Текст книги "Все мы падаем (ЛП)"
Автор книги: Ник Шефф
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)
Мусор забивается в желоба, в темных углах из-за него разводятся тараканы, и вдобавок мусор гниет на солнце. В заброшенных домах и на пустых участках скапливаются горы мусора. Ветер разносит запах помойки. Весь город провонял мусором – этот запах мешается с запахом нашего пота и выбросами с бумажной фабрики, расположенной ниже по реке. И наш маленький переулок, наша маленькая улочка – как апофеоз всего вышеперечисленного – тут вам и уйма ползающих насекомых, и дерьмо, и мусор, и черный асфальт – горячий словно раскаленный металл. Только здесь, внутри, я в безопасности – с кондиционером, вентилятором, моими книгами, моим писательством, сексом и видеомагнитофоном. Я хочу прятаться в этой квартире вечно. Хочу жить тут, как кот. Не желаю выходить в мир. Не желаю работать, знакомиться с новыми людьми, подвергать себя риску. Здесь, будучи в безопасности, я знаю, что со всем справлюсь. А когда нахожусь снаружи, то ни в чем не уверен. Но у меня нет выбора, ведь так? Я же не инвалид. Должен жить, как и все остальные. Нет во мне ничего такого, что спасло бы от выполнения обязанностей. Нужно учиться справляться с проблемами.
И я научусь. Я это сделаю.
Я заставляю себя встать, натягиваю какие-то штаны и понимаю, что уже вспотел. Сью Эллен купила пару динамиков для своего ноутбука, и я включаю один из электронных альбомов Майлса Дейвиса, который без спросу скачал через ее iTunes. Музыка быстрая, с безумным ритмом. Каким-то образом эта музыка помогает мне вспомнить, кто я есть на самом деле, понимаете? Любимая музыка всегда занимала особое место в моем сердце. За это и нужно держаться. Так что, я делаю звук погромче и продолжаю одеваться. Сью Эллен выделила под мои вещи немного места в шкафу и освободила один из ящиков комода. Как бы то ни было, у меня и вещей почти нет. Все фотографии и постеры, развешанные по стенам, принадлежат ей. Диван и плюшевые кресла и стол и офисная мебель – все из ее прежнего дома. Остальные вещи она купила сама, но, разумеется, на деньги матери. Но теперь у меня есть работа, так что смогу оплачивать хотя бы часть наших расходов, несмотря на то, что минимальная заработная плата тут смехотворно маленькая – примерно шесть долларов в час. Но мое трудоустройство – скорее чисто символический жест, чем что-то другое. Доказательство того, что я не какой-то чертов жиголо. Доказательство того, что не пудрю мозги Сью Эллен.
И вот я надеваю туфли, зажигаю сигарету и выхожу к влажной, липкой жаре – солнцезащитные очки у меня так сильно запотевают, что я едва могу что-то разглядеть. Переулок провонял мусором. Тощая бездомная кошка породы бобтейл спит в тени припаркованных машин. Мускулистый паренек с короткими дредами склонился над открытым капотом своей машины, возясь с я-без-понятия-чем. Мужик, которому я дал кличку «ублюдок», идет по узкой улице мне навстречу. Он каждый день примерно в это время совершает обход квартала – жирный, потный. Шорты цвета хаки впиваются ему в ягодицы. Гавайская рубашка, которая ему явно маловата, едва не лопается на животе. Белые носки плотно облегают мясистые икры. Шляется тут в своих белых удобных ортопедических кроссовках. Соломенная шляпа-пирожок надвинута на глаза. Я зову его ублюдком, потому что у него некая разновидность психического заболевания, заставляющая его часами бродить по окрестностям, останавливаться каждые десять минут и выкрикивать:
– Ты ублюдок!
Он ни к кому конкретно не обращается – или, может, обращается ко всем сразу. Когда я увидел его в первый раз, то попытался с ним поздороваться, но он просто повернулся ко мне и заорал:
– Мусору место в мусорном ведре!
