Текст книги "Все мы падаем (ЛП)"

Автор книги: Ник Шефф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Я вижу как она кивает, в то время как друзья продолжают обнимать ее.

Все остальные некоторое время сидят молча. Что делают? Не знаю – просто дышат, наверное. Мы здесь все в одной лодке и я внезапно ощущаю чувство привязанности ко всем этим детям.

Должен признать, что довольно-таки здорово осознавать, что когда я рассказываю о своей жизни, то в то же время помогаю другим людям осознать, что творится в головах у них самих. Это странно. Но и круто тоже.

И будучи здесь я осознаю, что, возможно, именно этим и хочу заниматься по жизни, понимаете?

Помимо писательства, помимо сценариев для телевидения и фильмов, именно эти разговоры с детьми о наркотиках дарят мне вдохновение. Я хочу работать с наркоманами. Черт, может, когда-нибудь в будущем даже открою общежитие для завязавших – буду помогать другим – пытаться как-то повлиять на людей – вынести какие-то позитивные идеи из всего того пиздеца, что я сотворил.

Может получиться. Правда, может. По крайней мере, это славная мечта, за которую стоит держаться.

Так я и делаю.

Цепляюсь за мечту.

Но потом еще один парень из зала задает вопрос, а я его даже не слышу, потому что полностью ушел в свои мысли.

– Извини, что? – Спрашиваю я, глядя на парнишу в задних рядах, одетого в гангстерском стиле.

Он снимает свою кепку с эмблемой "Бостон Ред Сокс" как будто после этого я начну слышать его лучше и кричит:

– Что насчет травки? Вы курите травку?

Мое сердце на секунду останавливается, но мне удается быстро взять себя в руки и рассмеяться.

– Ох, парень, раньше я курил травку целыми днями напролет, и, мм, опять-таки не могу сказать, что имею что-то против ее самой. Тут та же история, что с выпивкой – я не вижу между ними никакой разницы. Моя проблема была в том, что я использовал травку и другие вещества, пытаясь с их помощью починить себя. То есть, вместо того, чтобы противостоять своим страхам и решать проблемы, я просто накуривался. И так как я постоянно находился под кайфом, то не научился ни с чем справляться – не повзрослел толком – и даже сейчас, не прими за насмешку, но я все равно, что шестнадцатилетний пацан, застрявший в теле 24-летнего. Я не умею выстраивать отношения – ни романтические, ни иного толка – и в целом, ну, просто не приспособлен для жизни в этом мире. У меня нет постоянной работы. Я не посещал учебных заведений, начиная с восемнадцати лет. Травка причастна к этому? Да, причастна. Я использовал ее – вместе со всем остальным – в качестве средства, помогающего сбежать от реальности, верно? И поэтому теперь я очень плохо ориентируюсь в реальном мире. Когда задумываешься об этом, то понимаешь насколько же это жалко. Ты жалок, если нуждаешься в наркотиках, чтобы протянуть еще один день. Это позор. Мне стыдно за это. И пусть меня черти раздерут, если еще когда-нибудь стану жить так. Нынче я выбираю другой путь. Но я не могу справиться самостоятельно. Мне нужна помощь. В прежние времена я яростно отвергал эту идею и поэтому теперь только учусь быть смиренным и прислушиваться к советам других. Это трудоемкий процесс, но по-крайней мере я двигаюсь в правильном направлении. В этом ведь есть смысл?

Мальчик поджимает губы, кивает головой и улыбается, когда садится на свое место. Его вопрос – последний.

Все аплодируют как сумасшедшие и я провожу еще много времени, разговаривая с разными детьми, которые выстроились в ряд, чтобы задать мне свои вопросы и тд. Я стараюсь отвечать как можно лучше и оказывать им поддержку, но меня грызет чувство вины за собственное лицемерие, оно кусает, словно крыса, пытающаяся выбраться из клетки.

