Текст книги "Все мы падаем (ЛП)"
Автор книги: Ник Шефф
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)
ВСЕ МЫ ПАДАЕМ
Посвящается моей семье. Маме, Карен, папе, Джасперу, Дейзи. И Чарльзу Уоллессу. А также «Quimby» и Рамоне.
Hold on, John.
John, hold on.
It’s gonna be all right.
( С ) Джон Леннон
ПРИМЕЧАНИЕ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЕЙ
Эта книга – мемуары. Собрание нынешних воспоминаний автора о пережитых им событиях последних лет. Большинство имен, мест действий и отличительных характеристик людей были изменены. Диалоги и события воспроизведены по памяти и в некоторых случаях подверглись сокращениям, дабы удалось лучше передать суть того или иного разговора/происшествия.
ВСТУПЛЕНИЕ
2002 год
20 лет
Акира жил в подвале у своей матери. По правде говоря, я не был уверен, дома ли он, но на всякий случай постучался несколько раз, после чего услышал его голос – ласковый, успокаивающий, как и всегда.
– Кто там?
Окно в ванной оставалось разбитым еще с прошлого года. Я мог разглядеть в отражении перевернутые вверх тормашками заросли густой травы и эвкалиптовые деревья, тянущиеся ввысь, к темнеющему небу. Район Пресидио за моей спиной тянулся вплоть до пляжа. Тут не было ничего, кроме леса и казарм. Акира жил на самом краю города. Мне это всегда нравилось.
– Эй, Акира, чувак, это Ник.
Он внезапно возник за стеклянной задней дверью, ведущей в сад.
Его длинные дреды были собраны в хвост за спиной. Взгляд добрый, глаза подведены, а под ними залегли темные круги. Он был тощим, таким же тощим как я.
– Ничего себе, Ник, каким ветром тебя сюда занесло?
Он открыл дверь и я, остановившись на пороге, обнял его. От него пахло травкой, ладаном и еще чем-то знакомым.
– Вот я так и знал, что однажды ты ко мне припрешься, – сказал он, сжав мое плечо. – Предчувствие было. Ну, что нового? Как твои дела?
Я опустил взгляд на тень, залегшую под дверью, где скопилась паутина и прочий мусор.
– Дела идут прекрасно, —таков был мой ответ.
Я шел за ним по пятам. Дорогу-то отлично успел запомнить, уж поверьте.
На тот момент я уже пять месяцев, как снова сидел на наркоте. Меня приняли в Hampshire College, но последний семестр я там почти ничем не занимался, только учился правильно колоть героин и проходил серию игр "Legend of Zelda". Никто вроде бы не замечал, что у меня случился срыв. Даже моя подружка была не в курсе. Но возвращаясь домой в Сан-Франциско, на лето, я в принципе был готов к старому-доброму саморазрушению.
Несмотря на все мои старания, найти в Западном Массачусетсе мет не удалось. Зато героин там чуть ли не на каждом углу продавался, так что я довольно плотно подсел на это дерьмо.
На самом деле, я пришел к Акире как раз в то время, когда пытался отвыкнуть от опиатов, заменив их кучей украденного Викодина. Думаю, опиаты мне никогда особо и не нравились. То есть, влюбился-то я в мет. Именно Акира впервые угостил меня им. Но, слушайте, я бы все равно так или иначе до него добрался. Я находился в поиске. Акира просто помог мне отыскать необходимое. Я бы сделал для него то же самое. Он один из самых потрясающих людей, кого я знаю. Это я понял еще при первой нашей встрече.
И вот меня вновь привели в его комнату, где я увидел всю ту же старую кровать, диванчик, постер Бьорк, магнитофон и, надо же, мой рисунок, который я сделал год назад и совершенно забыл о нем.
С тех пор я успел побывать в двух реабилитационных клиниках. Был период, когда я шесть месяцев жил без наркотиков и исправно ходил на собрания.
Как бы то ни было, прошло больше года с тех пор как я попробовал мет. То есть, мне не доводилось употреблять его с тех пор, как я в последний раз видел Акиру.
Мы вместе сидели на кровати, болтали, смеялись и курили дурь через бонг.