Разумеется, мне жаль, что этот мужик не получает нормального лечения – скорее всего, потому что не может себе позволить визит к психиатру и лекарства. Вот еще одно доказательство коррумпированности нашей системы здравоохранения. С другой стороне, есть нечто успокаивающее в том, что ублюдок может спокойно и свободно бродить по округе, не боясь, что его обидят. Я имею в виду, что его воспринимают как эксцентричную часть окружающей обстановки – наряду с другими представителями группы сумасшедших бродяг, типа мужика, который каждый день носит строгие костюмы, орет «Иисус!» во всю силу своих легких, держа над головой какой-то сатанинский символ и шагает из одного конца города на другой, вне зависимости от погоды.
Они считаются такой же частью ландшафта, как живые дубы, древние кладбища, испанский мох, площади и парки, ночлежки и старые южные особняки. И я думаю, что есть в этом нечто достойное уважения. Но, возможно, я так думаю, потому что будучи сам наглухо ебнутым, наконец нашел место с подходящей атмосферкой.
И вот я шагаю вниз по улице – иду быстрым шагом, потому что боюсь опоздать.
Ублюдок орет:
– Ты ублюдок!
И я останавливаюсь, чтобы убедиться, что выброшенный окурок угодил прямиком в мусорное ведро.
Когда я учился в старшей школе, то вынужден был справляться со всем этим треклятым давлением, связанным с поступлением в университет, пытался разобраться, кто же я, черт возьми, такой, ругался с родителями, противостоял всему подряд, жил с ощущением безнадежности, чувствуя, что ни одно из занятий не сможет удовлетворить меня полностью… Догадываетесь, как сильно я тогда мечтал тронуться умом? Утратить связь с реальностью. Дрейфовать в пространстве иллюзий. Жить с закрытыми глазами. Легко. Иметь возможность бродить по Чарльстону, выкрикивая: «Ты ублюдок!». Никогда не работать, никого не любить, не заниматься самосовершенствованием. Никого не подводить. Каким же это было бы облегчением. Побег, за который никто не обвинит. Маленькая безобидная мечта. Фантазия. Романтизированная фильмами, книгами, песнями. «Король червей». «Пролетая над гнездом кукушки». Дэвид Боуи поет:
« И я скорее буду играть здесь
Со всеми сумасшедшими.
И я доволен, они выглядят как вменяемые, как я»
Но когда я повзрослел, то был вынужден посмотреть в лицо правде. Безумие не дарует свободу. Нет ничего романтического в том, чтобы таскаться по улицам дезориентированным и сумасшедшим, растерянным, запутавшимся, захваченным безумием. Иногда я просто хочу свернуться клубком в дальнем углу и лежать там до скончания времен. Иногда хочу бежать и орать и орать.
Но, как бы то ни было, пока я перехожу улицу, направляясь к кофешопу, то мне приходит в голову, что с Ублюдком у меня куда больше общего, чем когда-либо будет с ребятами-хиппи из художественной школы, являющимися моими коллегами. Я вижу их через большое стеклянное окно-витрину, они стоят за прилавком, болтают и смеются. Когда я захожу внутрь и представляюсь, никто из них не кажется особо впечатленным. Тут есть высокий и очень худой парень в крохотных джинсовых шортах, оголяющих его длинные, жилистые, бритые ноги. Из обуви он выбрал какие-то туфли-лодочки оранжевого цвета, носков не надел, а на его обтягивающей скромной футболке нанесен методом шелкографии рисунок парусника. Голова у него бритая, а шея и руки покрыты затейливыми сложными татуировками. На носу шикарные очки в дорогой оправе, и я готов поспорить, что очки ему нужны чисто для образа, а со зрением полный порядок. Зовут его Рафи.
Девушка выглядит попроще, у нее короткие черные волосы и узкое лицо. Одета неплохо – джинсы, футболка с треугольным вырезом и походные ботинки. Ее зовут Элайна. Полагаю, именно она займется моим обучением.
– Слушай, – говорю я ей, как только она собирается устроить для меня небольшую экскурсию по кофешопу, – знаешь, я когда-то был на твоем месте, учил новичка и просто хочу сказать, что ты насчет меня ты можешь не беспокоиться. Я знаю, что и как нужно делать, так что тебе не стоит даже напрягаться.
