Текст книги "Все мы падаем (ЛП)"

Автор книги: Ник Шефф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

– Эм, я… ну… спасибо тебе. Я хочу измениться. Правда. И… ну, я верю, что именно здесь смогу это сделать.

Он кивает, улыбается мне, не разжимая губ.

– Все верно, братик. Я бы тебя обманывать не стал.

И снова отворачивается.

– Идем, – бросает он через плечо. – После ужина я могу гитары принести, если хочешь. Нам есть что отпраздновать.

Я иду вслед за ним, внезапно почувствовав, что нахожусь в полной безопасности, словно снова младенцем стал и меня туго запеленали.

Мы доходим до одного из переделанных трейлеров и Джонатан придерживает дверь, пропуская меня вперед. Конечно, мы опоздали, но не критично. Тем не менее, я уверен, что кто-нибудь не преминет сделать мне замечание, поэтому стараюсь побыстрее пройти в заднюю часть помещения и занять свободное место там.

Со одной стороны рядом со мной Ричард, жирный чудик, у которого на голове вечно одна из этих дурацких бретонских кепок. Он наклоняется ко мне и шепчет на ухо:

– Ты опоздал.

Тихонько смеется и слегка толкает меня локтем.

– Зацени новую девчонку, – говорит он, покачивая своей круглой головой, – уверен, что она в твоем вкусе.

Я велю ему заткнуться, но все же оглядываюсь по сторонам.

В желудке вновь натягивается скрученный канат.

Уверен, что этой девушке примерно столько же лет, сколько мне. У нее длинные прямые черные волосы и кошачий разрез глаз. Бледная-бледная кожа. Предплечья покрыты толстым слоем рубцов от порезов.

Блять.

Я откидываюсь на стуле.

Догадываюсь, что будет дальше.

Выдыхаю.

Она представляется группе как Сью Эллен.

Акцент выдает в ней южанку.

Я вглядываюсь в ее лицо: расстроенная, застенчивая, волнуется.

Ее темные глаза встречаются с моими.

Блять.

Глава третья

Моя наставница, Мелани, хрен знает по какой причине назначила встречу на полвосьмого утра.

Должен сказать, я более чем уверен, что влип в неприятности. В смысле, обычно именно поэтому меня и вызывают наставники, чтобы поговорить с глазу на глаз.

Полагаю, Мелани считает, что я не отношусь к этому месту с должным уважением. Она, жирная, словно Зефирный Человек Стея Пафта, восседает в своем охренительно дорогом офисном кресле в личном кабинете, улыбается, и с невозмутимостью истинного социопата придумывает все новые виды наказаний для меня, отлично зная, на какие рычаги надо давить, чтобы получилось выебать меня пожестче.

Был период, когда мне запрещалось разговаривать с женщинами. Это правило распространялось даже на телефонные звонки, я со своей родной мамой и то не мог поговорить. Нельзя было делать заметки в блокноте, играть на той гитаре, что валяется в общей гостиной и читать в своем домике. Наставница уверяла, что все вышеперечисленное отвлекает меня от борьбы с реальными проблемами.

И, само собой, этим дело не ограничилось. Как я уже говорил, некоторое время назад я начал писать книгу для одного из нью-йорских издательств и успел закончить половину до того, как сорвался, обезумел из-за наркоты и полностью утратил контроль над собой.

Будучи в абсолютно невменяемом состоянии, я звонил своему агенту и редактору, выпрашивал у них деньги и нес полную околесицу. Честно говоря, я думал, что проебал свой шанс. В смысле, я поверить не мог, что они согласятся подождать, пока я разгребу все это дерьмо. Но они остаются на связи (в смысле, с того момента, как я лег в больницу на детоксикацию), они звонят мне и пишут емейлы, оказывают поддержку, говорят, что будут ждать столько, сколько потребуется, пока я лечусь.

Слава Богу, черт возьми.

Только мысли о том, что мне нужно вернуться к написанию книги, закончить ее и опубликовать, сейчас и удерживают меня на плаву. То есть, я же с семи лет мечтал, что однажды мою книгу издадут. Тот факт, что мне удалось приблизиться к воплощению мечты, кажется настоящим чудом.