А потом я спросил его как бы между делом:
– Ты все еще общаешься с Д.?
Акира взглянул на меня, после чего взглянул на меня еще разок.
– Ха-ха, чувак. Что у тебя на уме?
– Так фабрика все все еще работает, не знаешь?
Он закурил сигарету "Трю". Мне тоже предложил одну.
– Ага, – ответил он, – думаю, что работает. Только Д. больше нет. Она свихнулась, чел, поэтому теперь там Гэвин всем заправляет.
– Свихнулась?
– Ну, параноила постоянно, все дела. Хочешь узнаю на месте ли сейчас Гэвин?
– Конечно, – ответил я, надеясь, что в моем голосе не слышно отчаяния.
Так что Акира сделал звонок и да, оказалось, что фабрика работает.
Мы забрались в машину, в машину моего отца. Мы курили сигареты и слушали сборник песен, который я сам составил.
Дневной свет постепенно угасал и становится серым, по мере того, как туман медленно заволакивал залив.
Бэй-Бридж, казалось, тянулся слишком далеко, заканчиваясь у автострад Ист-Бэй, которые, словно сетка вен, расходились в разных направлениях.
Фабрика печенья представляла из себя кучку складов со снующими туда-сюда грузовиками. Там всегда пахло готовящимся тестом, горячим маслом и сахаром.
Акире пришлось набрать код, чтобы проехать через большие электронные ворота, после чего мы направились на территорию за складами, к офисам, где велся совсем другой бизнес. Бизнес по продаже наркотиков. Мне всегда нравилось это место, оно походило на декорацию из какого-нибудь фильма. Было в нем нечто магическое, притягательное, сулящее новые возможности.
Помимо этого, оно, конечно, походило на место, отлично подходящее для полицейских рейдов. Я легко мог представить кружащие в небе вертолеты, мигающие сирены, оружие наготове.
Это место было идеальной западней, правда.
Но сегодня ночью ничего не случится, сказал я себе.
Сегодняшняя ночь защищена, священна, это моя ночь.
Я хотел, чтобы все прошло как надо.
Мы поднялись по лестнице из бетонных блоков и остановились возле двери Д. То есть, гм, возле двери Гэвина. Акира постучал. Прошло несколько минут, прежде чем мы наконец услышали какой-то щелчок. Дверь очень медленно отворилась и нашим взорам предстал арбалет, стрела которого была нацелена чуть выше головы Акиры.
– Кто это с вами? – спросил Гэвин.
Акира как будто уменьшился в размерах.
– Что? Никого. О чем ты?
Гэвин медленно водил арбалетом, целясь поверх наших голов.
– Ладно. – сказал он. – Проходите.
Мы быстро юркнули внутрь, постаравшись наклонить головы как можно ниже.
Гэвин запер все замки и только после этого опустил арбалет. Но так и не выпустил его из рук.
– Акира, Ник, мы же с вами целую вечность не виделись, да?
Его глаза были широко распахнуты. На голове у него сидела ковбойская шляпа, прикрывающая лысину, а остатки длинных волос все еще свисали до спины. Из одежды на нем были просторные шорты, футболка и большие старые рабочие ботинки. На руке виднелась повязка, на которую он тут же указал.
– Чуть не отрезал руку ножовкой. Хорошо, что дрочу я левой, верно?
На это замечание я отреагировал, гм, неловким смехом. Простительно.
Фабрика отлично подходит для подобных дел, верно? Там есть комната ожидания с большим телевизором и диванчиками.
Офис Гэвина находился в задней части здания и, как правило, нужно было сидеть в комнате ожидания, пока тебе готовили заказ. Но в ту ночь Гэвин повел нас прямо в свой офис.
В офисе не было ничего, кроме кровати и четырех мониторов, на каждый из которых транслировались разные порно-ролики. Ну, и еще там был крутящийся стул, где сидел Гэвин. А в углу стоял стол, за которым сидела женщина. Она сидела сгорбившись, а ее черные, спутанные, дешево выглядящие, наращенные кудри струились вниз по спине с отчетливо выступающими позвонками.
Она не произнесла ни звука, когда мы вошли в комнату, а Гэвин не потрудился ее представить.