Она поворачивается, но не смотрит на меня. Уставилась в землю, шею вытянула вперед, такое впечатление, словно слова исходят из ее лба.
– Ой, ну само собой, ты сам во всем разберешься. Готова поспорить, ты устроился на эту работу, потому что считаешь, что легко с ней справишься, не так ли? Что ж, могу тебя сразу сказать – ничерта подобного. Мы работаем по восемь часов в день, а то и дольше, без перерывов. Мы все время на ногах, постоянно в движении. Если тебе нужна работенка, где можно целыми днями бездельничать, то ты ошибся дверью, парень. Мы здесь вкалываем по полной. Большинство новичков и недели не выдерживают. Ты правда считаешь, что работал в таких кофешопах как наш?
Она уставилась на меня своим лбом, руки засунула в карманы и сглотнула. Не совсем понимаю, что у нее за акцент – южанский, но несколько отличается от акцента Сью Эллен. У Элайны южная тягучесть смешивается со звонкостью жителей Среднего Запада.
По крайней мере, у ее лба.
– Нет, извини, я совсем не это имел в виду, – я заикаюсь как идиот, изо всех сил стараясь удержать на лице улыбку.
Черт, пора бы привыкнуть, что любой бесправный человек, получивший наконец должность с мало-мальской властью, относится в своей работе чересчур серьезно. Мне остается только сделать все возможное, чтобы она почувствовала собственную важность – незаменимость, понимаете – а именно изобразить будто я ее боюсь и уважаю. Разумеется, я не сомневаюсь, что справлюсь с этой задачей. Я говорю людям то, что они хотят услышать, начиная с четырех лет. Для меня это так же естественно и легко как дышать. Я могу есть дерьмо и сосать члены, достигнув небывалых высот на этом поприще.
– Ладно, ясно, – требовательно произносит ее лоб, – а что же ты тогда имел в виду?
Следуя ее примеру, я тоже прячу руки в карманы.
– Я просто пытался сказать, – говорю я ей, – что хочу облегчить тебе работу, насколько смогу. Я работал в нескольких кофешопах и помню, как это раздражает – когда за каждым твоим шагом следит новичок. Поэтому ты мне сразу дай знать, если начну тебе мешать. Но прямо сейчас я буду делать все, что ты скажешь, как скажешь, без проблем.
Она наконец-то немного поднимает голову, и теперь я впервые вижу, что у нее зеленые глаза, разительно контрастирующие с загорелой кожей и короткими темными волосами.
– Ладно, договорились, – говорит она, машинально поднимая руку и теребя маленькую сережку в верхнем хряще ее левого уха. – Тогда покончим с этой вводной хренью. Нам нужно приготовить сэндвичи к обеду. Пошли.
Я прохожу следом за ней за стойку, а оттуда – в тесную, пропитанную потом, вонючую кухоньку. Она достает двадцать пять багетов из двухстворчатого огромного холодильника из нержавеющей стали. Мне велят разрезать каждый из багетов вдоль. Начнем с этого.
Время тянется безумно медленно. Рафи и Элайна не позволяют мне делать кофе или заканчивать какие-либо из блюд, так что я застрял на кухне, отмывая каждый ее уголок – создается впечатление, что тут этим не занимались лет пять. Я уже нашел столько дохлых тараканов и крысиного дерьма, сколько за всю жизнь не видел. Я, блин, с трудом борюсь с тошнотой – и это я, паренек, который жрал из мусорок, чтобы выжить.
Остальная часть этого заведения выглядит достаточно приятно – много свободного пространства и света, высокие потолки и бетонные полы. Думаю, что изначально здесь был старый амбар или что-то вроде того. По стенам развешены кривые, но душевные студенческие рисунки, а в углу сооружена сцена, предназначенная для вечеров свободного микрофона и выступлений музыкальных групп по выходным. В кофешопе пропагандируется использование натуральных продуктов и справедливые цены на кофе. Здесь даже есть веганская выпечка и десерты. Среди посетителей, в основном, ребята из колледжа – хипстеры в зауженных джинсах, оставляющие снаружи свои велосипеды. Кроме того, среди местного контингента встречаются пожилые люди – женщины с длинными, седыми волосами, в мешковатых, бесформенных нарядах, мужчины с хвостиками, в сандалиях, которые выглядят так, словно приземлились в Чарльстоне по ошибке, по пути в Беркли или Сан-Франциско – словно Колумбы, нашедшие Багамские острова вместо пути в Азию.
