит.

Опять Фома.

– Кто-нибудь приходил к мужу, когда он заболел? Друзья, соседи?

– Все приходили поначалу. Потом перестали – испугались, что заразное. Один Фома не бросил, рыбу носил каждый день.

Вот и ещё деталь – Фома лично носил рыбу больному.

Интересно получалось. Торговец рыбой, который навещает больных клиентов и приносит товар на дом. Либо очень хороший человек, либо…

Нет. Рано думать «либо». Это легко может быть совпадением.

Следующей вдовой оказалась крупная баба с тяжёлым взглядом. За спиной пахло горелой кашей – забыла на печи. И говорила она…

О Фоме.

– Ой, да Ванька с Фомой тридцать лет дружили! Когда Ванька заболел – все отвернулись. Соседи перестали заходить, родня махнула рукой. А Фома – каждый день приходил. Каждый! Рыбу приносил, Агнесса суп варила, так он приносил, да!

Она вытерла глаза рукавом.

– Фома – лучший человек на этом рынке. Единственный, кто моего мужа не бросил. Если кто-то говорит на него плохое – пусть мне в лицо скажет. Я тому зубы пересчитаю.

Я слушал и не перебивал. Голос женщины дрожал – она искренне защищала торговца.

– А рыбу у кого ваш муж покупал? – спросил я.

– Какая разница, у кого покупал? – она вскинулась. – Я тебе про человека рассказываю, а ты про рыбу!

Не стал давить. Поблагодарил и ушёл.

Её чувства звучали настоящими, но факт от этого не менялся. Я отошёл от ворот через улицу и присел на каменный выступ. Голова шла кругом.

Что у меня собралось? Один торговец рыбой, который носил еду умирающим. Все вдовы хвалят его в один голос. Ни одна не сказала плохого слова. Это и настораживало больше всего.

Слишком чисто. У живого мужика за двадцать лет работы на рынке должны быть враги, должники, обиженные клиенты, ревнивые соседи в конце концов. Хоть кто-то! А у Фомы – вообще никого. Все хвалят и защищают.

Я поднял глаза на Кузнечный переулок. Третий дом, который мне нужен – дом с подковой на двери.

А может, ошибаюсь? Может, Фома просто хороший мужик, который любил носить еду больным, и попал под мой прицел случайно. Заразу мог разносить кто-то, кого я ещё не нашёл – лекарь из соседнего квартала, бродячий торговец, какой-нибудь водонос, чем чёрт не шутит.

Красавчик у меня на плече шевельнулся. Я поднял руку и почесал ему за ухом.

– Идём дальше, дружище, – сказал ему. – Не зацикливаемся.

Ставни дома кузнеца были закрыты на засов изнутри, дым из трубы не шёл. Хозяйка не топила с утра. Я постучал – ничего. Постучал ещё раз, на этот раз громче – кулаком, чтобы услышали в любой комнате. Пусто.

Уже разворачивался к улице, когда меня окликнули из соседнего двора.

– Эй, парень. Иди-ка сюда.

Из-за забора выглядывала старуха в платке. Тощая и морщинистая, от неё пахнуло прокисшим тестом.

– Ты к Натальке? К вдове Гаврилы?

– К ней.

– Не открывает она. Уже вторую неделю. И к лучшему. – Она наклонилась и понизила голос. – Ты ведь от Барона, парень? Слышала с утра – ходит зверолов с горностаем. Это ты?

– Я.

– Тогда послушай. Натальку не трогай. И в дом её не лезь, если беды не хочешь.

– Почему?

Старуха облизнула пересохшие губы и стиснула край фартука.

– Гаврила-кузнец помер три недели назад. Та же хворь, что у всех. С тех пор Натальку никто живьём не видел. То есть я вижу, конечно – она по двору ходит, бельё вешает, мне в окно иногда машет. Только это не Наталька, парень. Я её сорок лет знаю.

– То есть как – не Наталька?