Она была слишком увлечена большой кучей кокаина на столе.
Она делила кокаин на дорожки и занюхивала их. Все ее движения были отработаны до полного автоматизма.
Сделать дорожку.
Занюхать.
Сделать дорожку.
Занюхать.
Ебаное безумие.
Но, как бы там ни было, Гэвин задал вопрос, после которого я уверился, что эта фабрика печенья – лучшее место на Земле.
– Ну, так вы хотите дозу кокса? Или нет, лучше мет, верно?
– Охуительно, – произнесли мы хором.
– Мет значит?
– Да, – ответил я.
Знаете, когда он вручил нам тарелку с двумя жирными дорожками метамфетамина, то они мне почти что злом показались, вот что я вам скажу. Я мог отчетливо различить это в их цвете, запахе, текстуре. Мет был погибелью. Рядом с ним можно было ощутить дыхание смерти.
Но похуй на все это, я ведь все равно занюхал ту дорожку, не так ли?
И Акира тоже.
Я считал про себя.
Прошло совсем немного времени прежде чем меня накрыло. Словно тысячи стрел Амура пронзили своими иглами мое тело.
Я сделал долгий, долгий и медленный выдох. Дороги назад больше не было, верно? Твою ж мать.
А потом девушка, нарезавшая дорожки, вдруг выпрямилась и заговорила. Ее глаза были широко распахнуты. Нелегко было разобрать, что именно она произнесла. Кажется, она говорила с ямальским акцентом.
– Землетрясение, – сказала она.
Мы все уставились друг на друга.
– Что? – спросил Гэвин.
– Землетрясение, – повторила она.
И тут началось. Здание как будто содрогнулось до основания, а потом просто начало трястись, трястись, трястись. Металлический скрежет и звуки крошащегося бетона оглушали. Я рос в Сан-Франциско и застал большое землетрясение 1989 года, когда рухнула часть Бэй-Бриджа, но до той ночи на фабрике по производству печенья мне никогда еще не доводилось чувствовать, как весь мир дрожит вокруг меня. Мы с Акирой встали в дверном проеме, чисто по привычке, как нас учили во время многочисленных учебных тревог в школе. Тряска продолжалась. А затем резко прекратилась.
– Черт побери! – Гэвин практически орал. – Что случилось?!
– Чувак, это было землетрясение, – поделился я своими гениальными выводами.
– Да, и она его почуяла, чел! – Воскликнул Гэвин, указав на девушку. – Это сучка его учуяла! Как какое-то хреново животное!
Девушка не ответила. Она вернулась к своему прежнему занятию: делала дорожки и тут же употребляла их.
Я нутром все чуял. Желудок скрутило, мышцы напряглись. Это землетрясение было только началом. Так всегда и бывает. Я начинаю употреблять наркоту, и мир отторгает меня. Никогда нет никаких новых возможностей, никто не идет мне навстречу. Мою машину отбуксовывают на штрафстоянку и в конечном итоге я теряю все. Мир шлет меня нахуй. Я всегда знаю, что дело этим кончится, но пытаюсь убедить себя, что уж в следующий раз точно будет лучше.
И, возможно, землетрясение не было знаком свыше, может оно ничего не значило. Но спустя неделю меня выгнали из дома и в итоге я стал жить на улице, в парке за Форт-Мейсон.
Так что, решайте сами.
В обратную сторону это, кстати, тоже работает.
Чем дольше я остаюсь "чист", тем больше возможностей и надежды дарит мне мир.
Но трудно помнить о плохих временах.
Думаю, в этом-то и кроется корень проблемы.
Так что, сегодняшний день я хочу запомнить хорошенько.
Позвольте рассказать вам о том, что случилось:
Я проебался.
Как оно обычно и бывает.
Каждый, сука, раз.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Глава первая
2005
23 года
Она не звонит.
То есть, я-то ей тоже не звоню, но все же. Она не звонит, и я понимаю, что это конец.
Она меня ждать не будет, знаю.
Точно.
Она не звонит.
Наверное (это единственная причина, которая приходит в голову), боится сказать мне правду, боится, что я могу устроить, когда ее услышу.