Но Мелани уверена, что я не смогу поправиться, если буду думать о написании книги. Она говорит, что из-за нее я воспринимаю себя скорее книжным персонажем, а не реальным человеком. Говорит, что я и книгу-то хочу написать только ради того, чтобы произвести впечатление на других людей. А еще утверждает, что я просто прикрываюсь книгой, не желая сталкиваться с тем, что «происходит на самом деле».

Господи.

Ее слова чуть не довели меня до слез.

– Ник, – произнесла она, широко (фальшиво) улыбнувшись, – твоя книга – просто фантазия. Ты же знаешь, что на свете полно людей, воображающих себя писателями?

 Мои плечи поднялись и снова поникли. Я закатил глаза.

– Нет, не знаю, – ответил я. – И готов поклясться, что вы сами не разбираетесь в том, о чем сейчас рассуждаете.

Все ее поросячье лицо сморщилось, мясистые круглые щеки покраснели, зрачки в глазах цвета грязи заметались туда-сюда.

– Н-нет, не разбираюсь. Но с уверенностью могу сказать, что настоящих писателей на свете мало. Тот факт, что ты по-прежнему цепляешься за свою мечту о славе, только лишний раз доказывает мне до чего ты самовлюбленный. Ты все еще мнишь себя особенным. Думаешь, что лучше всех остальных. Считаешь, что слишком хорош для этого центра, для «двенадцати шагов», слишком хорош для Бога. Что же, я уже долго работаю здесь и за это время успела повстречать массу самых разных людей. Могу прямо сейчас сказать тебе, Ник, ты – посредственность. Так что, тебе пора перестать думать о том, чем ты займешься, когда (или если) уедешь отсюда и сосредоточиться на процессе лечения. Нужно относиться ко всему, чем мы здесь занимаемся, очень, очень серьезно. В противном случае, у тебя вообще не будет никакого будущего, о котором можно было бы размышлять.

 Она замолчала и сделала несколько глубоких вдохов, как будто совсем выбилась из сил или типа того.

Я скрестил ноги, потом поставил обе на пол и вновь скрестил.

Мой голос дрожал. Пришлось стиснуть зубы.

– Нет, все верно, я понимаю, что вы имеете в виду… И, эм, да, я согласен, что являюсь посредственностью. Даже хуже, чем посредственность. Я настоящее ходячее недоразумение и вечно во всем лажаю. Но творчество, ну, творчество всегда оставалось тем единственным, что у меня получалось хорошо, понимаете? Это правда мой единственный шанс. Если отказаться от этого, то моя песенка спета, я навечно останусь безработным. Так что, я должен продолжать заниматься писательством. Даже если ничего не получится, я по крайней мере буду знать, что попытался. Ничего другого мне не остается.

Мелани засмеялась. Смеялась прямо мне в лицо.

– «Двенадцать шагов» – вот твой единственный шанс, – сказала она с внезапным жутким ледяным спокойствием. – Не о чем больше говорить и не на что надеяться. Либо ты примешь это как данность и продолжишь жить, либо отвергнешь и погибнешь. Выбор за тобой. А пока что тебе запрещается писать свою книгу или какие-либо другие заметки. Тебе запрещается обсуждать книгу с кем-либо. Ни со мной, ни с другими клиентами, ни с людьми, которым ты звонишь по телефону – ни с кем. Если до меня дойдут слухи, что ты продолжаешь заниматься графоманией, то мы немедленно организуем тебе встречу с Линдой, директором центра, после которой, скорее всего, будем вынуждены перевести тебя в вышестоящее учреждение строгого режима, где за тобой будут следить куда тщательнее, чем тут. Все ясно?

 Я не сразу нашелся с ответом.

Ну, а что тут, блять, скажешь?

Она победила. Втоптала меня в грязь.

Такой была наша последняя встреча. Теперь вы понимаете почему я сильно разволновался из-за нового предстоящего визита к ней.

Уверен, что кто-то ей на меня настучал и именно поэтому она вытащила меня из постели в сраную рань.

Видите ли, помимо Мелани здесь есть еще примерно пятьдесят так называемых ассистентов наставников, которые постоянно снуют туда-сюда, словно вши на голове. Мне все еще кажется, что их работа сводится к тому, что шпионить за нами (в частности, за мной) и докладывать начальству о каждом нашем проступке. И, блин, каким-то образом им удается замечать буквально все. По крайней мере, все, что касается меня.