– Не знаю, как тебе объяснить. Через неделю после похорон вышла она во двор. Я ей: «Наталь, как ты?». А она мне в ответ: «Хорошо, тётя Дуня. Спасибо тебе». – Старуха поправила платок дрожащими пальцами. – Меня всю жизнь Дусей звали. Тётей Дуней – никогда. А улыбка у неё… Тёплая такая, мягкая. Чужая совсем. Наталька так не улыбалась!

У меня под курткой Красавчик медленно прижал уши.

– К ней кто-нибудь ходит?

– Не вижу. Я по утрам её замечаю – выходит со двора, а куда так не разобрать. Часа через два возвращается. И снова бельё вешает. Третий раз за неделю одно и то же бельё.

Я постоял молча. Старуха буравила меня взглядом, в котором мешались вера в тварь и собственный ужас.

– Не лезь к ней сейчас, парень. – Голос у неё дрогнул. – Сперва другое разбери. А потом её. Иначе она кому-то обмолвится, что ты заходил. А кому – я уже не знаю.

Я кивнул и отошёл.

Шёл по Кузнечному переулку и складывал. Если внутри Натальки сидит то же, что внутри Фомы – значит, Сухой умеет перепрыгивать и уже посадил запасное семя. Тогда у меня в этом квартале не один заражённый, а двое. И чёрт его знает, сколько ещё, если вдова Гаврилы не первая.

Твою мать…

К Марфе я сразу не пошёл. Сел на бревно у колодца на углу, оперся локтями в колени и долго смотрел в чёрную воду.

Если Сухой умеет прыгать – то прикончить Фому будет хуже, чем не прикончить. Вдруг тварь спрыгнет на Агнессу, или любую родню. Может на соседа по прилавку. И тогда я начну охоту с нуля по всему городу и нет гарантий, что Сухой не сбежит.

Это точно генерал.

Альфа Огня тёплым толчком обозначился через пакт.

– Да помню я, – раздражённо буркнул я ему. – К Древу и живым.

Встал с бревна, отряхнул штаны и пошёл к дому Семёна.

Дверь открыла вдова лет сорока. Худая, с тёмными кругами под глазами, она скрестила руки на груди.

На стене висела выстиранная мужская рубаха. Символично. Рубаха ждала хозяина, который не вернётся.

– Вы от стражи?

Голос вдовы звучал тускло.

– Зверолов. Меня послал лично Барон Валентин Красногорский.

– Зверолов, – она оглядела меня и задержала взгляд на Красавчике, который не обращал на неё внимания и смотрел вглубь дома. – Заходите. Марфа я. Жена Семёна. Была женой.

Внутри пахло щами. На столе стояла нетронутая миска с остывшей похлёбкой.

– Расскажите про мужа. Вопросов не много. Интересует, что он ел, с кем виделся постоянно, куда ходил. Понимаете?

– Что ел? Семён хоть и продавал рыбу, но больше мясо любил, – Марфа заговорила несколько отстранённо. – Но последний месяц сам на рынок не ходил.

– А Фому он случайно не знал? – я сразу перешёл к делу.

– Фому? – она удивилась. – Знал, конечно. Он же соседом по лавке был.

Пальцы скомкали подол юбки.

– Странно, что вы спросили про Фому.

– Почему? – я удивился.

– Да я ему говорила – не нравится мне этот Фома, рыбу всё таскает к нам. Раньше не приходил никогда, а тут начал. А Семён смеялся. Говорил – дура ты, Марфа, Фома хороший человек, а ты его добро ругаешь.

– Простите, но я должен спросить. А как умер Семён?

– Да утром не проснулся, – голос треснул, но Марфа держалась. – Как и все остальные. Осунулся, худой весь был, его как будто выпотрошили.

Она подняла на меня мокрые от слёз глаза.

– Не нравится это мне! Мы с вдовами-то говорили, и везде Фома бывал. Я лишь заикнулась, а одна на меня чуть не набросилась. Святой, говорит, Фома. Посмотрела на меня, как на сумасшедшую.

Она сглотнула.

– Может, Фома правда просто хороший человек. Но я вижу то, что вижу. И рыба у него… – она подбирала слово. – Другая стала. Пахнет не так.