Но я и сам ей не звоню.
По крайней мере, могу притвориться, что это был мой выбор.
К тому же, мне правда ничего другого не остается, кроме как с ней расстаться. Практически все психологи, которыми переполнено это проклятое место, задались целью убедить меня, что она – настоящий яд для меня, что в наших отношениях любви нет, что она меня просто использовала, а я использовал ее.
Поначалу я сражался с ними. Сражался яростно. Но я больше не в состоянии этого отрицать. Они правы. Пускай я и не могу отказаться от нее. Сомневаюсь, что когда-нибудь сумею это сделать. Я нравился самому себе только в те моменты, когда был рядом с ней.
Она ведь выбрала меня.
В смысле, она же могла бы заполучить любого, просто, блять, любого. А что я из себя представляю?
Ничего.
Я никто.
У нее есть все, чего нет у меня. Она – тот человек, которым я всегда хотел быть.
Она просто такая крутая, понимаете? Охуенно крутая.
То, как она говорит, одевается, ведет себя... Ее опыт... Ее красота... То, насколько она взрослее меня... И до чего же она веселая! Меня решительно все в ней восхищает. Ее знаменитый муж. Ее известная семья. Ее харизма.
Люди головы сворачивают, когда она заходит в комнату.
Когда я увидел ее, то с первого же мига знал, что должен с ней заговорить.
Я так никогда раньше не делал.
Особенно на гребаных двенадцатишаговых собраниях в Западном Голливуде.
Будучи с ней, я чувствовал себя важным. Даже красивым себе начал казаться, впервые в жизни.
Она представила меня своим друзьям, членам семьи.
Люди в Л. А. знали нашу историю.
У меня наконец-то появилась личность, было за что держаться.
Мы с ней собирались пожениться.
Я даже за чертовы кольца заплатил!
Мы занимались любовью по утрам... днем... вечерами напролет. Нам никогда не хотелось вылезать из кровати.
Она рассказала мне свои тайны. Поделилась своим прошлым.
А потом мы, ну, пошли по пизде.
Сорвались. Кололи себе героин, кокс, мет. Заглатывали таблетки в таких количествах, что они перестали оказывать на нас какой-либо эффект. И крэк курили.
Продавали нашу одежду, книги, CD-диски, чтобы купить наркоту.
Спорили, ссорились, орали друг на друга.
Я почувствовал, как ее ногти вонзились в мои щеки, и слезы сами полились из глаз. Я вскочил на ноги и бросился бежать, когда она сильно укусила меня за переносицу и стала бить кулаками, крича, что я прячу наркотики под полом у нее в ванной.
Мы целыми днями сидели взаперти.
У меня были конвульсии после очередной дозы кокса.
Рука распухла из-за гнойника, размером с бейсбольный мяч.
Мое тело уже было не в состоянии нормально избавляться от экскрементов, так что приходилось засовывать руку в перчатке себе в задний проход и вытаскивать оттуда твердые куски дерьма, которые размером и плотностью напоминали хреновы хоккейные шайбы.
Мы оба лишились почти всего, что у нас было: отношений с нашими семьями, уважения наших друзей.
А потом я попытался украсть компьютер из дома своей матери.
Нарисовались копы и меня, представьте, поставили перед выбором: клиника или тюрьма. Я выбрал клинику.
Но родители были полны решимости услать меня как можно дальше от Зельды, поэтому отправили сюда, в Аризону.
А она прошла программу лечения от Университета Калифорнии в Лос-Анджелесе, после чего владелица общежития для завязавших наркоманов, где мы оба раньше жили, предложила ей пожить там бесплатно. Это случилось месяц назад, за три дня до Дня Благодарения, если быть точным.
Знаете, поначалу мы все время разговаривали. У нее детоксикация проходила даже хуже, чем у меня, а моя-то была настоящим адом, через который, надеюсь, никогда больше проходить не придется. Но мне двадцать три, мое тело еще молодо. Ей почти сорок и ее тело просто уже не в состоянии справляться с этим.
