Текст книги "Попаданка из будущего усадьба и честь (СИ)"

Автор книги: Ника Цезарь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 23.

Ольга практически ликовала, когда, выскочив за дверь, умудрилась ещё и повернуть оставшийся в замке ключ. Но, развернувшись, она остановилась, а победная улыбка тихо испарилась

Савва Игнатьевич стоял напротив и самодовольно скалился, оголяя свои желтеющие зубы.

– Так я и думал… Больно дерзкая ты, Пелагея! Тебя нужно укротить, как укрощают дикую кобылицу.

Ольга скривила губы и уже не пыталась держать лицо. Взгляд застрял на кнуте, как будто приклеенный. Дыхание сбилось – не верилось, что он действительно им воспользуется.

Кожаная рукоять, потемневшая от пота и грязи, казалась продолжением его ладони. От неё тянулся туго скрученный ремень, блестящий на сгибах, где кожа давно растрескалась. На конце кнута висела разлохмаченная плеть, в которой переплелись тонкие ремешки, и среди них поблёскивал свинцовый наконечник.

Мужчина резко щёлкнул плетью около её ног, заставляя сжаться. От свиста плети мороз пополз по коже.

– Думаю, ты строптивая только оттого, что пока твоя кожа не знает, что такое хлыст, – скалясь, он медленно скручивал хлыст, подходя к ней. – Что с графом сделала? Прибила? – в этом вопросе слышалась надежда. Ольга тут же вскинула голову, вглядываясь в его глаза.

– Он жив, – шепнула она.

– Жаль… Было бы чудесно, если бы ты его убила, правда, мне пришлось бы тебя наказать, но это такая ерунда, – усмехнулся он, смотря прямо ей в глаза. Девушке послышалось предложение в его словах, отчего она с сомнением нахмурилась.

– Вы имеете ввиду...? – поражённо выдохнула Ольга. Такого предложения она точно не ожидала. Они смотрели друг другу в глаза, она с ужасом запоминала его мутноватую серую радужку глаз, лопнувшие капилляры в глазном яблоке и абсолютную жестокость.

– Что Полька затеяла? Где барин? – внезапное появление Акулины не понравилось Савве Игнатьевичу, он скривился от её голоса, как от лимона.

В это же время в спальне, где девушка заперла Мещерина, послышались стоны, недовольное ворчание и глухие шаги. Граф остервенело дёрнул ручку, недовольно ударяя кулаком по двери.

– Открой, окаянная! – кричал он в перерывах между ударами.

– Баба… – тихо выдохнул управляющий, хватая девчонку за руку и оттаскивая от двери. – Толку никакого…

– Божечки! – кинулась Акулина отпирать графа. – Чтоб у тебя руки отсохли, Пелагея! – причитала она, кинувшись к нему в объятия, да только мужчина её оттолкнул, отчего крепостная ударилась о косяк двери.

– Поди прочь! – не удостоил он её и взгляда, уверенно приближаясь к вытянувшейся по струнке Ольге. Сейчас она понимала, что силы не равны, а потому не шевелилась и с каждым его шагом всё выше вскидывала гордо подбородок.

Казалось, удар его отрезвил. Глаза были злые, а движения резкие, но уверенные.

– Убить меня задумала, окаянная? Не выйдет! – ухватив за подбородок, он смотрел ей в глаза, пылая негодованием и холодной решимостью.

В голове у Ольги мелькнула единственная мысль – убьёт!

– Я никогда не буду вашей, – спокойно произнесла она, помня, что её достоинство он отнять не в силах.

– Думаешь? – усмехнулся он. – Ты будешь меня умолять, Пелагея! – выплюнул он. – Пятнадцать ударов, – бросил он фразу, от которой у Ольги всё рухнуло в душе: губы резко пересохли, а дыхание сбилось. – Сомневаюсь, что твоё нежное тело, не знавшее физического труда и наказаний, выдержит это. Возьми свои слова назад и отделаешься пятью ударами, – он коснулся её лица кончиками пальцев. От этого прикосновения её передёрнуло. Какая мерзость!

– Нет, – её голос потерял любые краски, в душе царила паника, но и склониться перед ним и отдать своё тело ему на поругание она была не готова. Всё в ней этому противилось.

– Будь твоя воля, – отступил он, усмехаясь. – Савва, надеюсь, твоя бахвальная игра с плетью имеет под собой основания… Пелагея должна усвоить этот урок на всю жизнь…

– Будьте уверены – вы будете довольны! – медленно растянул он губы в улыбке, крепче сжимая руку девушки и чувствуя её сопротивления. – Успокойся, дура! Только зря силы тратишь, а они тебе ой как пригодятся… – говорил он, таща её во двор.