– Рыба? – спросил я тихо, глядя ей в глаза. – Расскажите мне про запах.

– Да что там говорить… Дурно от его рыбы несёт. Вот и всё.

Я попрощался с Марфой и вышел на улицу. Солнце уже клонилось к крышам, тени от заборов вытянулись через дорогу.

Сел на каменный выступ у чужого дома, стянул сапог и вытряхнул камешек, который последний час грыз пятку.

Четыре источника назвали одно имя. Все линии сошлись в Фоме.

В Рубежном семя Сухого работало очень топорно. Залезло в охотника и по ночам выворачивало мужика наизнанку. Тупая тварь, которую я взял за одну ночь.

Здесь всё по-другому. Люди чахли неделями. Тихая смерть, похожая на болезнь. Никто не видел, как умирали и никто не понял, от чего.

Чёртов отравитель, который подсыпает яд в колодец и терпеливо ждёт.

Мог ли так действовать генерал? Сам знаешь, что мог, Макс, хватит задавать один и тот же вопрос и сомневаться.

Ублюдок сидит внутри, прячется и использует повседневную жизнь хозяина как канал доставки. Торговец рыбой на рынке – идеальный носитель. Сотни покупателей в день, десятки друзей. Каждая рыбина и рукопожатие несут заразу.

А хозяин даже не подозревает.

Случайно ли тварь попала именно в Фому? Или она выбирала – искала человека с максимальным количеством контактов? Если выбирала – значит, мыслит. Значит, с ней нельзя как с тем человеком-волком. Эта тварь умнее обычного семени и не выйдет на открытый бой. Спрячется глубже или убьёт хозяина, лишь бы не попасться.

И ещё одна мысль, от которой свело скулы. Я вспомнил кое-какие истории из прошлой жизни. Про мертвеца, который не знает, что мёртв. Ходит среди живых, ест и работает. И все вокруг него чахнут.

Я не помнил, как называли такую тварь, но в тех сказках её хоронили лицом вниз, чтобы грызла землю, а не лезла наверх.

Однако Фома жив. И в этом самая поганая часть.

Если Гаврила умер, а тварь спрыгнула на его жену, значит твари нужен носитель. Фома работает на тварь именно потому что живой.

Так почему он ещё жив и является обычным человеком, если внутри сидит сила, которая сожрала семерых?

Потому что тварь слабая и молодая, а как окрепнет – Фома изменится окончательно. И тогда семена запрыгают по всему Драконьему Камню.

Я приехал вовремя. Только времени у меня уже нет.

Вечером лежал на жёсткой кровати и смотрел в потолок. Снизу гудела таверна – кто-то ругался про лошадь, с надрывом смеялась какая-то женщина, звенели кружки.

Если приду к Фоме и зарежу – тварь спрыгнет. Если приду и скажу правду в лоб – он не поверит и побежит к страже. Пускай меня не тронут, но момент будет упущен и совершенно непонятно, к чему это приведёт. А если приду и попробую тащить силой – тварь может проснуться. Город получит чудовище посреди улицы.

Хороший охотник заставляет зверя самого прийти в ловушку. Только я уже не охотник на зверя, потому что охочусь на человека, в котором сидит зверь. И это большая разница.

Тварь молчит, пока хозяину спокойно. Нужно сделать так, чтобы хозяин увидел её первым.

Генерал сейчас – как личинка в яблоке. Просто жрёт изнутри, но боится света. Он будет прятаться до последнего и скорее всего даже не поймёт ничего, поговори я с носителем. Ведь судя по тому, что я узнал, Фома – хороший человек. Значит нужно использовать его человечность.

Я закрыл глаза.

А утром пошёл на рынок – узнать, где живёт торговец.

Как и оказалось, он давно не работал – прилавок на рынке пустовал. Спросил у соседа.

– Дома сидит, – мужик махнул рукой. – Жене совсем плохо, он от неё не отходит.

Дом Фомы оказался аккуратным. Забор свежевыкрашен, двор чист. На крыльце стояли вёдра с водой, на верёвке сушилось выстиранное бельё. Мужик, который даже в беде держит хозяйство.