Сперва ей пришлось вернуться в клинику после двух серьезных припадков, а потом врачи нашли камни у нее в желчном пузыре и пришли к выводу, что его придется удалить. Она болела, серьезно болела. Но я разговаривал с ней каждый день, одалживая у людей телефонные карты, говорил с ней по единственному телефону, который тут установлен, в маленькой комнатке рядом с кухней.
Я сидел на деревянном офисном стуле, раскачиваясь взад-вперед, слушал звуки статических помех, исходящие от обогревателя и сладчайший голос своей возлюбленной.
Мне приходилось закрывать жалюзи на окне, потому что я все время плакал, тело все еще тряслось из-за детоксикации, а кроме того я мерз, постоянно мерз, несмотря на обогреватель и все те свитера и куртки, которые одалживал у соседа по комнате, потому что своей одежды у меня одежды почти не было.
Зельда говорила, что любит меня. Мы строили планы на будущее, обсуждали, что будем делать, когда я вернусь в Л. А.
Но однажды утром, перед началом групповых занятий, я позвонил ей и все изменилось.
Это был ее голос, ее обычный голос, но из него исчезла нежная соблазнительность. Я сказал, что люблю ее. Она ответила, что больше не знает, какой смысл люди вкладывают в это понятие. У меня внезапно возникла тяжесть в животе, желудок скрутило в узел, резко подскочило давление. Чувство было такое, словно меня сбросили в глубины океана.
Я начал обзванивать всех своих знакомых, умоляя их одолжить мне денег, чтобы я смог вернуться в Л. А., к ней. Никто даже говорить со мной не желал. Полагаю, я израсходовал запас одолжений от всех, кого только знал.
В какой-то момент я подумывал про автостоп. Но, честно говоря, я был слишком слаб для этого. И, к тому же, я отлично понимал, что она больше не собирается бороться за меня. То есть, когда-то она стала бы. Раньше она действительно верила в меня.
До того, как у нас случился рецидив, мне предложили написать мемуары о своей жизни. Я успел закончить половину рукописи и слышал от нее только похвалы. Уверен, что Зельда верила в мой успех. Черт, может, поэтому она и оставалась со мной.
Но теперь я все потерял. Книга так и валяется недописанной. На самом деле, я, возможно, уже проебал все на свете. У меня нет денег, нет жилья, нет машины, нет телефона. Ничего нет. Единственная перспектива: выбраться отсюда и начать "трезвую" жизнь, устроившись на какую-нибудь дерьмовую работу с минимальной заработной платой.
Для Зельды я больше не гожусь. Она найдет кого-нибудь другого, человека с деньгами, связанного с индустрией развлечений, который откроет для нее все двери. Я же знаю, как она обычно действует. Чертовски хорошо успел ее изучить. Нам все друг о друге известно.
Однажды, когда мы занимались любовью, заперевшись в нашей чертовой квартирке, она лежала на спине. Не особо задумываясь, что я делаю, я начал вертеться, трахая ее со всех сторон, до тех пор пока не совершил полный круг, а потом просто начал все заново. Черт возьми, я до сих пор так сильно ее хочу.
Нельзя допустить, чтобы она меня бросила. Она просто не может этого сделать. Лучше уж брошу ее первым. Не буду ей больше звонить, никогда. Все кончено. Так и стану говорить людям, начиная с сегодняшнего дня. То есть, вот прямо сейчас пойду и расскажу.
Поднявшись на ноги, иду в зону для курения.
Эта хуйня продолжается больше месяца.
Пора поставить точку.
Глава вторая
The Safe Passage Center в Аризоне – это, по сути, нагромождение небольших зданий-коробок, построенных примерно в полутора часах езды от Феникса, на вершине запыленного холма, где земля сухая и бесплодная. Все эти групповые занятия и странные упражнения, придуманные современными психологами, проводятся в строениях, напоминающих слегка переделанные трейлеры, расположенных в центре территории центра. Клиенты, пациенты, или как там нас еще обзывают, все мы вынуждены ютиться в кривых пародиях на деревянные домики. В основном, селят здесь по трое.