Другие люди могут ходить, держась за ручки, и флиртовать напропалую, но стоит мне только взглянуть на девушку, как Мелани тотчас узнает об этом. Клянусь, это правда. Каждый раз одно и то же.

И ей прекрасно известно, что я ничерта не могу с этим сделать.

Как я уже говорил, у меня совсем нет денег, никто мне не поможет. Если меня выпнут отсюда, то я окажусь на улице. На улицах сраного города Феникс в Аризоне. Будь это Сан-Франциско или ЛА, то у меня оставался бы какой-то шанс выжить. Но здесь? Челы, я даже не в курсе, где здесь ближайший магазин.

Не говоря уже о том, что чем дольше меня тут продержат, тем больше денег родители вбухают в это проклятое место. Восхитительный расклад, серьезно. Я имею в виду, что сейчас мои родители настолько отчаялись, что готовы плясать под дудку Мелани. Она им заменяет Бога, в которого (в этом я уверен) никто из них на самом деле не верит.

Если же я начну возражать, то они решат, что я сопротивляюсь лечению, потому что втайне мечтаю о наркотиках. Если я попытаюсь объяснить, что тут нихуя на самом деле не лечат, персонал центра меня мигом заткнет, все сказанное спишут на «бред наркомана». Можно подумать, что из-за своей зависимости я лишился критического мышления и больше не способен на адекватный анализ ситуации.

Возможно, когда я был под кайфом, то действительно не различал глюки и реальность, то сейчас-то я «чист» и со всей уверенностью заявляю, что к этому центру отлично подходит фраза «а король-то голый». Абсолютно голый.

Зато врать я умею мастерски. Жду-не дождусь, чтобы посмотреть, какое выражение появится на жирном, безмятежном, туповатом лице Мелани, когда я скажу ей, что расстался с девушкой. Всего себя, как выразился Джонатан, отныне готов посвятить тяжелой работе, направленной на мое излечение.

Глава четвертая

Ну вот я и проснулся, ага? Даже раньше, чем прикроватный будильник начал трезвонить.

Некоторое время я просто лежу в постели, до подбородка натянув на себя толстое стеганое одеяло и пялюсь в чертов потолок, похожий на детали конструктора Lincoln Logs. Комнату затапливает серый, тусклый утренний свет.

Я поворачиваюсь на бок. Закрываю глаза. Снова их открываю. Пытаюсь заткнуть голоса в голове. Мной завладевает это чувство… даже не знаю.

Безнадежности, наверное.

Пока мой взгляд не сфокусирован, мозг проецирует на сетчатку глаз сцены суицида.

Кровь превращается в яд… бензин… огонь повсюду.

К моему виску прижат пистолетный ствол. Тяжелый, прохладный, осязаемый. Мой палец нажимает на курок, руку отбрасывает назад. Шум в ушах такой громкий, что барабанные перепонки лопаются.

В голову, за ухом, вонзается кухонный нож, разрезая жизненно важные артерии.

Вокруг шеи у меня обмотан собачий ошейник и поводок, другой конец поводка привязан к тяжелой деревянной балке под потолком.

Я выталкиваю из-под себя стул, чувствую тяжесть собственного тела, ощущаю как металлическая пряжка ошейника врезается в горло.

Спазмы в легких, конвульсивно дергающиеся ноги, судороги в животе.

Сексуальное возбуждение. Непроизвольное мочеиспускание.

Но, честно говоря, если я соберусь это сделать, то есть, на полном серьезе буду планировать, то выберу самый легкий способ, единственный возможный способ: вкачу себе такую огромную дозу героина, что рука устанет давить на поршень шприца.

Никакой боли.

Чистое блаженство.

Самая последняя доза.

Я пересказывал Мелани эти идеи, поскольку фантазии о смерти вообще-то выбивают меня из колеи. Она ответила, что для таких мыслей есть специальный термин, так что я и тут не уникален.

Суицидальные мысли.

Уверен, что они именно так и именуются.

Еще она сказала мне, что самоубийство было бы необратимым решением временной проблемы.