С каждым шагом в душе у неё всё холодело, и она вновь начала брыкаться. Это забавляло мужчин. Как только они вышли во двор, к ним подоспели два широкоплечих крепостных мужика, что были явно не на её стороне. Они смиренно выполняли приказ барина, оставшегося стоять на крыльце.

Ветер кружил снежную пыль, она ложилась на её волосы и плечи, покусывала щёки лёгким морозцем, под сапогами мужчин хрустел чистый снег, но она не обращала на это внимания. Казалось, что внутри у неё всё было гораздо холоднее – ужасающий лёд сковал её.

Девушку подтащили к столбу около конюшни. Ольга с ужасом взглянула на него, всё происходящее казалось нереальным. Она никак не могла принять, что творящаяся дичь – это её жизнь. Осознание пришло только тогда, когда в её запястья впилась жёсткая верёвка, привязывая к столбу, а дорогая ткань её изящного платья на спине с треском порвалась под натиском грубых рук.

– Даю тебе последней шанс, Пелагея… Выбирай! – приказал Пётр Николаевич, но Ольга сознательно сжимала губы и демонстративно молчала.

Из прошлой жизни она точно помнила, что не физическая боль ломает, а часто слабость при выборе. Она разъедает душу, медленно убивая.

Душа в этом теле и в целом в этом мире единственное, что было по-настоящему её. Она от неё не откажется, не поступится…

– Начинайте! – не получив ответ, Пётр Николаевич исходил в злобе. Её молчание его унижало. Как какая-то крепостная может ему противиться?

Первый свист плети резко разорвал сгустившуюся на дворе тишину. Ольга зажмурилась, а время для неё в тот миг остановилось.

Она выдержала пятнадцать ударов молча, заливаясь слезами от боли, что разрывала каждую клеточку её тела. И только когда Савва Игнатьевич опустил плеть в последний раз, девушка со свистом выдохнула и потеряла сознание, рухнув в бурую кашу некогда белого снега.

***

Сознание возвращалось к ней урывками. Ольга лежала в маленькой тёмной комнатке на старом матрасе, тело горело в огне, а разум тонул в бреду.

Её вытягивал тихий голос да заботливое касание рук, которые держали её в этом теле.

– Барин, помрёт ведь… – причитал женский голос, взывая к совести того, у кого её, казалось, отродясь не было. – Я ей примочки и из зверобоя, и из ромашки делала… не помогает.

Пётр Николаевич с бессильной злобой смотрел на свою крепостную, которая даже в бреду оставалась непокорной, третий день валяясь в жару. Смерть была желанна для неё, но не для него.

– Вызовите лекаря, – с усилием проскрежетал он, отдавая распоряжение и тут же покидая комнатёнку в тёмном флигеле для слуг.

Она была тесной для него, давила на него, почти пробуждая в нём чувства, что были ему не свойственны.

Вернувшись в светлые барские комнаты, он, встряхнув головой, постарался отбросить прочь мысли о Пелагее.

– Акулина, где ты?! – возмутился он, зовя покорную ему девушку. – Согрей меня! – приказал он ей, стоило девушке показаться на пороге гостиной. – Станцуй, да так, чтобы кровь в жилах вскипела! – заявил он, звякнув хрустальным графином и наливая в рюмку на тонкой ножке настойку.

Крепостная тут же томно улыбнулась, делая шаг к нему.  Она была хороша, а тело податливо, но всё же, глядя на неё, он представлял другую.

Ольга же тем временем продолжала сгорать. В болезненном бреду её преследовал хоровод лиц тех, кто когда-то был ей так дорог.

– Не исчезай, – шептали потрескавшиеся губы, когда прежде отчётливое лицо её сына стало таять, и она забыла цвет его глаз, – останься со мной, – молила она Володю, что казался ей главной не случившейся любовью её прошлой жизни, – прости меня, – молила она князя Дмитрия Гарарина. Один за другим они исчезали, унося с собой кусочки её души. И только чей-то благородный взгляд удерживал её на грани между жизнью и смертью. В бреду она не могла точно рассмотреть его лицо, но где-то глубоко её сердце уже знало.

Тем временем Игнат Николаевич, вызванный барином лекарь, недовольно поджимал губы. Чрезмерная жестокость наказания его не радовала.

– Всего-то пятнадцать плетей, – пожал Савва Игнатьевич плечами под тяжёлым немигающим взглядом уездного лекаря.

– Всего-то? Голубчик, приглядитесь! Она умирает. Для столь хрупкой девицы это чрезмерное наказание.