Единственным намеком на обеспечение личного пространства является простенькая деревянная ширма, установленная между кроватями. По правде говоря, я стараюсь проводить в своем домике как можно меньше времени. Обстановочка там гнетущая. К тому же, стоит появиться кому-то из соседей, и рискуешь застрять в домике навечно, обсуждая всякую ерунду. Большую часть времени я провожу в центральном здании, рублюсь в разные настолки и пытаюсь самостоятельно освоить игру на шестиструнной акустической гитаре, которую здесь оставил кто-то из бывших пациентов. В одной из комнат есть камин, и мой друг Дэвид по какой-то причине решил, что обязан всегда поддерживать в нем огонь. Я ему за это безумно благодарен. Только у камина и могу согреться.
Безжалостный декабрьский ветер режет мою кожу и заставляет вены кровоточить. Иссохшая, промерзшая земля лишает меня последних крупиц тепла.
Но огонь спасает.
Устроившись перед камином, я часами дурачусь вместе со своими новыми друзьями. Мы смеемся и занимаемся разными глупостями, словно беззаботные дети, для которых мир чист, свеж и полон удивительных открытий. Дэвид, наш хранитель очага, умеет петь, подражая Джонни Кэшу, поэтому я разучил на гитаре несколько его песен: «Мальчик Сью», «Блюз тюрьмы Фолсом», «Кольцо огня». Из нас с Дэвидом получился хороший старомодный дуэт.
Другой мой друг, Джейсон, учит как достичь высот в игре Эрудит.
Но, в основном, мы, ну, просто болтаем. Садимся в кружок и травим разные байки, пытаемся понять, в чем же смысл всей той хуйни, которой мы занимаемся в этом гребаном центре и как мы дошли до жизни такой. Помимо этого, мы, конечно, уйму времени обсуждаем врачей и других пациентов. Мы постоянно сплетничаем, возможно, больше, чем стоило бы. Но, черт возьми, а чем же еще заниматься, если ты заперт в ловушке в каком-то проклятом лечебном комплексе? И еще нам надо как-то защищаться от навязываемой хреноты в духе культов.
Черт возьми, они тут даже свой язык изобрели, придумали разные «броские» фразочки для самовыражения, которые каждому приходится заучивать, прежде чем удается выбраться отсюда.
Например, зацените-ка, вместо «я думаю» мы должны говорить «я осознаю».
Например «Я осознаю, что Ричард не желает говорить о своей реальной проблеме».
Ну, на самом деле, нам рекомендуется только о себе делать подобные заявления. «Я осознаю, что сам всегда пытаюсь избежать разговоров о реальных проблемах и поэтому предполагаю, что Ричард может поступать так же».
Все это порядком раздражает, но в конце концов каждый как-то привыкает.
Понимаете, все дело в том, что здесь, в отличие от большинства реабилитационных центров, находятся люди, которым не только с пристрастием к наркотикам нужно бороться. Некоторые из них вообще не наркоманы, они просто страдают от различных психических расстройств (биполярка, депрессия).
Когда я только приехал сюда, здесь была женщина с расстройством множественной личности.
Другие пациенты пытаются избавиться от последствий серьезных сексуальных травм, являются жертвами растления. Некоторые склонны к селфхарму или страдают от расстройства пищевого поведения, кто-то живет с сексуальной или любовной зависимостью. Часть пациентов каждый день думают о самоубийстве.
Одной женщине, Кэрол, пятьдесят и весь ее сексуальный опыт сводится к трем пережитым изнасилованиям. Мой друг Марк, начиная с десяти лет, занимался сексом со своим старшим братом. По сути, большинство пациентов – чрезвычайно ранимые люди. И поэтому в центре придумали около пяти миллионов различных правил, призванных уберечь всех и вся.
Самое важное: нам не разрешается ни к кому прикасаться, даже если речь идет об обычном рукопожатии. Когда нам хочется обнять кого-то, потому что он уезжает или что-то типа того, требуется сперва позвать помощника наставника, чтобы он, гм, признал сделку законной. Нам не разрешается хранить в своих комнатах какие-либо острые предметы. Не разрешается смотреть фильмы с рейтингом R. Не разрешается есть мороженое, печенье или сахарные хлопья – из-за тех самых людей с расстройством пищевого поведения. Спортом заниматься тоже можно лишь с разрешения помощника наставника.
