Текст книги "Не мой выбор. Плен твоих глаз. (CИ)"

Автор книги: Ника Летта

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Шибариец оскорбился всем своим научным видом.

– Ты не дослушала, – жёстко сказал Доусэт.

– А мне и начала хватило.

– Мы ничего не предлагаем. Я говорю, что шансы прожить достойную жизнь с одним из нас у вас есть. Выбор остаётся за вами.

– Ты слишком много от меня требуешь, – выдохнула я. – Такие вопросы на лету не решаются.

Он подошёл ближе и положил руки мне на плечи.

– Я понимаю. Но не мог промолчать. Я слышал ваш разговор с кровницей. Вас обеих тревожила разница в продолжительности жизни. Теперь этот страх может оказаться беспочвенным. Прежде чем принять решение, ты должна знать все нюансы.

– К чему ты ведёшь?

Я смотрела ему прямо в глаза и никак не могла понять, почему внутри вместо благодарности поднимается тревога.

– Я хочу, чтобы ты вернулась с нами, Машу. Откажись от идеи остаться здесь.

Я замерла.

Вот оно.

Не научное открытие. Не забота о будущем. Не благородное “я просто сообщил”.

Цель.

– При этом мне хотелось бы, чтобы ты сделала правильный выбор, – продолжил он. – Когда вопрос о возвращении в Союз станет открытым, найдётся много желающих завоевать тебя. Особенно среди хвостатых.

– Как мило, – прошептала я. – Уже очередь занимают?

– Ты злишься из-за слов об излучении и влиянии на клетки. Но очнись, Машу. На тебя уже влияют. Разве ты не замечаешь?

Я перестала дышать.

– Что?

– Ты ни разу не замечала за собой несвойственных поступков? Нетипичных реакций? Всплесков эмоций, которые будто не совсем твои? Решений, появляющихся чуть позже чужого воздействия?

Мне стало холодно.

Не телом. Внутри.

В памяти вспыхнули обрывки: внезапные реакции рядом с Сауэром, спокойствие, которое появлялось невесть откуда, тепло на плечах, качели между страхом, злостью и тягой.

– Даже сегодня, – добил Доусэт. – Ты быстро согласилась поехать со мной, хотя не хотела оставаться со мной наедине.

Я стряхнула его руки с плеч и отступила.

Сразу захотелось проверить себя. Руки. Ноги. Лицо. Лишней конечности нет. Кожа на месте. Сердце бьётся. Мозг… вот с мозгом сложнее.

– Ты хочешь сказать, что мной управляли?

– Не так грубо.

– А как? Элегантно?

Он нахмурился.

Я обняла себя руками.

До этого момента мне казалось, что самое страшное – потерять дом, работу, репутацию, привычную жизнь. Потом я решила, что самое страшное – потерять близких. Потом – оказаться на чужой планете среди существ, которые одним взглядом могут заставить тебя пожалеть о собственном рождении.

Оказалось, есть кое-что хуже.

Понять, что твои чувства могли быть не совсем твоими.

Мне нравился Сауэр. Да, со всеми его замашками, резкостью, опасностью и невозможным хвостом, который то бесит, то живёт собственной романтической жизнью. Он привлёк меня с первого взгляда, как бы я ни пыталась это отрицать.

И мне совершенно не хотелось верить, что всё это было наведённым.

Внушённым.

Подкрученным, как громкость на пульте.

Пульт.

Вот кем я себя сейчас почувствовала.

Не женщиной. Не Машей. Не человеком, который сам решает, куда идти и что чувствовать.

А вещью с кнопками. Нажал – успокоилась. Нажал – разозлилась. Нажал – потянулась ближе.

– Поехали обратно, – сказала я глухо. – Я тебя услышала.

Доусэт долго смотрел на меня.

Я не стала ждать. Развернулась и пошла к машине.

Когда села на переднее сиденье, он всё ещё стоял позади. Потом всё-таки сел за руль.

Не прощаясь с остальными, он вывел машину с поляны.

А я сидела рядом и впервые за долгое время не знала, чего хочу больше: увидеть Аньку, врезать Доусэту или спросить у Сауэра, где заканчиваюсь я и начинается его влияние.

Глава 29. Правильный выбор, говорите?