Но дело в том, что проблемы не кажутся мне временными.

В смысле, а из-за чего, как вы думаете, я начал употреблять наркотики?

Мне было двенадцать лет. Брат моего друга принес нам немного травы, всего-то одну дозу.

Мы спустились к ручью, протекающему возле дома его родителей. Пробрались сквозь лесную чащу, где грязь и ветки плюща тянулись к нашим ногам словно тысячи цепких пальцев.

Запах.

Гнилостный, сырой, сладкий.

Мы жались друг к другу, боясь, что нас заметят копы или родители или кто-то из друзей родителей.

Косяк перешел ко мне.

Я затянулся и замер, стараясь удержать дым в своих легких как можно дольше… ощутил как наркотик проникает мне в мозг, плетет там паутину из пыльцы феи-крестной и сладкой ваты.

Я почувствовал себя (чего раньше никогда не случалось) невинным ребенком, открытым, взирающим на мир с радостным удивлением.

Мне вдруг разрешили делать все, что угодно, вести себя так, как я захочу.

Я был под кайфом.

Этого и добивался.

Но главным было другое: травка подарила мне ощущение свободы.

Меня больше ничего не тревожило.

Не нужно было пытаться помирить родителей.

Не нужно было спасать маму от жестокого мужа.

Не нужно было волноваться из-за того, что отец любит свою новую жену и детей больше, чем меня.

И ничего на свете, никто на свете, не мог меня задеть.

Мгновенное облегчение.

Цена: всего-то двадцать баксов за грамм.

Но к сожалению никто не рассказал мне, что из-за постоянного употребления со временем разовьется привыкание.

Учась в старших классах, я курил целыми днями напролет, начинал с утра и не расставался с косяками до поздней ночи, но травка на меня больше не действовала.

Мне с трудом удавалось словить хоть какой-то кайф.

Чувство облегчения испарилось.

Мне снова стало больно жить.

Требовалось нечто другое, что-то, что спасло бы меня от страданий.

А потом я подсел на тяжелые наркотики. По сравнению с ними, ребята, травка все равно, что детский аспирин.

И я рухнул на дно.

«Вниз, вниз, вниз.

Усни в постели дьявола».

Выражаясь словами Тома Уэйтса.

Но знаете, теперь, спустя столько лет, на меня даже тяжелые наркотики особого влияния не оказывают. Это-то больше всего и пугает. Потому что если я не смогу найти никакого другого способа примириться с самим собой, то тогда да, похоже, что придется покончить жизнь самоубийством.

Не самый плохой вариант, на самом деле.

Скоро до него дойду.

Но, наверное, я смогу продержаться хотя бы еще один день.

Они же именно это всем здесь в головы вбивают, верно?

Каждый день важен.

Даже каждая чертова секунда важна.

Утро вторника. Шесть часов, пятьдесят пять минут, хрен-знает-сколько секунд.

Мне просто нужно вылезти из кровати.

Это я и делаю.

Ну, то есть, я сажусь, а простыня и одеяло сползают до талии.

Сосед по комнате, Дэвид, чья кровать стоит прямо напротив моей, видимо, ушел в спортзал или куда-то еще, потому что в постели его нет.

Мудак, он, наверное, выключил обогреватель, потому что я точно помню как вставал посреди ночи и включал его, а сейчас в комнате опять холодрыга.

Вот же черт.

Мне с трудом удается натянуть на себя одежду, так сильно я дрожу.

К тому же, как я уже говорил, брюки у меня всего одни, узкие дурацкие брючки доставшиеся от почти-что-бывшей-подружки вместе с другой ее одеждой.

Втискиваться в них довольно сложно, хотя, учитывая то, что за последние шесть месяцев я сбросил примерно семь кг., это не такая уж серьезная проблема.

Клянусь, мое тело пожирало само себя, понемногу, день за днем. Когда я был «чист», ребята, то доводил себя до изнеможения различными упражнениями. Каждый день. Тренировался для забегов и триатлона, гонял, как одержимый, на велосипеде, плавал, бегал. Я был сильным, реально сильным.

Но если посмотреть на меня сейчас, то поверить в это невозможно.

Я даже на тот холм, где у нас зона для курения находится, не могу взобраться без мысли, что сейчас блевать начну. Я слабый, бледный, болезненный.