Разумеется, иногда сюда забредают и типичные южане, смущенно разглядывающие меню. Был даже один пузатый, гладко выбритый, рыхловатый мужик с заметным, выразительным южным акцентом, который отвесил оплеуху своему сыну из-за того, что тот баловался в очереди. Когда я спросил Элайну можем ли мы отказаться обслуживать посетителя, она только скривила лицо и велела мне валить обратно на кухню, отскребать посуду в мойке за огромным холодильником.
Но в конце концов, на часах восемь. Элайна объясняет мне кое-что насчет процедуры закрытия, а потом велит собрать весь мусор и отнести его в мусорный контейнер. Я яростно сражаюсь с черными вонючими пластиковыми мешками, мокрыми из-за остатков кофе и других напитков, и вынужден практически волочь их за собой по земле, когда открываю дверь эвакуационного выхода. Солнце почти село, но на улице по-прежнему пиздец, как жарко, и с меня струями льется пот, стекая на плавящийся асфальт. Я внезапно вспоминаю, что Сью Эллен сегодня пробудет на занятиях до десяти тридцати, так что даже разобравшись с делами здесь, я все равно буду один.
Мусор с грохотом ударяется о стенки контейнера, и я подпрыгиваю, хотя и должен был ожидать шума. Воздух режет легкие, во рту металлический привкус. Если бы я мог сейчас заорать, то заорал бы.
Но на деле я просто хрипло шепчу себе под нос:
– Блять, Ник, блять. Это твоя жизнь. Это твоя гребаная жизнь.
Глава двадцатая
Весь мир – это работа. Либо я работаю, либо ощущаю усталость после работы, либо пребываю в ужасе от перспективы возвращения к работе. Сегодня я в шестой раз приду к моменту открытия кафе, хотя мне не платят сверхурочные. Честно говоря, тут я сам виноват. Босс загнал меня в угол, спросив, смогу ли я прийти сегодня и я, конечно же, согласился, потому что отказываться не умею. Особенно когда «чист».
Поэтому я просыпаюсь от трезвона будильника и спешу поскорее его вырубить, чтобы хотя бы Сью Эллен смогла поспать подольше. Мы живем вместе всего-то месяц, но практически не видим друг друга из-за моей работы, ее работы и ее занятий. К тому же, даже если она дома, то постоянно сидит перед телевизором, так что она скорее существует в мире телешоу Today, Топ-модель по-американски, Голливудские холмы, E! Новости, Реабилитация знаменитостей с доктором Дрю и Сплетниц, нежели в одном со мной. Клянусь, эти персоны из телешоу кажутся более реальными, чем сама реальность. И когда она не следит за чужими жизнями по телевизору, то читает о них в интернет-таблоидах – Gawker, TMZ, блог Переса Хилтона – переходя с одного сайта на другой. Иногда она совмещает оба этих занятия, пребывает одновременно и в Интернете и в мире ТВ, взгляд бегает туда-сюда.
По правде говоря, в данный момент мы больше похожи на соседей по квартире, чем на парочку. Но я не могу винить ее за желание сбежать отсюда.
Наше существование мучительно: жизнь обеими руками схватила меня за горло – понемногу усиливает хватку – ломает кости, уничтожает вены и сухожилия. Хотел бы я, чтобы телевидение и мне помогло совершить побег, как помогает многим людям. Хотел бы увлечься мирами с простыми сюжетами и недвусмысленной моралью. Хотел бы ощущать дружескую поддержку от этих личностей с экрана и потворствовать своим потребительским фантазиям, глядя на рекламные ролики с роскошными автомобилями и распродажами электроники. Я так отчаянно желаю раствориться во всем этом, последовав примеру других людей. Желаю, чтобы этого мне было достаточно. Но меня ТВ-передачи только расстраивают и вгоняют в депрессию. Когда я смотрю их, то лишь яснее понимаю, настолько пусто и бессмысленно мое существование.