Доусэт ки Тииар

Он с силой сжимал руль неповоротливой коробки, которую здесь именовали автомобилем. Ему очень хотелось смять эту жалкую железку в горсть. Жаль, что на подобное способны лишь тары из рода аситинов.

Доусэт периодически посматривал на притихшую женщину, ожидая хоть какой-то реакции. И ничего.

Это было не в характере Машу. Даже когда они ехали к кораблю, она периодически кидала на него злые взгляды, ерзала от нетерпения, а от неё буквально фонило сдерживаемыми эмоциями.

А сейчас было непривычно тихо. Во всех смыслах.

Если бы он не слышал её ровное дыхание и не видел собственными глазами, можно было бы подумать, что в автомобиле он сидит один.

И это настораживало. «А не переусердствовал ли я?» – проскользнуло сожаление.

Он тут же отмахнулся от этой мысли. Откуда только это берётся?

В своей жизни ему не раз приходилось манипулировать самками, чтобы они подольше задерживались рядом. И вовсе не потому, что он испытывал к ним чувство привязанности. Нет.

Другого выхода не было. Вследствие ветреного нрава самочки их расы часто меняли покровителей, а он не горел желанием каждый раз подстраиваться под новую взбалмошную самку и её капризы.

Тогда он не испытывал ни грамма сожаления. Так почему сейчас должен? Его раса всегда зависела от слабых самок. Казалось бы, при их силе и выносливости они вполне могли подчинить их себе.

Могли.

Но природа сыграла с ицтеками злую шутку, из-за чего многие достойные самцы вынуждены бегать едва ли не на цыпочках перед физически и психологически слабыми самками.

Во всём виновен процесс размножения.

Мало того что их самки фертильны лишь раз в пятьдесят лет, так они ещё обладают гиперчувствительной нервной системой, которая в момент эмоционального перенасыщения имеет прелюбопытнейшее свойство перезапускать организм целиком.

Малейшее расстройство. Негативная эмоция. Резкий всплеск страха, обиды или тревоги. И самка теряет сознание.

А если рядом не будет лекаря, умеющего выводить из принудительного сна, через семнадцать часов у любой самки начинают отключаться некоторые безусловные рефлексы организма.

А если лёгкие перестают работать? Или сердце резко прекращает насыщать кровь кислородом? О какой правильной жизнедеятельности организма может идти речь?

Восстановить отлаженную работу отдельно взятых органов после такого становится затруднительно.

Если же самка продолжает дышать, это ещё не значит, что после пробуждения она сможет питаться самостоятельно.

И учитывая все эти нюансы, о сохранении плода, если таковой имеется, уже никто не думает.

Бессмысленно.

Демографический вопрос как никогда актуален. С такими сложностями у самок повышена смертность во время созревания. Вот и вынуждены самцы предугадывать их желания, чтобы те всегда пребывали в хорошем расположении духа.

А самки, в свою очередь, активно и не скрываясь используют собственную слабость в корыстных целях.

Самцам приходится выдумывать способы укрощения слишком строптивых, не прибегая к физическому воздействию.

Поэтому любой ицтек – мастерский манипулятор. И он не исключение. Самое парадоксальное – всех всё устраивало.

Всех, но не его. Доусэта. Мысль, что рано или поздно придётся склонить голову перед слабой самкой, его мало сказать раздражала.

Если уж вступать в союз, хотелось бы, чтобы рядом был кто-то преданный. И если не равный по силе, то хотя бы достойный пары.

В этом его полностью устраивала земная самочка.

Ещё с первого посещения её планеты он обратил внимание на её самоотверженность, преданность и отчаянное желание достигать своих целей.

Он с самого начала был рядом. Это он первым вкусил сладость её губ. Она проживала в его доме. Спала на его постели. Это он сдерживал буйный нрав аситина, чтобы тот не навредил ей.

И тут тар Драста переклинило. Он решил присвоить её себе, объявив о полной привязке. Где это видано, чтобы аситин, утративший свою астниеру, имел силы и желание принадлежать другой самке? К тому же другой расы?

Этот тар Драст совершенно помешался. Даже если он сам верит в свои слова, природу не обманешь.