Все руки в шрамах. Кожа трескается. Острые кости выпирают тут и там, на бедрах, на плечах. Каждый позвонок на спине виден.

Но зато я без особого труда могу влезть в хреновы джинсы.

Ура-ура.

Помимо этих брюк, почти вся одежда, которую я привез с собой, на самом деле является собственностью Зельды. Или ее знаменитого бывшего мужа. Или была куплена Зельдой для меня.

Футболка с длинными рукавами в которой я спал. Обрамленный бахромой пиджак, похожий на старый коврик. Нил Янг мог бы сняться в этом пиджаке для обложки одного из своих первых альбомов. Кеды Rod Laver от Адидас, которые Зельда мне купила, потому что ненавидела мою старую обувь. Вязаная шапка, связанная ее кузеном, которую она мне подарила. А на безымянном пальце левой руки красуется большое серебряное кольцо из ее шкатулки с украшениями – символ нашей помолвки.

Я вставляю в плеер поцарапанный CD-диск и засовываю наушники в уши.

Диск тоже ее.

Название композиции написано от руки, черным фломастером от Sharpie, ее неразборчивым угловатым почерком. Некоторые буквы стерлись. «If I Could Only Remember My Name». Дэвид Кросби.

Я нажимаю «play» и выхожу навстречу холодному безмолвному утру.

Дыхание перехватывает от холода.

Я поплотнее закутываюсь в легкую куртку.

Выпью кофе, выкурю сигарету, может, успею перехватить несколько тостов с джемом.

Встречусь с Мелани, скажу ей, что все кончено и я готов двигаться дальше.

Тупая корова.

Она будет безумно горда, запишет в личные заслуги удивительные перемены, произошедшие со мной. Посчитает, что это результат ее глубинного понимания человеческой натуры… ее прекрасных навыков на ниве наставничества… ее умения разбираться в хитросплетениях человеческой психологии… Ее изумительности… Похуй.

Плевать.

Пусть любуется собой сколько влезет.

Мне нужно двигаться дальше.

Других вариантов нет.

Музыка гремит в ушах.

Теперь играет песня «Music Is Love».

Я иду к центральному зданию.

Огонь в камине пылает вовсю, свет мерцает, на стульях и столах беснуются тени.

Я опускаю голову. Наливаю слабенький растворимый кофе Folgers в фарфоровую чашку, добавляю немного ванильных сливок, размешиваю.

Беру упаковку хлеба с корицей, кладу пару ломтиков в тостер, и направляюсь к боковой двери, намереваясь покурить. Во время своей последней поездки в город Джонатан курил мне пачку сигарет (моей любимой марки), что было супер-мило с его стороны.

Толкаю тяжелую деревянную дверь.

Но тут за моей спиной раздается:

– Эй.

Я оборачиваюсь.

Местные специалисты считают, что ненависть к себе тоже является формой нарциссизма и, видимо, Мелани не зря считает меня нарциссом, потому что услышав «эй» я тут же решаю, что человек обращается ко мне.

Поразительно, но в этот раз предположение оказывается верным.

Новая девушка (Сью Эллен, кажется?) сидит прямо у камина, читая раздел «Искусство и отдых» в New York Times (ну да, что же еще ей читать).

На голове у нее эти модные очки в стиле ар-деко, похожие на кошачьи глаза, и полосатая шерстяная шапочка. Темные волосы всклокочены. Она выгибает свою длинную изящную шею, глядя на меня.

Я сдуру указываю на себя пальцем.

– Это ты мне?

Она смеется.

– Да, тебе. Откуда ты? Твое лицо кажется мне знакомым.

С меня мигом слетает сонливость.

– Ну, вроде как из ЛА. Но рос я в Сан-Франциско. А ты?

Она наклоняет голову.

– Чарльстон, Южная Каролина. Но я бывала в Сан-Франциско. Как тебя зовут?

Я представляюсь,  но она все еще не может понять откуда меня знает.

– Хм, странно, могу поклясться, что я тебя где-то видела.

– Ну, – говорю я, – моя мама с Юга. Но я там никогда не был. Боюсь, что меня сразу линчуют или типа того.

Она внезапно выпрямляется.