Все должно быть под контролем. К нам относятся, как к малым детям.
А если я буду нарушать правила, то мне продлят срок пребывания здесь или (что еще хуже) сошлют в какое-нибудь милитаризированное учреждение.
Потому что, как я уже говорил, у меня сейчас ни цента за душой нет. В финансовом плане я полностью зависим от семьи, только на их помощь могу надеяться, когда выпишусь отсюда.
Проблема в том, что мой отец свято верит во всю ту хуйню, которую говорят в реабилитационных клиниках, и согласится буквально с любыми рекомендациями моего наставника. Он меня еще лет на десять бросит гнить здесь, если наставница скажет, что это пойдет мне на пользу.
Так что, я должен быть пай-мальчиком.
Должен соблюдать все их чертовы правила (или по крайней мере не попадаться, если буду их нарушать).
Должен говорить им именно то, что они хотят услышать, чтобы они смогли в свою очередь отчитаться о том, как «замечательно» продвигается мое лечение в этом дебильном центре.
Черт, да я успел побывать в стольких реабилитационных центрах, что ложь про «связь с высшими силами» и ту невероятную пользу, которую я якобы получаю в ходе работы по программе «12 шагов», у меня уже в крови.
Они хотят услышать, что я пережил духовное пробуждение, так что я говорю про духовное пробуждение. Они хотят, чтобы я «глубоко и бесстрашно исследовал себя с нравственной точки зрения» (это шаг четвертый), чтобы получить возможность изменить свою жизнь, так что я рассказываю им, какое мощное влияние на меня оказывают заветы программы, хотя на самом деле ничерта подобного не чувствую и никогда не чувствовал.
Они не в состоянии предложить никаких иных способов решений проблемы. Если программа «12 шагов» для тебя неэффективна, они просто отказываются это признать.
Поэтому я говорю им, что нашел Бога. Говорю, что «шаги» мне помогают. И еще скажу, что решил расстаться с Зельдой.
Они проглотят ложь и не подавятся.
Психологи. Мои новые друзья. Все.
Хотя на самом деле, как я уже говорил, Зельда сама перестала мне звонить.
Но я заставлю окружающих поверить, что это было мое решение.
Тем самым, я докажу им как сильно изменился, каким здоровеньким стал.
Итак, я направляюсь в нашу зону для курения, поплотнее кутаясь в одолженные толстовку и куртку, защищаясь от сильных порывов ветра из пустыни. Единственные мои штаны – это узкие брюки-клеш, доставшиеся от почти-что-бывшей подружки.
Лишь добравшись до Аризоны, я обнаружил, что сумка забита нарядами Зельды. Не стоило, пожалуй, доверять ей сборы.
Как бы то ни было, когда я добираюсь до зоны курения, то вижу там только Джонатана. Совсем забыл, что очередное групповое занятие начнется буквально через пару минут.
С Джонатаном мы успели неплохо сдружиться. Он музыкант, ему уже за сорок и у него необычное лицо (тут дело в том, что он попал в автомобильную аварию, когда был подростком и родители вынудили его сделать целую уйму пластических операций, убеждая, что это совершенно необходимо, хотя на самом деле им просто не нравилось как он выглядел). Достигнув совершеннолетия, Джонатан серьезно подсел на кокаин и стал алкоголиком. Но сейчас он «чист».
Черт, да для этого реабилитационного центра он стал лучшей рекламой, парнем с плакатов.
Меня он почему-то воспринимает, как какого-то милого питомца, убежден, что может меня спасти (что бы под этим не подразумевалось).
Так вот, Джонатан здесь, в курительной зоне, сидит, скрестив ноги на той грязной рухляди, в которой раньше можно было опознать белый пластиковый стул.
Он одаривает меня широкой улыбкой. В его темных очках далекий свет солнца отражается таким образом, что кажется будто по их стеклам во все стороны растекаются черные чернила.
– Привет, братишка! – говорит он. Его техасский акцент звучит как самопародия. – Придешь на занятия, а?
Я киваю.
– Конечно.
Он протягивает мне сигарету еще до того, как я прошу об этом (что собирался сделать). Практически все знают, что я на мели.