Если человечка согласится с его поползновениями и поверит, через несколько недель кровь высокородных таров отвергнет принуждение сознания аситина. И он самолично убьёт её.

А этого ицтек допустить не может. С ним ей будет гораздо лучше. Он всё просчитал. В историях, которыми увлекаются земные женщины, много непонятных, а порой абсурдных сцен. Но из всего перечисленного он вычленил главное.

Больше всего на свете земные самки ценят преданность. Он будет ей предан.

Никогда больше не снимет фильтры. Что, в принципе, несложно – он подумал об этом ещё тогда, когда их создали.

Он будет оберегать её. Обеспечивать. Из них сможет образоваться достойная ячейка общества. Он будет спешить домой. Она будет радостно его встречать.

Его потомство никогда не узнает, что такое жить без матери. Ради такого будущего он готов пойти и не на такое. Цель оправдывает средства.

В связи с независимым характером Машу не потерпит никакого вмешательства в собственную жизнь, даже если это вмешательство минимальное. Он специально выбрал момент, когда она была полна негодования и возмущена возможным вмешательством в собственный организм.

На этом фоне обычная взаимосвязь биополей должна показаться ей едва ли не принуждением против воли.

Он не имел сил взаимодействовать с биополями или эфиром других существ, как Сауэр.

Но он отлично использовал психологию и добытые знания, чтобы подталкивать других особей к нужному результату.

Зерно дало плоды.

Теперь Машу будет сомневаться в каждом действии и слове не только аситина, но и своих собственных.

А значит, попытка образования связи станет невозможной. Ведь без доверия любой союз рушится на глазах. Он не боялся даже того, что она спросит о влиянии у самого аситина. В принципе он не солгал, и тому не отвертеться.

А в открытую они поговорить не смогут. Для задушевного разговора она не готова. Не до того они близки. Теперь ему останется лишь всегда находиться рядом и быть… Жилеткой?

Единственное, что он не учёл, – склад её характера. Тот самый, на который сам же обратил внимание с самого начала.

Их самки в такие моменты уже искали бы опоры у более сильного. Землянка же закрылась в себе. А это не есть хорошо. Ничего.

Он над этим поработает. Станет для неё крепким плечом.

Маша

Когда мы приехали в больницу, выяснилось, что к Настюхе нас не пускают.

Причина была до безобразия простая: у неё, видите ли, посетители, а лишнее столпотворение больной сейчас ни к чему.

Я даже в своём слегка заторможенном состоянии удивилась:

– Какие ещё посетители? Кроме меня, у неё родных нет.

И это была не фигура речи. Родители Насти погибли много лет назад, близких родственников не осталось, а старые знакомые за время её исчезновения, скорее всего, уже давно разбрелись по своим жизням.

Медсестра – та самая, которую я когда-то мысленно жалела из-за соседства с Фроловой, – посмотрела на меня сочувственно и вежливо добила:

– С ней разговаривают следователи.

Вот тут шоковое состояние махнуло мне ручкой и уступило место мандражу.

Следователи.

С Настей.

А мы с ней не поговорили. Не сверили легенду. Не обсудили ни одного проклятого слова из того, что она должна говорить.

Если наши показания разойдутся, все усилия, потраченные на то, чтобы за нами перестали следить, пойдут прахом. В нас снова вцепятся. Потянут ниточку. Найдут узел. А там уже недалеко и до очень неприятных разговоров в очень неприятных кабинетах.

– Не нервничай ты так, – тихо сказал Доусэт.

Я вздрогнула, когда его пальцы коснулись моей руки. Совершенно забыла, что он всё ещё рядом.

– Ты считаешь, повода нет? – прошипела я на него, я все еще на него злилась, так как он пытался увезти меня в неизвестное направление, еле удалось его переубедить.

На моё возмущение он не отреагировал. Просто взял меня за руку, увёл за поворот коридора и остановился возле окна.

– У нас всё под контролем. Смотри.

Я нехотя повернулась к окну.

Под ним, у стены первого этажа, где находилась палата Насти, стоял мужчина в глубоко натянутом капюшоне. На вид – обычный подозрительный тип, которому для полной картины не хватало только сигареты.

Хотя нет. Сигарета тоже была. Продуманные, заразы.

– Сауэр? – спросила я уже тише.