– Не все жители Юга – консервативные фанатики, знаешь ли. Довольно иронично, что у большинства либералов с Севера, которых я встречала, головы забиты тупыми стереотипами насчет южан, но они все равно уверены, что это мы  свои предрассудки распространяем на весь остальной мир.

Я чешу в затылке, некоторое время просто изучая ее, глядя как взволнованно трепещут ее ресницы и думая о том, что она и правда очень красивая.

У нее изящные черты лица: выступающие скулы и пухлые розовые губы. Она прячет лицо за волосами, совсем как я. Кожа у нее мертвенно-бледная. Длинные, тонкие руки постоянно в движении. Ногти обкусаны, ладони исцарапаны и кровоточат.

Я перевожу взгляд на стену, покрытую желтой краской.

– Хорошо-хорошо, – отвечаю я ей, – справедливое замечание. И все равно сейчас еще слишком рано для таких разговоров. Мне нужно покурить.

Закрыв газету, она внезапно вскакивает на ноги.

– Я с тобой. Кстати, ты классно одеваешься. Давно хотела это сказать.

Я толкаю дверь и придерживаю ее, пропуская Сью Эллен вперед.

Успеваю вдохнуть ее запах. По телу прокатывается волна возбуждения.

Я закрываю глаза и открываю их вновь.

Внезапно меня разбирает смех.

До чего же это нелепо, все повторяется по кругу, снова и снова.

Сью Эллен прижимается ко мне.

– Над чем смеешься?

Я отвечаю:

– Просто так.

Глава пятая

Мелани вовсе не радуется моему приходу. Она пристальнейше смотрит мне в глаза, а я отвожу взгляд и бормочу глупости типа:

– Гм, простите за опоздание.

Издав какой-то кряхтящий звук, она втискивает свое массивное тело в дешевое офисное кресло. Полагаю, было бы преувеличением сказать, что она страдает от ожирения, но она действительно толстая и продолжает полнеть. Кроме того, она носит эти смехотворные обтягивающие наряды (мини-футболки, штаны с низкой талией, которые наверняка перекрывают циркуляцию крови в организме и босоножки на высоких каблуках, из-за которых вены на ее ногах только сильнее выпирают, вместе с жиром).

Не то, чтобы я хотел ее осуждать. Я просто злюсь, потому что она вечно третирует меня разговорами о питании и весе. Во время нашей последней встрече она заявила, что я всеми силами стараюсь остаться худым, потому что боюсь взросления и не хочу жить в теле взрослого мужчины.

Она даже заставляет меня показывать ассистентам в столовой свою тарелку после обедов и ужинов, чтобы они удостоверились, что я съел все до последней крошки.

 Хуйня же полнейшая.

Я сажусь и сразу же скрещиваю ноги, но потом снова выпрямляюсь. Сгибаю правую руку и хватаю самого себя за левое плечо. Я чувствую, что Мелани смотрит на меня, но все еще избегаю зрительного контакта с ней.

– Слушайте, – делаю я еще одну попытку начать разговор, – я правда раскаиваюсь. Новенькая сама со мной заговорила в курилке, и я подумал, что не стоит ее сразу отшивать. В смысле, она решила мне о своих проблемах рассказать, я не хотел, чтобы она подумала будто мне насрать.

Подняв взгляд, я понимаю, что Мелани определенно не собирается наградить меня улыбкой. Она медленно качает головой, так что свет солнца освещает поры на ее щеках и становится заметен покрывающий их легкий пушок.

Я невольно задаюсь вопросом, бреется ли она.

– Ник, – произносит она, одарив меня устрашающим взглядом, – у меня создается впечатление, что ты вновь пытаешься вступить в созависимые отношения, вместо того, чтобы сосредоточиться на процессе лечения. Игнорируя собственные нужды, ты опять готов пожертвовать душевным покоем, лишь бы не пришлось расстраивать другого человека, человека, которого ты едва знаешь. И, разумеется, это девушка. Не видишь закономерности?

Я медленно киваю, полагая, что именно этого она от меня сейчас ждет.