– Спасибо, чувак, – говорю я, поджигая безфильтровую сигарету «Camel», крепкую как черт знает что.
Делаю пару затяжек, всматриваясь в чистое, холодное небо.
– Джонатан, – начинаю я, прочистив горло, – хочу сказать, что очень много думал о твоих словах. Ну, про ситуацию с моей подружкой.
Он перебивает меня, прежде чем я успеваю закончить, вскидывает руки, словно я какая-то собака, которой командуют: «Место».
– Эй-эй, а ну-ка перестань, – говорит он, мучительно растягивая каждое слово. – Решать тебе и только тебе. И что бы ты ни выбрал, я о тебе хуже думать не буду. Обещаю.
Я ковыряю носком старой кроссовки «Jack Purcell» красную сухую землю, поднимая при этом облако пыли и смотрю, как это облачко медленно дрейфует вверх, ненадолго зависая в воздухе. Ветер пока стих.
Свободной рукой я нервно почесываю ухо.
– Ну, – говорю я, слегка заикаясь, – решение я как раз принял. Положу всему этому конец. Если мы с Зельдой останемся вместе, то без срывов точно не обойдется. Теперь я это понимаю. К тому же, думаю, теперь я действительно осознал, что из себя представляли наши отношения. В смысле, ты был прав, мы точно просто использовали друг друга. По правде говоря, я сомневаюсь, что она способна кого-то любить. Знаешь… у меня такое чувство… как будто любить Зельду – это все равно, что любить черную дыру. Я так больше не могу. Пора с этим завязывать.
Я медленно протяжно вздыхаю.
Блять.
Блядское блядство.
Джонатан поднимается со стула. Снимает темные очки. Я замечаю, как его зрачки сужаются, спасаясь от тусклого утреннего света.
Джонатан двигает головой вверх-вниз, вверх-вниз
– Начало положено, верно? Ну, братишка, я тобой очень горжусь, правда.
Взгляд его светло-голубых, почти прозрачных, глаз устремлен на меня и я не могу отвернуться.
– Чувак, – говорит он, – я отлично понимаю, как тяжело может быть отказаться от подобных нездоровых отношений. Черт, да мы с моей бывшей женой по-прежнему страдаем той же хуйней, что и десять лет назад. Друг мой, тебе чертовски повезло, что ты уже в двадцать три года учишься справляться с этим дерьмом.
Прежде чем я успеваю понять, что происходит, он обнимает меня, полностью забив на их политику «никаких прикосновений». Я обнимаю его в ответ, шалея от запаха помадки (или что он там использует, чтобы столь тщательно «зализывать» волосы).
– Это твой шанс, Ник, надеюсь, ты и сам это понимаешь. Я видел, как ты поначалу противился лечению здесь. Злился на всех и вся. Блин, я тебя вовсе не виню за это. Год назад я и сам вел себя точно так же. Не знаю, может, именно поэтому я и решил, что буду за тобой приглядывать. Мне уже почти пятьдесят. Я всю жизнь бегал от себя самого. Столько времени зря потратил. Но вот что я тебе скажу, стоя тут, в этом Богом забытом месте, в этот самый момент, когда тебе двадцать три, а мне сорок девять: местные врачи знают, что делают. Ты начнешь понемногу раскрываться, будешь следовать их рекомендациям и не только навсегда завяжешь с наркотиками, но и обретешь любовь и самоуважение, чего был лишен раньше.
Он берет свой окурок, затягивается напоследок и говорит:
– Черт возьми, хотел бы я, чтобы у меня в твои годы появилась такая возможность!
А потом, затушив сигарету и вновь надев темные очки, добавляет:
– Уж постарайся ее не проебать. Или я тебя сам прибью.
Он смеется над своими словами и я тоже смеюсь, чисто из вежливости.
– Расслабься, малыш, проповедь окончена. Пошли к остальным?
Он начинает спускаться с холма, но не успевает сделать и пары шагов, как я окликаю его.
– Слушай, Джонатан.
Он поворачивается ко мне и вновь снимает очки, видимо, желая продемонстрировать, что действительно внимательно меня слушает.