– Я же рассказывал тебе о талантах аситинов, – в голосе Доусэта прозвучало странное удовлетворение. – Вот тебе прямое доказательство, если ты всё ещё сомневаешься. Сейчас он слушает разговор, приглушает любопытство ваших следователей и удерживает замешательство твоей кровницы на таком уровне, чтобы она не сказала лишнего.

Я снова посмотрела вниз. Сауэр стоял спокойно. Невозмутимо. Будто просто пережидал дождь под больничным окном, а не контролировал допрос, чужие эмоции и, возможно, весь мой нервный срыв заодно.

Коктейль чувств внутри получился отменный: страх, облегчение, злость, благодарность, обида и желание кого-нибудь стукнуть. Желательно обоих. По очереди.

Если бы не эта ситуация, я, наверное, ещё долго варилась бы в панике после разговора на поляне. Может, даже попыталась бы исчезнуть. Уехать подальше, спрятаться, утащить Настю из больницы и закопаться где-нибудь в глуши.

Гениальный план, ага.

Лисицина Мария Антоновна и её передвижной цирк “Спасение подруги методом полного отсутствия стратегии”.

Но сейчас, глядя на Сауэра под окном, я неожиданно успокоилась. Не полностью. Нет. До полного спокойствия мне было как до Луны пешком. Но хотя бы появилась мысль: прежде чем бежать в закат, неплохо бы поговорить.

С ним.

Открыто.

Желательно без удушений, хвостов, ментального давления и прочих элементов межгалактической романтики.

В этот момент мне почудилось лёгкое поглаживание по щеке. Я резко дёрнулась. Тьфу ты. Совсем уже. Сауэр внизу. Я наверху. Никак он не может до меня дотянуться. Даже со всеми своими аситинскими талантами.

Это всё Доусэт виноват.

Я медленно повернула голову и посмотрела на него с нехорошим прищуром.

Вот скажите, что в древности делали с гонцами, приносившими плохие новости?

С одной стороны, я была благодарна ему за откровенность. Всё-таки он открыл мне глаза на важные вещи. С другой – почему сейчас? Почему не раньше? Почему именно в тот момент, когда я должна была ехать к очнувшейся подруге?

Что им двигало?

Доброта душевная? Не смешите мои тапочки. В памяти вспыхнули его слова:

“Мне хотелось, чтобы ты сделала правильный выбор”.

А следом – все его попытки склонить меня к своему покровительству, присвоить, убедить, обойти мягко, красиво, галантно.

Ах вот оно что.

Он не просто предупредил. Он подтолкнул. Показал Сауэра опасным, себя – надёжным, а решение – почти очевидным.

И я почти купилась.

Разозлилась я уже не на Сауэра. На себя. На Доусэта. На всю эту ситуацию, где каждый чего-то хочет, что-то знает, чем-то управляет, а я вечно узнаю последней, когда уже стою посреди поляны с ощущением, будто меня разобрали на детали и забыли спросить разрешения.

Скрип двери в коридоре вырвал меня из размышлений.

Следователи вышли из палаты.

Те самые двое, что когда-то допрашивали меня. Прошли мимо, даже не задержав взгляда.

И хорошо.

Я двинулась к палате, но медсестра тут же преградила дорогу.

– Минутку. Сейчас доктор осмотрит пациентку. Если всё будет хорошо, он разрешит посещение.

– Хорошо, – сказала я. – Подожду. Спасибо, что заботитесь о моей подруге.

– Это моя работа.

На лесть не повелась. Уважаю. Я оглянулась в поисках Доусэта. Его уже не было.

Вот же… исчезает именно тогда, когда хочется задать пару ласковых вопросов. Желательно с интонацией следователя и табуреткой в руках.

Я вернулась к окну и увидела, как он направляется к Сауэру. Ну конечно.

Что бы вы сделали на моём месте? Правильно. Я решила подслушать.

Пользы, скорее всего, ноль: слух у меня не аситинский и не ицтекский. Но стоять и изображать приличную женщину, которая не интересуется разговором двух подозрительных нелюдей под больничным окном, было выше моих сил.

К тому же мне срочно нужно было понять, что между ними происходит.

Союзники они? Соперники?