Когда я употреблял наркотики, то не смотрел телевизор; я был звездой своего собственного охуительного реалити-шоу. Каждый день был потрясающим – в стиле фильмов Дэвида Линча. В стиле Лоуренса Аравийского, Доктора Живаго или, по крайней мере, их гребаных адаптаций, подогнанных под реалии двадцать первого века.
Бежать по улицам, вламываться в здания, встречаться с чокнутыми дилерами, заниматься ебанутым сексом, воровать, промышлять мошенничеством ради денег, балансировать на грани между жизнью и смертью, безумием и величием. В те времена мне было не до ТВ.
А теперь я гнию прямо перед ним – парализованный – слишком испуганный, чтобы заниматься своей гребаной жизнью. Потому что, положа руку на сердце, что в этой жизни есть хорошего? Бессмысленная работа? Еда на вынос, которую жую в компании Сью Эллен?
Я слишком вымотан, чтобы заниматься писательством. Слишком осторожничаю, чтобы не дай Бог не расстаться со своей «трезвостью» и посему не способен ничем заниматься. Бля, ну вот и скажите мне, ребята, что это за жизнь такая? Разве оно того стоит? Я всегда говорил, что лучше продержусь меньше, но на наркоте, чем проживу долгую жизнь, будучи несчастен. Похоже, в Safe Passage Center я начал верить, что смогу вести полноценную жизнь, оставаясь «чистым», но теперь знаю, что это была просто еще одна ложь, скармливаемая в рехабах. Ну конечно, в безопасном, маленьком утопичном мирке, устроенном ими в реабилитационном центре, все могут быть позитивными, дружелюбными и воодушевленными. Но не в реальном, блять, мире, где мы вынуждены работать по восемь часов подряд и не можем ни с кем наладить отношений – в мире, где ребята моего возраста каждую ночь уходят бухать, а я сижу дома и смотрю второй сезон «Вкуса любви». Оно просто того не стоит, чуваки. Это ничего не стоит.
Не стоило прилагать усилия, ради того, чтобы стоять там, варить кофе и смотреть на коричневых тараканов, разбегающихся по щелям, как только я включаю свет. Дезинфекторы являлись в кафе уже трижды, но мы так и не избавились от этих чудес эволюции.
Оно того не стоит. Ничего из этого. Совсем.
Я одеваюсь, зажигаю сигарету в доме, хотя и думаю, что Сью Эллен разозлится на меня за это. Пью кофе и включаю музыку, очень тихо. Согласно моим прикидкам, времени хватит, чтобы послушать еще одну песню. Теперь это моя единственная связь с чем-то прекрасным. Единственная связь с чем-то, имеющим значение. И, разумеется, на работе у меня нет возможности включать какие-либо свои CD-диски, поскольку парочка менеджеров каким-то образом присвоили себе стереосистему, и все вынуждены днями напролет слушать заунывные эмо-хипстерские группы.
Так вот, я, как уже сказал, тихо включаю музыку, песню Марка Болана под названием «Life’s a Gas».
Будильник рядом с кроватью начинает звенеть во второй раз, и я спешу вырубить его.
Сью Эллен и ухом не ведет. Думаю, это связано с тем, что она принимает таблетки Tylenol PM каждую ночь, незадолго до сна. Я наклоняюсь и касаюсь губами ее влажного, потного лба.
– Позвоню тебе позже, – шепчу я.
Она не отвечает.
Я отправляюсь на работу.
Сегодня вместе со мной кафе открывает девушка, которую я никогда раньше не видел, что вероятно связано с тем, что я обычно я и не работаю в такую блядскую рань.