– Я считаю, – продолжает она, – что ты занимаешься этим всю свою жизнь. Вспомни, как развивались твои отношения с биологической матерью, а потом и с Зельдой. Долго ли ты еще собираешься жертвовать всем ради других, пока у тебя самого ничего не останется? Я и саму твою жизнь имею в виду, Ник, не будем преуменьшать масштабы проблемы. Очевидно, что ты абсолютно себя не ценишь, раз позволяешь себе опаздывать на встречи со мной, от которых, между прочим, зависит твое здоровье.

Очень хочется закатить глаза.

В заключение она говорит мне, что я никогда не забывал принять очередную дозу наркотиков, а вот на встречи с ней смею опаздываю.

 У меня уже шею сводит от бесконечных кивков.

– Вы правы, – говорю я с запинкой. – Это безумие какое-то. Я раньше никогда об этом не думал. Как же странно, что ты можешь повторять одни и те же ошибки, даже не замечая этого. В смысле, даже не осознавая, что используешь прежние деструктивные схемы поведения.

Она выставляет руку вперед, призывая меня к молчанию, так что я затыкаюсь.

– Ник, ты пытаешься сказать, что это я руководствуюсь одними и теми же деструктивными схемами поведения?

Я не совсем понимаю, к чему она клонит, так что просто склоняю голову набок, как собака, внимательно прислушивающаяся к словам человека.

– Ник, ты сказал «ты можешь повторять». Но ты говорил не обо мне, не так ли? Ты имел в виду себя. Именно поэтому мы и настаиваем, чтобы клиенты использовали слово «я», когда делают подобные заявления. Каждый из нас должен в полной мере осознавать, что говорит только за себя, понимаешь?

Я вновь машинально киваю головой.

– Ага, – говорю я, – вы правы. Это я продолжаю совершать одни и те же ошибки снова и снова. Но я хочу измениться. Правда. И я пытаюсь это сделать. Делаю первые шаги в нужном направлении. Я знаю, с чего должен начать.

Я громко сглатываю, задыхаясь из-за невидимого ничего. К глазам подступают горячие слезы. Такого в моем плане не было. Я же просто собираюсь соврать Мелани, чтобы она вернула мне кое-какие привилегии.

Но когда я пытаюсь продолжить говорить, то мой голос ломается на первом же слоге.

Комната расплывается перед глазами. Я инстинктивно пытаюсь сделаться как можно меньше. Скрещиваю руки, обнимая себя за плечи, дрожу.

– Мне нужно – совладать с голосом удается, но кажется, что звучит он откуда-то издалека – расстаться с Зельдой.

По лицу текут слезы, нижняя губа дрожит, я раскачиваюсь в кресле взад-вперед, свожу колени, наступаю одной ногой на другую.

– У меня нет выбора, – слышу я собственный голос. – У нас нет ни единого шанса. Я должен отпустить ее. Должен. Вы все мне это говорили, а я все равно на что-то надеялся. Отказывался посмотреть правде в глаза. Но теперь, черт, теперь я не могу вернуться к прежним иллюзиям. Она – отрава для меня. Блять, ради нее я от всего отказался. Но этого оказалось недостаточно и всегда будет недостаточно, поэтому я должен порвать с ней прежде, чем снова сорвусь. Должен, блять, должен. У нас ничего не осталось, абсолютно ничего. Она ураган, она черная дыра. Я это вижу, черт, отлично вижу. И я знаю, что между нами все кончено. Но, Господи…

Мой голос снова срывается и теперь я уже не плачу, а рыдаю. Из носа текут сопли, желудок сводит судорогой.

– Мне так страшно. – Я говорю чистую правду. – Я в полном ужасе. Ведь я люблю ее. Безумно люблю. И сколько бы я не пытался перестать любить ее, ничего не выходило, я просто не в состоянии выкинуть ее из сердца. Я знаю, что никогда не найду человека, способного сравниться с ней. Никогда и никого не полюблю так же сильно, как ее. И еще я знаю, что никогда не перестану мечтать о ней. Каждый день, каждую ночь. Я должен продолжать жить с этим грузом, понимая, что она больше не будет моей. Должен. Но мне очень страшно.

Я закрываю лицо руками. Плакать больно, рыдания душат. Приходится бороться за каждый вдох. Глаза у меня зажмурены. Я забираюсь в кресло с ногами, съеживаюсь в комок.