– Она крепостная, – попытался отмахнуться управляющий, но был остановлен взмахом ладони.

– Крепостная-не крепостная, но граф Мещерин велел лечить, оставьте нас… Здесь и так не хватает воздуха! А вы, голубушка, – обратился он к замершей поварихе, – будьте любезны вскипятить воду, приготовить чистые тряпки да уксусу принесите. Прежде чем обработать раны, нужно удалить скопившийся гной…

Отдав распоряжение, он скинул пиджак и, закатав рукава своей рубашки, аккуратно приступил к осмотру. Управляющий бил чётко, плеть не коснулась её плеч, но между лопатками и ягодицами на ней не осталось живого места. Плеть рассекала кожу до самого мяса, а за три дня края ран начали гноиться, несмотря на старания поварихи, что украдкой за ней ухаживала.

Он налил уксус в миску и, смочив чистую тряпицу, осторожно начал промывать воспалённые края ран, стараясь не причинять лишней боли. Запах гноя и крови наполнил тесную комнату, но Игнат Николаевич, сохраняя невозмутимость, методично очищал каждую рассечённую полосу.

Повариха же, как бы ни хотела помогать и дальше, была вынуждена вернуться на кухню –   барин желал ужинать, а у неё стерлядь ещё не была в печь поставлена.

– Эх, голубушка, за что вам такие испытания? – сочувственно бормотал он, понимая, что если девица и выживет, то шрамы останутся с ней на всю жизнь.

Ему не нравились гнойные края ран и бугры, что налились жидкостью код кожей.

– Поздно шить, – пробормотал он, разговаривая с девицей. Он давно заметил, что если кто-нибудь пытается удержать несчастных на земле, разговаривает с ними, сочувствует, то чаще происходит чудо. – Шов теперь только смерть притянет. Надо дать ранам высохнуть…

Он сделал маленький надрез у самой нижней полосы, и густая сукровица вытекла на тряпицу. Девушка вздрогнула, а без того прерывистое дыхание пошло хрипом.

– Потерпи, голубушка, теперь полегчает, – успокаивал он тихо, промывая рану уксусом и прикладывая чистую повязку. Рана за раной он обработал всю спину, наложил мазь, а после дал ей немного капель лауданума для облегчения боли.

Устало опустившись на колченогий стул подле кровати, он запрокинул голову, молясь за её душу. В то время как в доме играла музыка и звучал смех. Граф праздновал, отдаваясь разгулу.

– Как она? – обеспокоенно спросила повариха, улизнувшая с кухни сразу, как отдала последнее блюдо.

– Сколько мы уже знакомы, Авдотья? – устало выдохнул лекарь. – Много. Такой глупой жестокости этот дом не видывал. Если к утру жар спадёт, то она выживет, если же пойдёт чернота, то зовите вновь…

– Чернота? – сипло выдохнула повариха.

– Гниль… Если пойдёт, то вряд ли вытянем.

Женщина перекрестилась, зашептав молитву, а лекарь, сжав на прощание её плечо, покинул комнату. Всё, что он мог, он сделал, остальное оставалось за девушкой…

Глава 24.

Ах ты, долюшка, моя,

Долюшка сиротская,

Нет ни матушки, ни батюшки,

Только горюшко одно.

(отрывок из русской народной песни «Ах ты, долюшка, моя»)

Мягкий женский голос баюкал Ольгу на волнах. Сознание плавно качалось, то поднимаясь к свету, то снова утопая в вязком тумане.

Воздух пах смесью трав, крови и уксуса. Веки налились тяжестью и дрожали, тело не слушалось. Глухая боль окутала всё тело. Невозможно было ни вздохнуть без неё, ни забыть про неё хоть на секунду. Воспоминания яркой вспышкой взорвались в сознании Ольги, заставляя её вымученно застонать.

– Ох, деточка! – обрадованно прошептала повариха, подскакивая со стула и касаясь мозолистой ладонью её лица. – Очнулась! Радость-то какая!

– Пить… – прошептала Ольга, с трудом разлепляя веки.

– Сейчас-сейчас, – Авдотья тут же потянулась к кружке с колодезной водой, в то время как Ольга попыталась приподняться на локтях, лежать на животе было неудобно. Но вспышка боли прокатилась по спине, заставив вспотеть от бессилия.

– Лежи, не шевелись, козочка моя, – ласково погладила её по голове повариха. – Жить будешь, а остальное… всё пройдёт… – выдохнула она устало, аккуратно приподняла голову Ольги и помогла ей сделать глоток. После чего та вновь устало повалилась на старенькую постель.