Я постучал. За дверью раздались тяжёлые и медленные шаги. Дверь открыл крупный мужчина лет пятидесяти. Сутулый и уставший, он держал в руке полотенце.

– Чего? – голос прозвучал хрипло.

– Меня зовут Максим, – я кивнул. – Барон попросил разобраться с болезнями в квартале.

Фома долго смотрел на меня, потом перевёл взгляд на Красавчика. Горностай, на удивление, не шипел и не дрожал.

Значит, сейчас тварь не активна и рядом с Фомой я в относительной безопасности.

– Входи, – он отступил. – Только тихо, жена спит.

Я вошёл. Внутри пахло варёной рыбой и травяным отваром. Полы были чистыми, посуда вымыта, на столе стояла миска с супом, прикрытая тряпицей. Дом человека, который заботится.

Из-за приоткрытой двери в спальню слышалось очень тяжёлое дыхание, которое проваливалось чуть ли не на каждом втором вдохе.

– Кто у вас болеет? – спросил я, хотя ответ знал.

– Жена, – Фома сел на лавку и провёл рукой по лицу. – Давно уж. Слабеет, есть перестала, спит почти всё время. Отвары лекаря совсем не помогают. Не знаю уж, что и делать.

– Могу я на неё взглянуть?

Фома сжал полотенце в кулак.

– Нет. Не надо. Она стесняется выходить на люди. И плохо ей. Не хочу тревожить. Пойдите навстречу, пожалуйста.

Просьба звучала искренне. Мужик защищал больную жену от чужих глаз – обычная забота человека, который любит свою женщину. Я не стал настаивать. И без того видел достаточно – Фома не играл роль заботливого мужа, он действительно был таким.

– Фома. Слушай меня внимательно, потому что говорить я буду один раз и повторять не буду.

Он напрягся. Костяшки на руке с полотенцем побелели.

– То, что в городе называют хворью – никакая не хворь. В Драконьем Камне сидит тварь. Что-то, что забралось внутрь обычного человека и теперь живёт в нём. Хозяин ничего не знает и живёт обычной жизнью. Например, ходит по гостям и работает на рынке. Потом ужинает с женой. А люди вокруг него слабеют и умирают. Тварь жрёт через него.

Фома смотрел мне в лицо. Глаза округлились, на лбу выступил пот.

– Ты что несёшь, парень?

– Что видел сам, – здесь пришлось приврать. – В двух деревнях уже встречал такое. Скоро тут будет ещё больше смертей.

– Ты пьян?

– Я трезв. И расследую это по поручению Барона. Можешь выйти и спросить любого стражника на ближайшем посту. Любой подтвердит.

Мужчина молчал. Полотенце в руке скрутилось в жгут.

– Я говорил с Микулой и со вдовами. Все шесть умерших на этой неделе – те, к кому ты заходил с супом или носил рыбу домой, с кем сидел вечерком у кровати, если угодно.

Фома резко поднялся с лавки. Лавка скрипнула.

– Ты в дом ко мне пришёл и в мой же дом грязь несёшь? Я этих людей любил и ценил, потому что люди хорошие! И друзья многие были! А Прохору суп таскал, потому что больше некому было!

– Знаю, – ответил я. – Поэтому к тебе и пришёл.

– Уходи.

– Уйду, – я кивнул. – Но сначала один вопрос.

Он застыл с поднятой рукой. Куда её девать, не понимал – то ли указать на дверь, то ли ударить меня.

– Когда Агнесса начала слабеть? До того, как ты стал ходить к Прохору? Или после? Помнишь ли ты тот самый день, когда всё изменилось?

Фома замер, рука с полотенцем медленно опустилась. Губы дёрнулись, попробовали что-то сложить и не сложили.

– Уходи, – повторил он низким голосом.

– Уйду. Сделай одну вещь, Фома. Прямо сейчас, для Агнессы.

– Что?

– Уйди из дома. На полдня или ночь. Куда хочешь – в таверну, из города, на причал – плевать. И не возвращайся какое-то время. А потом вернись и посмотри, как хорошо она впервые спала.