– Эй! – кричит мне Мелани и дважды хлопает в ладоши. – Ник, зачем ты прячешься?

Я дышу, дышу, дышу, дышу, дышу.

– Ник, – повторяет она, наклоняясь вперед, упершись локтями в свои желеообразные колени. – Ник, послушай меня. Мне нужно, чтобы ты выпрямился. Окей? Выпрямись сейчас же.

Я пытаюсь сделать как она велит.

– Окей, славно. А теперь я хочу, чтобы ты опустил обе ноги на пол. Отлично. Почувствуй ковер под ногами. Я хочу, чтобы ты вновь обрел душевное равновесие. Когда у тебя начинается приступ паники, вот как сейчас, то ты своими действиями только ухудшаешь ситуацию. Паника – это план бегства, способ, который люди используют, чтобы уклониться от проживания настоящих эмоций. Паникуя, ты доводишь себя до такой степени неадекватности, что переживаешь уже не из-за реальных проблем, а из-за самого приступа паники. Понимаешь? Если все время бежать от своих чувств, то никогда не научишься справляться с ними. В данный момент ты напуган. И расстроен тоже, но, в основном, напуган. Поэтому я хочу, чтобы ты сейчас мысленно обследовал свое тело. Попытайся понять, где именно скрывается твой страх. В голове? В животе? В ногах? А потом прими страх. Исследуй его. Попытайся отыскать его истоки. Ник, поверь мне, боязнь страха всегда хуже, чем сам страх. Потому что, когда ты примиряешься со страхом, становишься с ним единым целым, то он утрачивает свою силу. И в конце концов исчезает полностью. После чего ты обретаешь свободу. Но Ник, если ты продолжишь убегать, то никогда не совладаешь со своими чувствами. Старые страхи и душевные травмы будут преследовать тебя до конца жизни. Ты меня понимаешь?

Я отвечаю, что да, вытирая нос рукавом. Я больше не плачу. Глаза опухли, в горле саднит.

– Отлично, – она резко выпрямляется, из-за чего ее спина хрустит. – Послушай, мне нужно обсудить с тобой еще кое-какие вопросы. Но сперва я хочу сказать тебе две вещи. Первое: поверь мне, ты абсолютно не способен кого-либо полюбить. Твои чувства к Зельде, на самом деле, следует называть иначе.

Я сжимаю руками металлические подлокотники и стискиваю зубы.

Но не говорю ни слова.

Равнодушно улыбнувшись мне, она продолжает:

– Зельда тебя использовала. Она начала стареть и наверняка испугалась, поскольку, судя по твоим словам, всегда была озабочена собственной внешностью. И тут появляешься ты – молодой, симпатичный, всецело преданный ей – чем она и решает воспользоваться. До твоего благополучия ей дела нет. С твоей помощью она удостоверяется, что все еще остается привлекательной, как на физическом уровне, так и на эмоциональном, а затем обманным путем вновь подсаживает тебя на наркотики. Ты прав, Ник, она – черная дыра. Так что никакой любви между вами нет, как бы сильно тебе не хотелось в это верить. Только созависимость и взаимная эксплуатация.

Возражать ей я не могу, так что просто делаю глубокие вдохи через нос и киваю головой. Ну, а что мне еще остается? Мне нужна ее благосклонность, если хочу выбраться отсюда. Так что, я киваю и киваю, как полный идиот.

А Мелани все улыбается, раздуваясь от самодовольства.

– Напоследок я хотела бы еще обсудить с тобой твое расписание по «12 шагам». Помнится, ты говорил мне, что не веришь в программу «12 шагов», я права?

Я снова стискиваю зубы.

– Ну, нет, не совсем так. Я просто хочу сказать, что несколько разочаровался в ней, понимаете? Каждый раз, когда я возвращался к трезвой жизни, то фанатично следовал заветам программы. Я полностью посвящал себя ей: каждый день ходил на собрания, работал с наставником, штудировал заветы «12 шагов» и другую сопутствующую литературу столько раз, что уже наизусть эти книги могу цитировать. Но проблема в том, что несмотря на все мои усилия рецидивы продолжают повторяться, понимаете? И я понятия не имею, случается ли это из-за того, что программа мне не подходит или потому что я что-то делаю неправильно.