Она представляется как Кармен, а я представляюсь как я (разумеется) и изо всех сил стараюсь ей понравиться. Думаю, она чуть младше меня и полностью в себе уверена. Эта уверенность подпитывается от некоей личной мудрости. И она прекрасна в своей уверенности. Пока мы сидим там, варим кофе, печем сдобу и занимаемся другой подобной фигней, я продолжаю разглядывать ее, надеясь, что не слишком палюсь. Судя по всему, она ничего не замечает. Тело у нее очень худое и несколько искривленное, видимо, у нее сколиоз или что-то типа того. Рядом с основанием шеи ее позвоночник изогнут в форме полумесяца, из-за чего одно плечо торчит выше другого и виднеется довольно большой горб. Но эта особенность совсем ее не портит. Можно сказать, что из-за этого ее хрупкость и привлекательность лишь сильнее бросаются в глаза. Конечности у нее словно паучьи лапки, глаза большие и темные, во взгляде недоверие и скука, пухлые губы крепко сжаты, волосы прямые и черные. У нее со Сью Эллен много общего. Когда она говорит, то слова выходят с хрипами и свистом, как будто у нее горло пережато из-за проблем с позвоночником, хотя вряд ли это работает так, да ведь?
Поначалу она вроде как неохотно общается со мной, но потом мне удается ее немного расшевелить.
– Да, – говорит она, – я из Брумолла, Пенсильвания, но, хм, уже примерно лет пять тут торчу. Я только прошлой весной местную школу закончила. Конечно, хотелось бы уехать отсюда – в ЛА или Нью-Йорк, куда-нибудь, где происходит что-то действительно интересное. Я просто пытаюсь скопить достаточно денег, вот и все. Понимаешь, именно поэтому я тут работаю и еще подрабатываю на стороне.
Я решаю не выспрашивать подробности насчет подработки. Вместо этого говорю ей, что как раз переехал сюда из ЛА и вижу, что теперь она заинтригована.
Пока она моет какие-то тарелки, я делаю сэндвичи, просто, чтобы подольше побыть на кухне рядом с ней.
– ЛА – довольно крутое местечко, – говорю я, – да, я знаю, что все постоянно твердят обратное, но на самом деле, сравнивая с другими городами, я бы сказал, что там не особо пафосно. Вот я сам из Сан-Франциско и какое-то время жил в Нью-Йорке, но и там и там столько придурков, воображающих себя владельцами города, понимаешь? Какие-нибудь приезжие, пробывшие в Нью-Йорке не больше года, внезапно начинают звать себя нью-йоркцами и насмехаться над тобой из-за того, что ты не местный. В Сан-Франциско то же самое. Но никто не хочет качать права в ЛА.
Большой, зазубренный нож для хлеба, которым я орудую, соскальзывает и срезает немаленький кусок кожи с моего пальца.
– Твою мать! – цежу я сквозь плотно сжатые зубы.
Густая, пурпурно-красная кровь струится на веганские сэндвичи, которые я делал.
Посмеиваясь, Кармен перебрасывает мне чистое кухонное полотенце.
– Держи, замотай свою руку. Ты кровь во все стороны разбрызгиваешь.
– Извини, – отвечаю я, следуя ее инструкциям, – это мерзко. Извини.
Она снова смеется, произносит с долей сарказма:
– Что? Крови боишься? А ты поди из брезгливых, да? Боже, мужчины такие придурки. Попробовал бы ты побыть женщиной. Нам каждый месяц приходится иметь дело с куда большим количеством крови.
Сердито сощурившись, я заговариваю раньше, чем успеваю обдумать свои слова. Они сами собой вылетают изо рта:
– Ну, знаешь ли, я сидел на мете и героине примерно пять лет, так что успел хорошенько насмотреться на свою кровь.
Она застывает на месте и я, кажется, тоже.
– Блять, – заикаясь бормочу я поспешно, смущенно, – прости. Не надо было мне этого говорить. Я идиот. Не обращай на меня внимания.
Она пялится на меня еще пару секунд, а потом разражается смехом.
– Расслабься, – отвечает она, – я тебя просто дразнила. Я не буду думать о тебе хуже и уж точно никому об этом не расскажу. На самом деле, я думаю, что это довольно круто, честно.
Я говорю ей, что нет, но у нее уже возникло это внезапное необоснованное уважение ко мне.
– Эй, слушай, раз уж ты мне об этом рассказал, – шепчет она, придвинувшись поближе ко мне, – я тоже тебе открою свой маленький секрет. Помнишь, как я сказала, что подрабатываю, чтобы скопить денег и уехать отсюда? Так вот, я продаю травку и таблетки, так что, если тебе что-то будет нужно, то просто скажи мне об этом.