Или два самоуверенных бедствия, которые просто временно идут в одну сторону, потому что я ещё не успела убежать?

В любом случае одно я поняла точно. Разговор с Сауэром откладывать нельзя. И с Доусэтом – тоже.

И тут дело даже не столько в умениях Сауэра, сколько в моём подсознательном страхе отдать мужчине контроль над своей жизнью.

Сколько раз я разочаровывалась в представителях сильного пола, что подсознательно считала их более слабыми.

А как можно довериться слабому? Никак. Иначе вся жизнь под откос. И на кого теперь злиться? Кто теперь крайний?

Решила отдать должность козла отпущения ицтеку. Не на себе же злость срывать, да? В конце концов, он поступил подло. А подлость никем не приветствуется.

Услышав скрип двери и шаги по коридору, я отвлеклась от размышлений и повернула направо, продвигаясь в сторону палаты Настюши.

Может, следователи уже закончили допрос с пристрастием? Так и есть. Те же самые два мужика, что допрашивали меня, прошли мимо, не обратив на меня внимания.

И хорошо.

– Минутку, – перегородила мне проход медсестра. – Сейчас доктор осмотрит пациентку. Если всё хорошо, даст разрешение на посещение.

– Хорошо. Я подожду. Спасибо за заботу о моей подруге.

– Это моя работа.

Не повелась на лесть. Понимая, что встрече сиюминутной не бывать, я оглянулась назад в поисках коварного ицтека.

И не обнаружила его. Вот что за товарищ? Исчезает в самый неподходящий момент.

Я вернулась обратно к наблюдательному пункту. Посмотрела через окно и увидела, что ицтек направляется в сторону одиноко стоящего Сая.

Теперь понятно, куда Доусэт исчез. Что бы вы сделали на моём месте? Я решила подслушать их разговор.

И время быстрее пробежит, и узнать нечто новое не помешает. Мне необходимо понять, в каких отношениях находятся эти двое.

Сейчас меня накрыло сожаление от того, что слух у меня не столь острый, как у них.

Вот бы не помешало.

Глава 30. Хвостатая дипломатия и женская месть

Маша

От досады я едва зубами не заскрипела.

И к ним не выйдешь, и послушать хочется. А при мне эти двое, разумеется, сразу включат режим благородных истуканов: “Мы всё контролируем, тьера, не тревожьте свою хорошенькую головку”.

Спасибо, уже тревожу. И головку, и нервы, и всё, что ещё не окончательно сгорело после сегодняшнего дня.

Я посмотрела в сторону палаты Анютки и поймала себя на идиотском ощущении: будто я собака на сене. И подругу увидеть надо, и разговор этих двух прохвостов пропустить нельзя. Потому что если я его пропущу, потом мне опять выдадут урезанную версию событий для особо впечатлительных землянок.

А я, между прочим, не приложение к чужому плану.

Тем временем Сауэр с Доусэтом отошли от окна палаты и остановились чуть дальше, под другим окном.

И вот тут Вселенная, видимо, решила: “Машенька, держи подарок. Только не подавись”.

Окно было открыто.

Деревянная створка распахнута настежь, занавеска чуть шевелится от холодного ноябрьского воздуха.

Я замерла.

Так. Ноябрь. Больница. Холодно. В палате с больными окно так не откроют. Значит, палата либо пустая, либо там проветривание, либо судьба наконец-то решила вернуть мне должок за все недавние унижения.

Вариант три мне нравился больше всего.

Я огляделась по сторонам и, изображая человека, который абсолютно точно знает, куда идёт, свернула за угол. Первая приоткрытая дверь оказалась именно той, что нужно. Внутри никого. Пара свободных коек, запах хлорки и то самое окно.

Идеально.

Я на цыпочках прокралась к нему, стараясь дышать так тихо, будто прохожу кастинг в шпионки.

– Почему задержались? – донёсся снизу голос Сауэра.

Хриплый. Низкий. Узнаваемый до мурашек.

Жаль, я успела только на середину разговора. Но по тону аситина было понятно: сейчас будет не беседа, а разбор полётов с хвостами.

– Ты и без нас отлично справился, как вижу, – ответил Доусэт. – К тому же сам просил задержать её, чтобы не отвлекала. Я и задержал.