Я поднялся со стула.

– Если я ошибаюсь – вернёшься, увидишь, что ничего не изменилось, и завтра пойдёшь к страже жаловаться на сумасшедшего. Я не убегу – найдёшь меня в «Золотой щуке». А если я прав… – Я остановился у двери. – Если я прав, Фома, она задышит ровнее.

Он стоял посреди комнаты и отрешённо смотрел мне вслед.

На улице я вдохнул полной грудью. Холодный воздух обжёг лёгкие. Красавчик выбрался из-за пазухи и сел на плечо.

По дороге к постоялому двору я прокручивал разговор. Фома – добряк. И я верил, что он не знает. Но моя вера ничего не меняла – тварь внутри него была реальна.

Я понимал, что только что сделал. Зародил в человеке мысль, после которой тот либо сломается, либо побежит. Оба варианта плохие, но оба рабочие.

Вернулся на постоялый двор, поднялся в комнату, скинул сапоги и сел на кровать. Красавчик свернулся на подушке.

В голове, как на карте, были разложены варианты. И каждый был хуже предыдущего.

Первый вариант – самый простой. Нож в печень. Быстро и тихо. И начну всю охоту с нуля, потому что тварь перепрыгнет и будет знать, что на неё охотятся.

Глупо.

Второй вариант был силовым. Скрутить его, заткнуть рот и тащить к Древу. Но тогда он будет сопротивляться, а это шум и паника. Сухой внутри может проснуться от прямого насилия. И тогда либо убьёт Фому на месте, либо превратит его в монстра прямо посреди города. Бойня, которой я не хочу. И этот вариант вновь не гарантирует победу над генералом.

Я применил именно третий вариант – рассказать ему правду. «Мужик, ты – ходячая чума, пойдём со мной, я помогу». Да, он мог мне не поверить и побежать к страже. Или, что ещё хуже, поверит, и от ужаса содеянного его разум просто сломается.

Все три варианта были далеки от идеала.

А ведь это только первый серьёзный Сухой. Что будет дальше?

Моя наживка уже заброшена. Оставалось только ждать.

И в дверь постучали, и я не вздрогнул, потому что ждал стука.

Сработало.

Красавчик на подушке поднял голову. Нервный стук повторился.

Я взял нож и подошёл к двери.

– Кто?

– Это Фома. Открой.

Голос звучал надломлено, и в нём не было злости или угрозы.

Я открыл.

И замер.

На пороге стоял человек, у которого внутри что-то рухнуло. Глаза провалились. Губы дрожали. Куртка надета криво, сапоги на босу ногу. От него тянуло холодным потом.

В правой руке он держал рыбацкий нож с костяной рукоятью. Прижал его к собственному горлу, у самого кадыка.

Он посмотрел мне в лицо и заговорил быстро, словно боялся не успеть.

– Не двигайся, парень. И не уговаривай. Я сюда пришёл, чтобы у тебя на глазах. Чтобы ты видел и знал, что я сам.

– Фома.

– Молчи. Слушай! Я ушёл. Сел в портовой таверне и просидел до полуночи. Даже не пил – в горло не лезло! А когда вернулся домой и зашёл в спальню… Она дышала так ровно и спокойно, как давно уже не дышала. Я постоял над ней – и снова почувствовал, как меня тянет лечь рядом. Просто лечь! Ты понимаешь, парень? Меня к ней тянет – а внутри что-то знает! Оно знает, что рядом со мной ей будет хуже, а мне – лучше!

Нож у его горла дрогнул. По коже пошла тонкая красная полоса.

Между нами было полтора шага. Если он надавит – я не успею.

– Зайди.

– Не зайду. Если зайду – ты меня уговоришь. А я не хочу, чтобы меня уговаривали. Я сюда пришёл умереть так, чтобы Агнесса жила. Это всё, что у меня осталось.

– Зайди, Фома. – Я говорил тихо. – Если ты сейчас здесь, на пороге, перережешь себе глотку – в итоге стражники прибегут. Меня заберут как убийцу, и я сяду в темницу. Ты себя жалеешь, а не её спасаешь.