– Где я? – хрипя, шептала девушка.

– В одной из комнат для слуг. Здесь давно никто не жил, придётся навести порядок. Игнат Николаевич оставил порошки, надо выпить… – проговорила она, аккуратно беря их и засыпая в рот Ольге.

У неё сил сопротивляться не было, сознание скользило по самому краю, потому она не сопротивлялась и быстро провалилась в беспамятство по новой.

В следующие сутки она то и дело просыпалась и вновь проваливалась в небытие. Хоровод лиц и встреч кружил перед глазами, болезненные воспоминания смешивались с теми, что дарили радость.

Чаще всего в комнатке она была одна и потому, когда действие лауданума подходило к концу, тишину разрывали стоны боли и всхлипы, она не скрывала эмоций, позволяя горечи выйти наружу.

Ольга постепенно возвращалась к сознанию. Боль стала частью её. Каждый глоток воздуха становился пыткой. Дыхание отдавалось болью в районе лопаток и поясницы, словно кожа натягивалась на живое мясо. Жар покинул её, оставив после себя слабость. Порой она даже не могла сама дотянуться до кружки с водой. Руки тряслись и безвольно опускались. Она умудрилась даже разлить содержимое, а потом горько плакала, как небольшая лужица собирается на полу. Она не знала, сколько пролежала так – минуту, час, день. И вдруг скрипнула дверь, шаги и знакомый голос вывел из оцепенения.

– Ну что ты Полюшка… Я сейчас! – вошедшая повариха кинулась помогать ей, набирая новую порцию воды.

– Как тебя зовут? – выдохнула Ольга.

– Неужто жар по-новой вернулся? Авдотья я, но все меня зовут Дуней. Спи, мой ангелочек, – заботливо напоив девушку и дав ей лекарства, она уселась на стул подле неё. Когда дневные заботы заканчивались, она приходила к постели девушки и заботилась о ней, напевая песни.

Дуня любила петь с детства: казалось, что, закрыв глаза, она проживает жизнь, где нет ни боли, ни барина, ни зимы – только тепло и голос, что держит на свету. И Пелагеюшку к этому приучила.

Первые годы она трудилась, как и другие девчонки, в доме – таскала воду, мыла полы, училась незаметности. Но когда ей исполнилось десять, граф с приятелем, прогуливаясь по саду, случайно услышали её ангельский голос. С того дня жизнь Пелагеи изменилась: настоящие учителя обучали её пению и наукам, а Дуня с гордостью и тревогой смотрела, как девочка превращается в барышню. Жаль, что ей прошлось очнуться от столь прекрасного сна…

Через неделю Ольга уже смогла сидеть и сама о себе заботиться, она даже попыталась встать, чтобы немного размяться. Именно в этот момент к ней заявилась Акулина. Подбоченившись, она недовольно смотрела на девушку.

– А Дуня говорит, что ты еле двигаешься, а оно вот как…

Ольга, замерев, удивлённо смотрела на девушку. Неужели она и вправду не видит, что она еле стоит на ногах?

– Я в первый раз встала. Пробую размять мышцы.

– Ну-ну… Мне-то рассказывать не надо, какая ты немощная, – хмыкнув, она медленно подошла к ней, нависнув над ней. – Завтра чтобы приступала к работе! Не захотела постель греть, будешь полы драить да камины и печи топить!

Ольге с трудом удалось запрокинуть голову и в тусклом свете присмотреться к Акулине. Под её правым глазом залегли жёлто-коричневые тени, оставшиеся от чьей-то тяжёлой руки.

– Отчего ты такая змея, Акулина? Ведь и самой не сладко живётся… Где же твоё сострадание?

– Почему я должна жалеть? Меня никто не жалел! – бросила она, резко отворачиваясь. Уже у двери, не глядя, добавила, – Чтобы на рассвете приступила к работе!

Она заперла дверь на замок, оставив Ольгу в глухой тишине. От холода и унижения хотелось закричать, но сил не было – только слёзы злости тихо скользили по щекам. Ноги её дрогнули, и она, медленно цепляясь руками, села на старую кровать, сжав посеревшую простынь в кулак.

Этот граф был чудовищем, но по счастливому праву его рождения все закрывали на это глаза.

– Я тебе отомщу. И за себя, и за всех других, чью жизнь ты исковеркал, – шепнула она, желая напомнить в первую очередь себе, что сдаваться рано и она ещё сможет всё перевернуть!

Позже, когда Дуня вернулась в комнату, она расстроенно качала головой, накладывая мазь на только начавшие затягиваться следы на спине.