Я едва не высунулась в окно по пояс.

Ах вот оно что.

Один велел меня придержать. Второй придержал. А я, значит, бегала, переживала, тряслась, строила версии, пыталась понять, почему меня таскают туда-сюда, как декоративную вазу с острым языком.

Нет, ну прекрасно.

Просто семейный подряд манипуляторов.

Чтоб один собственным хвостом дверью прищемился, а второй полысел от своей красной краски.

Разве нельзя было сказать прямо? Маша, дорогая, нам надо выиграть время. Маша, будь умницей, подыграй. Маша, ты взрослая женщина, мы уважаем твой мозг.

Но нет.

Когда надо втянуть меня в ритуал с дымом, свечами и псевдосатанизмом – пожалуйста, Машенька, ты нам нужна, встань на колени, помаши руками, покричи “Азраель”. А как посвятить в нормальный план – всё, человеческий мозг не дорос до уровня хвостатой дипломатии.

Расисты межгалактические.

Я прикусила палец, чтобы не зашипеть вслух.

– И чем же ты её отвлекал, что она была в таком подавленном состоянии, а сейчас злится? – спросил Сауэр.

Я похолодела.

Так.

Вот это уже плохо.

Если он улавливает мою злость отсюда, через окно, стены и моё героическое дыхание шпионки-любительницы, то ещё секунда – и он поймёт, что я рядом.

А мне очень не хотелось быть найденной в пустой палате у открытого окна в позе “я просто мимо проходила и случайно подслушала государственную тайну”.

Спасибо, репутация и так лежит в реанимации.

Я осторожно отступила назад. Медленно. На носочках. Как балерина, которую жизнь заставила работать разведчицей.

И вовремя.

Когда я вернулась в коридор, доктор как раз выходил из палаты Насти.

– Можете навестить её. Только недолго.

– Спасибо, – ответила я слегка заторможенно.

В голове вертелась одна-единственная мысль: это я сама ушла от окна или меня оттуда аккуратно “попросили” чужой волей?

Вопрос неприятный. Поэтому я его трусливо отодвинула.

Потому что за дверью была Настя.

Живая. Очнувшаяся. Моя.

Я вошла в палату и тут же забыла про всех хвостатых дипломатов Вселенной. Негатив испарился, стоило увидеть подругу в относительном здравии. Я почти бросилась к ней и вцепилась так осторожно, будто она была не человеком, а вазой времён Романовых.

– Наконец-то, крашеная, – пробормотала я ей в плечо, чувствуя, как слёзы сами катятся по щекам.

– Машка… – Настя попыталась обнять меня и слабо сжала плечи. – Я знала, что ты придёшь.

Ну всё.

Утешитель сегодня я.

– От меня так просто не избавиться, – улыбнулась я от уха до уха.

И это, между прочим, относилось не только к ней. Там, за стенами больницы, кое-кому тоже стоило бы это запомнить.

– Что хотели следователи? – спросила я, отстраняясь. – Что ты им рассказала?

– Да не спрашивай, – хрипло ответила она и закашлялась.

Я тут же подала воду, придерживая стакан.

– Спрашивали, где я была последние два года…

Я напряглась.

– И?

– Что “и”? Дом – работа, работа – дом. Где ещё? Жаль, день рождения отпраздновать не удалось. Кстати, как там Стёша?

Теперь вода понадобилась мне.

Я сделала глоток. Потом ещё один. Потом медленно поставила стакан.

– Насть… а какой сейчас год?

Она нахмурилась.

– И ты туда же? Это уже не смешно. Вы все сговорились? Где скрытая камера?

– Это не розыгрыш. Скажи, пожалуйста, какой сейчас год? И что ты последнее помнишь?

– Пятнадцатое августа две тысячи десятого. У меня сегодня… – она запнулась, глядя на моё лицо. – Или не сегодня. Был день рождения. Вы, кстати, обе так меня и не поздравили. Я работала, а потом попала под машину. Так ведь?

Я вдохнула глубже.

– Да, Анют. Всё было именно так. За одним исключением. Сейчас двадцать седьмое ноября две тысячи двенадцатого.

Она рассмеялась.

Громко.

Почти искренне.