Он дрогнул. Нож по горлу пошёл тише, но не отошёл.

– Зайди в комнату. Закрой дверь. Сядь и мы поговорим. Слово даю.

Он зашёл в комнату. Я закрыл за ним дверь и задвинул засов.

– Фома, опусти нож.

– Я её убиваю! Я! Уже даже не знаю с какого момента. Это всё я!

– Нет, это не ты, – сказал я ровно. – Это в тебе.

– Какая разница, парень. Чёрт, да я трус! Кого я обманываю⁈ – взвыл он. – Я не могу себя убить, потому и пришёл!

Его рука безвольно опустилась, и клинок упал на пол.

А мне нечего было ответить.

Фома сполз по дверному косяку на пол. Сел, обхватил голову руками и упёрся локтями в колени.

– Что мне делать?..

Я положил свой нож на лавку, острием от себя.

– Слушай меня, Фома.

– Слушаю.

– Иди со мной. Я отведу тебя к месту, где это можно вытащить. Это далеко. Несколько дней пути. Но ты выдержишь.

Он поднял на меня глаза.

– Несколько дней? Ты понимаешь, что это значит, парень? Я не брошу жену!

– Так не получится, Фома. Если останешься – она точно умрёт. Всего несколько дней пути на восток. Ты выдержишь, а Агнесса за эти дни поправится – рядом с тобой её больше никто не высосет.

– А по дороге, парень? По дороге – что⁈ Ты сам сказал, оно во мне сидит. А если по дороге проснётся? Ночью, в лесу, у костра, когда ты заснёшь? Я тебя загрызу, или ты меня зарежешь, неважно. И что тогда?

Я молчал.

Если Фома говорит о подобном, то дело плохо – он чувствует.

Молодая тварь сидит тихо, пока хозяин её не опасен. А я сейчас потащу его в место, которое для неё – смерть. На втором дне пути она почует. Может, на третьем. И что мне с этим Фомой делать в лесу? Связать? Что мешает генералу вскрыть Фоме глотку, дотянуться до своих же семян и исчезнуть?

Чёрт.

– Есть другой вариант, – тихо сказал Фома. – Убей меня здесь. Сейчас. В этой комнате. Она умрёт вместе со мной. Прошу…

Я посмотрел на него.

– Тихо убей меня, а? Сразу! – Он всхлипнул. Плечи опустились. – У тебя вон нож есть. Я согласен. Только убедись, что Агнессу никто не тронет, что она выздоровеет! Найди моих сыновей и скажи, что отец помер от хвори. Они её довезут до лекаря. Денег у них хватит.

Он смотрел мне в глаза без страха – просто ждал ответа.

В этот момент меня скрутило.

Картинка пришла без приглашения – та охота за Альфой Огня. Афина умирает в крови, Радонеж только что разорвал во мне всё человеческое, и я в форме Химеры пошёл рвать своих. Я вспомнил, как Карц жался к стене. Как вся стая смотрела на меня снизу вверх без страха.

Они были верны мне и готовы встретить до самого конца.

Точно с такой же готовностью сейчас Фома сидел на полу и просил его убить.

Моя стая могла сбежать и спастись, но не сделала этого. Они сдерживали меня до самого конца, а потом Режиссёр выжег во мне тьму.

Афина в тот день закрыла меня собой и чуть не погибла.

Я смотрел на Фому.

А ведь во мне тогда тоже сидела тварь. И тоже жрала тех, кто рядом – только не за месяц, как этот человек, а за секунды. И вроде то был не я. Но вроде как ты стал Зверомором и носил его в себе, а значит – виноват.

Моя стая не выбрала простой выход.

Чёрт.

Я не могу зарезать. Не могу везти его. И не могу оставить.

Альфа Огня молчал и не вмешивался.

Твой выбор, Макс.

Я сел напротив Фомы на табурет. Долго смотрел на него, потом сказал:

– Подожди. Дай мне час подумать.

Фома закрыл глаза и привалился затылком к стене.

– Подожду. Мне всё равно теперь некуда идти.