– Рано тебе, ангелочек… Да только куда деться? – смирение и боль смешивались в душе у неё в то время, как в душе Ольги закалялась сталь. Она с ужасом поняла, что сейчас готова принять предложение Саввы Игнатьевича. Если ей представиться возможность, то… Тошнота подкатывала от одних только мыслей, и она гнала их прочь.

Но когда по утру, ещё в рассветной мгле, она была вынуждена таскать тяжёлые вёдра с углём и дровами, она всерьёз рассматривала этот вариант. Удивляясь, откуда в ней такая жестокость.

По утрам дрожащими руками она чистила печи и камины от золы и разжигала огонь, днём же она мыла полы, ловя на себя задумчивый взгляд Акулины. Та, словно коршун, следила за ней, не давая отлынивать от работы. И ей было всё равно, что Ольга под вечер буквально приползала в свою холодную комнатку и если бы не Дуня, то так бы и падала без сил. Но повариха упрямо вытаскивала девчонку с края, обрабатывая спину. Некоторые раны лопались, приходилось протирать их разведённым уксусом, густо мазать мазью на основе свиного сала и трав, отчего Ольге казалось, что она воняет.

Но через три дня постоянной работы, её тело почти привыкло к постоянной боли, и у неё хватало сил на обыск. По утрам, когда барин спал, а большинство прислуги было занято своими делами, она стала просматривать документы Мещерина.

Он в своём чувстве превосходства даже мысль не допускал, что прислуга посмеет сунуть нос в его бумаги и счётные книги, поэтому оставлял их незапертыми. Ольга посмела. Она надеялась найти свою вольную, эта надежда не отпускала её, но и компромат на графа тоже подошёл бы. Он был не чист на руку со своими крепостными, а это означало, что и с другими он не будет лучше. Может, просто свою злобу завуалирует за широкими улыбочками, но гнилое нутро своё возьмёт.

Пока она оправлялась от экзекуции, она словно перестала его интересовать. Потому, набираясь сил, она работала и искала путь к спасению. Пару раз она встречалась взглядом с Саввой Игнатьевичем, и такая её брала злость... В её ушах тут же всплывал резкий звук свистящего в воздухе кнута. Это воспоминание спасало её от ужасающего выбора, который ежедневно всплывал в её голове.

В эти дни она научилась быть тенью, опускала взгляд и незаметно отступала, стоило ей заслышать шаги.  Именно эта приобретённая привычка позволила ей заметить, что Савва Игнатьевич, в отличие от графа, был более осторожным с бумагами. Чистя камин в кабинете Петра Николаевича и заслышав осторожные шаги, она предпочла спрятаться за пышными портьерами, которые укрывали её хрупкую фигуру, но позволяли ей видеть происходящее.

Она с интересом наблюдала, как он копался в свежих накладных. Вчера их ещё не было. Они хранились в выдвижном ящике стола Петра Николаевича. Приказчик ещё не успел разобрать их.

– Что вы здесь делаете, Савва Игнатьевич? – только подумала Ольга о приказчике, как он незаметно появился, решив заняться работой гораздо раньше обычного.

– Да я проверяю работу прислуги. Вы же знаете, Пелагея разжигает камины да печи… Слежу, чтобы она не отлынивала, – резко отпрянул он от стола, не забыв припрятать за спиной пару бумаг с печатями, а после незаметно прикрыл ящик стола ногой.

– Что-то я её здесь не вижу, – подозрительно щурился приказчик, приближаясь к управляющему.

– Вот и я! Негодница! Видно, порка прошла понапрасну и нужно повторить, – ухмыльнулся он, а девушка неосознанно передёрнула плечами. – Пойду найду её! – ускользнул он.

Приказчик проследил за ним задумчивым взглядом, а после, не теряя времени, подошёл к столу, скользнув рукой по оставшимся со вчерашнего вечера документам, и открыл нужный ящик, начиная перебирать накладные. Отчего у Ольги аж зачесались пальцы самой просмотреть их. Явно там что-то есть! Иначе бы эти два скольких типа так не рвались до них.

– За девицей, говоришь, следишь… Ну-ну! – разозлился приказчик, доставая маленький ключик и закрывая ящик, а после, спрятав ключ у себя в кармане, поспешил за Саввой Игнатьевичем. – Это мы сейчас проверим!

Только за ним хлопнула дверь, Ольга тут же поспешила вытащить спрятанное ведро за портьерой и подтащила его к камину, начиная работать. Руки дрожали больше обычного, щепа валилась из пальцев, но она точно понимала, что её сейчас ищут и лучше будет, если застанут за работой!