И от этого смеха мне захотелось найти одного хвостатого специалиста по мозгам, накрутить его хвост на руку, а вторым хвостом – если найду запасной – отхлестать его по самодовольной физиономии.

Врач влетел почти сразу. Меня, разумеется, выставили. Вежливо, но настойчиво.

Я выслушала несколько нелицеприятных фраз о состоянии пациентки, о недопустимости эмоциональных перегрузок и о том, что посетители иногда страшнее диагноза.

В другое время я бы обиделась. Сейчас была занята другим. Гневом. Когда я вышла из больницы, этих двоих поблизости не оказалось.

Кто бы сомневался. Я даже честно обошла территорию, заглянула к парковке, к боковому входу, к тому самому окну. Пусто. Ну конечно. Появляться, когда их собираются убивать, они не любят.

Внутри меня полыхало так, что ноябрь мог бы смело подавать заявку на май. Как он посмел? Как они оба посмели? Копаться в голове моей подруги, стирать ей два года жизни, решать, что ей помнить, а что нет.

Я шла к остановке и пыталась не сорваться.

Эмоции эмоциями, но под наплывом ярости ничего умного не придумаешь. А мне надо не просто красиво хлопнуть дверью. Мне надо сделать так, чтобы эти хвостатые стратеги наконец увидели во мне не самочку, не проблему, не объект охраны и не ходячий источник непредвиденных реакций.

А человека. Взрослую женщину. Личность. Именно это больше всего выводило меня из равновесия.

Не только самоуправство. Не только тайны. Не только их вечное “мы лучше знаем”. А то, что они не считают нужным говорить со мной на равных.

Со мной обращались как с ребёнком, которому зимой натягивают шапку на уши. Хочешь – не хочешь, а наденешь, потому что взрослые знают лучше.

Только погодите, уважаемые.

Я не ребёнок. Я сформировавшаяся женщина с характером, опытом, острым языком и подозрительно богатым запасом дурных идей.

А если вы этого не видите – я вам покажу.

Физически я им ничего противопоставить не могу. Один меня взглядом к полу пригвоздит, второй, если захочет, закинет на плечо и унесёт в закат, даже не запыхавшись.

Значит, действуем по-женски. Хитростью. Коварством. И лёгкой театральной подачей.

За размышлениями я не заметила, как села в маршрутку. Домой ехать не хотелось. Более того, где-то внутри шевельнулось предчувствие: они там. Сидят у меня на кухне, пьют мой чай, обсуждают мою психику и делают вид, что всё нормально.

Нет уж. Сначала мне нужно подумать.

Через пару остановок я вышла и направилась в знакомую кафешку. Тёплую, уютную, с живым камином и кофе, который действительно можно пить, а не использовать как повод пожалеть человечество.

Я устроилась в углу, заказала кофе и уставилась в огонь.

И вот там, среди запаха корицы, гулких разговоров и чужих свиданий, меня осенило.

Мы для них – мыши. Слабые. Шустрые. Забавные. Иногда кусачие, но всё равно мыши. А они – хищники.

И если я хочу, чтобы меня воспринимали не как добычу, а как равную, придётся говорить с их звериной сутью. Не лекциями. Не обидами. Не “уважайте мои границы”, хотя границы, конечно, уважайте, дорогие мои, а то я вам эти границы на лбу нарисую.

Нет.

Надо показать зубы.

Не настоящие. Моими зубами разве что Доусэту палец прокусить, если совсем доведёт.

Нужны другие зубы.

И тут я вспомнила шибарийцев.

А точнее – одну мелочь, которую Шинфар когда-то мимоходом упомянул в лаборатории. Тогда я не придала значения. Сейчас же эта деталь стала первым кирпичиком плана.

Я допила кофе, оставила чаевые и поехала не домой.

Сначала – в одно место.

Для дела.

Когда я наконец подходила к квартире, злость пришлось разжигать заново. Потому что, как назло, вместо праведного огня во мне поднималось какое-то совершенно несвоевременное предвкушение.

Вот что за организм?

Ему, понимаешь, предстоит важная воспитательная операция, а он радуется встрече с аситином.

Нет, Маша. Соберись. Вспоминаем Веру. Боль. Потерю.