Мне нужно просто сказать нет. Нужно сказать ей, что я «чист».
Но вместо этого с моих губ слетает:
– Отлично, спасибо. И, гм, я тоже никому об этом не скажу. Не волнуйся.
И так мы и продолжаем болтать следующие несколько часов, до тех пор, пока не приходит время выйти и заняться делом, неплохо справляться со своими обязанностями, игнорируя большую часть клиентов.
Кармен сама предлагает мне зайти к ней. Интересуется, не хочу ли я «курнуть через бонг». Она говорит это таким тоном, словно речь идет о чем-то обыденном и безобидном. Хренов бонг. Что в этом может быть плохого? За одну миллисекунду мой мозг выстраивает длинную цепочку умозаключений. Я думаю про Safe Passage Center и все прочие чертовы реабилитационные центры, где успел побывать. Все это была чушь, пустая трата времени. Они ошибаются насчет всего. Так что, они наверняка ошибались и когда говорили, что мне не следует курить травку, забивая на то, что проблемы у меня всегда возникали с тяжелыми наркотиками. У меня нет зависимости к травке. У меня даже алкогольной зависимости нет. У меня зависимость к мету и героину, какого хрена из этого должно следовать, что у меня и зависимость от травки имеется? Полная ерунда. Конечно же, я могу курить травку. Черт, если бы я их слушался, то до сих пор торчал бы в том военном лагере в Нью-Мексико. Они точно понятия не имеют, как мне следует жить.
Так что я зажигаю сигарету и киваю.
Я иду за ней по грязным, душным улочкам – густой масляный блеск покрывает здесь все вокруг, здания и припаркованные машины, а также самодельные баскетбольные кольца, сделанные из пробитых насквозь ящиков из-под молока, прибитых к деревьям по разные стороны улицы. Несколько тощих пареньков кидают мяч туда-сюда и орут на водителей, пытающихся прервать их игру.
– Ничего себе, – произношу я, смеясь над этими злыми детьми и всем остальным, – здесь совсем другой мир.
Кармен, кажется, нет никакого дела до окружающей обстановки, но она соглашается со мной, вероятно, чисто из вежливости.
Мы с ней спускаемся еще на пару кварталов, и я беспрерывно болтаю, хотя мои мысли витают где-то далеко. В основном, я прокручиваю прежние аргументы, убеждая себя, что все идет как надо – снова и снова, блять.
Понимаете, суть в том, что изначально я обзавелся зависимостью из-за того, что наркотики спасали меня от страха и депрессии. Но теперь я наконец научился любить и уважать себя. Я повзрослел и изменился. Поэтому спокойно могу курить травку и пить алкоголь. И я уверен, что Сью Эллен согласилась бы со мной. В смысле, у нее-то зависимостей вообще никогда не было, так что она в этом не разбирается. Если я ей скажу, что все в порядке, то она мне поверит. Она во мне слишком сильно нуждается, чтобы выпнуть на улицу или что-то типа того. Не хочу звучать как мудак, но это правда. К тому же, так будет лучше для нее. Лучше для нас обоих. Мы наконец-то сможем немного расслабиться, понимаете? Не будем постоянно на взводе.
Поэтому я следую за Кармен в ее крошечную, сырую, темную дальнюю комнату в квартирке, где на стенах и на каминной полке есть самодельные марионетки, жуткие, но крутые. Эти куклы похожи на монстров из японских ужастиков – с тентаклями, уймой глаз и длинными, узкими телами, напоминающими мне тело самой Кармен. Предполагаю, что так и задумывалось.
Как бы то ни было, она ставит пластинку Тома Уэйтса и набивает стеклянную трубку самой дерьмовой травкой, какую я только видел в своей жизни – коричневой, с кучей стеблей и тд. Мне всегда было любопытно как эта хуйня выглядит на самом деле, потому что в Сан-Франциско, насколько я знаю, невозможно найти травку, которая не была бы кристаллизована до самого высшего качества и не обладала бы максимально сильным эффектом.
Ну и круто, вот еще одна причина почему курение травки тут проблем не создаст: травка у них поганая.
Но кайф я с нее ловлю.