То, как тебя использовали, отодвинули, поставили перед фактом. Вспоминаем, что один желтоглазый деятель только что пытался открыть тебе глаза, но сделал это так, будто вручал рекламный буклет “Вернитесь в Союз, у нас есть продление жизни и сомнительная этика”.

А второй, чёрноглазый невозможный демон, вообще слишком многое себе позволяет.

Всё. Я злая. Злая, собранная и опасная. Почти.

Ключи, правда, уронила у двери, но это мелочи. Великие операции часто начинаются с бытового позора.

Я подняла ключи, открыла дверь и удовлетворённо кивнула сама себе.

Как и предполагалось, оба были у меня дома.

Сидели на кухне.

Чинно.

Будто не они сегодня довели меня до состояния “сейчас кого-нибудь покусаю”.

Сауэр щурился довольно, словно кот, который уже знает, где спрятана сметана. На него я принципиально не посмотрела. Иначе весь настрой рассыплется, а мне сейчас надо играть ярость, а не восхищаться чужими плечами.

Всё внимание – на Доусэта.

Он застыл с кружкой у рта.

Вот и отлично.

– Ах ты… – начала я, вкладывая в голос всё, что успела накопить. – Ты-ы-ы…

– Я, – спокойно сказал Сауэр и вдруг шагнул вперёд, закрывая собой ицтека.

Вот это новость.

Он что, защищает Доусэта?

Не похоже.

Слишком довольная у него морда.

Скорее наслаждается спектаклем и решил занять место в первом ряду.

– Вы! – я ткнула пальцем в его грудь, потому что до Доусэта теперь было не добраться. – Оба! Меня вокруг пальца обвели!

Доусэт всё-таки выглянул из-за плеча аситина.

Зря.

– Убью-у-у! – пообещала я с чувством.

– Что я пропустил? – осторожно спросил ицтек.

Ах, он ещё и не понял.

Прелесть какая.

– Убивай, – неожиданно произнёс Сауэр.

Я осеклась.

Он смотрел прямо на меня. Спокойно. Тёмно. С той самой невозможной уверенностью, от которой внутри всё сначала замирает, а потом вспоминает, что вообще-то пришло скандалить.

– Я весь твой.

И вот тут мой великолепный план мести дал первую трещину.

– Прости, что? – голос отчего-то сел, и я смогла лишь прохрипеть.

Не сразу поняла суть его высказывания, потому что пыталась разобраться, откуда внутри взялось едва заметное ощущение удивления, ликования и… радости?

– Что ты сказал?

– Отныне я твой, а ты моя.

Непонимание истоков этих несвоевременных эмоций совершенно сбило меня с настроя. Да так, что я только сейчас осознала, что именно сказал аситин.

А когда до меня дошёл смысл его фразы, сумка и ключи выпали из рук.

Кто-нибудь вообще понимает, что происходит?

Я попыталась рукой найти в пустоте вокруг себя хоть что-нибудь, на что можно присесть. Ноги отказывались держать. На помощь пришёл всё тот же Сай.

– Что происходит? – изнутри меня раздирали самые противоположные чувства: от радости до злости, от облегчения и лёгкого опасения до нежности.

Я непонимающе смотрела в глаза склонившегося надо мной Сауэра и с ужасом понимала: все эти эмоции исходят от него.

Особенно остро сейчас чувствовалось опасение.

Я жалобно протянула:

– Что ты со мной сделал?

– Ничего. С непривычки скоро пройдёт, – ласково заправил он локон мне за ухо и добавил скорее для себя: – Я уверен.

– Этого не может быть, – сказал Доусэт.

Не то аситину, не то мне. Эта фраза привлекла моё внимание. Я посмотрела на ицтека и увидела на его лице удивление, ужас и досаду.

– Это всё неправильно.

– Что неправильно? Что вы ещё от меня скрываете? – я постаралась абстрагироваться от волны недовольства, исходящей от Сая.

– Надо было послушать меня, – процедил Доусэт. – Теперь ты от него никуда не денешься.

Опять он со своими замашками. От злости захотелось сбить с него спесь. Поэтому я заметно скривилась и саркастично протянула:

– Конечно. Принять твоё предложение и в дальнейшем всю жизнь терпеть твои домогательства.