Делаю затяжку, задерживаю мерзкий на вкус дым в легких, выдыхаю, и мой мозг тут же окутывает приятная, ласковая дымка.
– Вау, – говорю я и собственный голос доносится будто издалека, – спасибо тебе большое. Именно это мне и было нужно. Гм, сможешь продать мне восемь граммов?
Она улыбается.
– Конечно, милый.
Какое-то движение на кровати, темное пятно выходит на свет. Кармен протягивает руку, чтобы схватить его и сажает к себе на костлявое, выпирающее плечо.
Это крыса.
– Это Фрэнки, – говорит она мне, доставая весы и отмеряя восемь граммов.
Я глажу крысу по короткой грубой шерстке. Она делает резкое движение и я вздрагиваю. Кармен ржет надо мной.
– Слушай, – говорю я, – гм, я сейчас хочу чуток времени книге своей уделить, но, мм, давай еще как-нибудь встретимся на этой неделе? Можем кино посмотреть или типа того. Я только вчера за два бакса купил «Барбареллу» в «Home Run Video».
Похоже, она понятия не имеет о чем я говорю, но все равно кивает и передает мне уродскую травку. Я отдаю ей сорок баксов. Это половина от моей первой зарплаты и половина от всех моих сбережений в целом. Но похуй на все это, верно?
Шагая домой, я замечаю, что город преображается, оживает – все вокруг яркое, ритмичное, живое. Даже жара уже не так сильно напрягает.
По возвращению домой я врубаю музыку на полную громкость, закуриваю сигарету и вновь сажусь писать. Странное дело, ребята, но это первый раз за почти что целый год, когда я действительно чувствую вдохновение. Пишется легко, страница за страницей, я сосредоточен и воодушевлен, и ни капельки не устаю. Это похоже на чудо. Я так благодарен. Именно этого мне недоставало, понимаете?
Для меня это как лекарство, что, черт возьми, тут может быть плохого? Куча народу сидят на таблетках. Так что уж вышло, что мое лекарство нелегально. И то это, наверное, скоро изменится.
Так что я сижу и пишу.
Часами напролет.
Сюжет продвигается.
Наконец-то.
Глава двадцать первая
Не помню? откуда я его знаю. Анекдот про парня, который спрыгнул с крыши высотки и все твердил себе в процессе падения: «Пока что все нормально. Пока что все нормально. Пока что все нормально».
Вот и я занимаюсь тем же.
Падаю.
Пока что все нормально. Наверное.
Вот уже неделя как я употребляю – или, переформулирую, покуриваю травку и слегка выпиваю.
Поначалу Сью Эллен разволновалась не на шутку. Когда я ей рассказал, что купил восемь граммов травы, то она вышла из себя. Орала на меня, сыпала оскорблениями, говоря какой я слабак и ничтожество. Кричала на меня до тех пор, пока я не забился в какой-то угол, в кататоническом состоянии, снова и снова прокручивая в голове мысль, что этому миру будет лучше без меня.
Потому что так и есть, понимаете? Все, что она мне сказала, все эпитеты, которыми наградила – это чистая правда. Я эгоистичный и ленивый, и эмоциональный, и пугливый, и совершенно не пригоден для жизни. Если бы система естественного отбора все еще функционировала как надо, я бы давно уже сдох. Черт, я всецело завишу от Сью Эллен. Она единственный человек на свете, который еще хочет со мной общаться. Так что да, я не злюсь на нее за то, что она выбила из меня все дерьмо.
Разумеется, когда я сворачиваюсь калачиком на полу, то это только ухудшает ситуацию. Она называет меня жалким и трусливым, делает все возможное, чтобы заставить меня вступить в спор. И, ребята, скажу вам честно, мне хочется поддаться, но в то же время я понимаю, что едва ли смогу устоять на ногах.
Стоит ей начать кричать, и я оказываюсь полностью побежден. Я снова превращаюсь в маленького ребенка, прячущегося в дальнем уголке, зажимающего уши ладонями, пока мои родители или моя мать и отчим орут друг на друга, пинают вещи, отталкивают друг друга прочь с дороги – очки моего отчима взлетают в воздух – моя мать давит на тормоза, когда он бросается на капот машины, пытаясь остановить ее.