Господи, я знаю, что я фальшивка – проклятый врун. Хуже всего то, что я согласен со всем, что сам же и говорил этим детям. То, что я все еще курю травку – позорище. Позорно то, что 24-летний парень до сих пор не умеет смотреть в лицо реальности, не будучи при этом под кайфом. Все, чем я люблю заниматься, я могу заниматься только после того как покурю. Я не могу представить свою жизнь без этого – просмотр фильмов, прогулки с Талулой, плавание в общественных бассейнах, встречи с друзьями, прослушивание музыки, рисование и тд. Я не в состоянии делать все это "трезвым" – просто не в состоянии. А травка – единственный наркотик, который мне доступен. Если я избавлюсь от него, то потеряю все. Останусь наедине с собой. Некуда будет бежать.

И тогда я умру. Блять, я действительно в это верю.

Но только я знаю правду – правду о том, что в Чарльстоне у меня спрятано восемь граммов конопли под холодильником – правду о том, что последние два года я вовсе не был "чист". Никому не известно, что я просто слишком умело лгу.

Эти дети подходят один за другим, говорят мне о том какой я крутой. Учителя поступают так же. Даже директор заговаривает со мной.

– Ник, – произносит он, все-таки улыбаясь, – я просто хочу сказать вам, что за те годы, что я работаю в этой школе, ваше выступление было самым мотивирующим, самым, не побоюсь этого слова, важным из всех, что у нас бывали. Большое спасибо, что нашли время в своем плотном графике и поделились с нами вашей историей.

Я улыбаюсь в ответ.

У меня лживая улыбка.

У меня лживый взгляд.

Мои слова лживы.

Я лжец.

То же мне новость.

Я лгу с тех пор как себя помню.

Но когда я стою здесь, со всеми этими детьми, которые жертвуют своим обеденным перерывом, чтобы поговорить со мной, ложь вовсе не приносит радости.

А ведь я раньше уважал умелых лжецов.

Помню, когда мы с Зельдой впервые переспали, она лежала в постели обнаженная, прижимаясь ко мне, и болтала по телефону со своим бойфрендом, выдумывая какие-то отмазки, в то время как я целовал ее тело.

В тот момент она казалась такой потрясающей – такой искушенной и хитрой. Это возбуждало. Я восхищался ею.

Но в конечном итоге именно ее ложь стала причиной нашего разрыва. Ее ложь была подобна абсцессу, быстро распространяющемуся под кожей. Ее ложь уничтожила все.

И теперь у меня возникает предчувствие, что моя ложь приведет к тому же.

Но я все равно не могу остановиться.

Я продолжаю врать, улыбаться и врать.

Я повторяю про себя знакомые слова, снова и снова прокручивая их в голове.

Пока что все идет нормально.

Пока что все нормально.

Пока что все нормально.

Единственная проблема в том, что теперь слова звучат не так убедительно, как прежде.

Земля быстро приближается.

Не успею и глазом моргнуть, как буду там.

И мое тело развалится на части.

И рядом не останется никого, кто смог бы снова собрать меня воедино.

Я уничтожу их всех.

Глава тридцатая

Мы путешествуем уже больше месяца, но сегодня все это наконец закончится. То, что последним городом в нашем списке оказался Сан-Франциско, кажется очень правильным – это город, с которого все и начиналось. Разумеется, я хотел бы сказать, что вернулся сюда с ощущением триумфа – одержав победу над судьбой или типа того – я же написал книгу, опубликовал ее, давал интервью NPR, мелькал в местных новостных выпусках, ел и ездил везде на халяву. Это довольно-таки безумно.

В смысле, когда я был тут в последний раз, то ел из мусорных баков и вламывался в чужие дома. А теперь у меня номер в шикарном отеле на Юнион-сквер, и в этот номер я могу заказать все, что угодно, а люди из обслуживающего персонала называют меня «сэром» и «мистером». Но еще более безумно то, что мне не приходится жить в отеле, потому что мой отец, мачеха и младшие брат с сестрой решили, что они готовы разрешить мне остановиться в их доме.

Это самое большое чудо из всех. Было время, когда я думал, что никогда больше не увижу никого из них и ноги моей не будет рядом с их домом.

Так что да, во многом возвращение сюда – это триумф.

Но по какой-то причине я все равно не чувствую себя триумфатором. Находясь здесь, я ощущаю себя так, словно мне снова и снова напоминают обо всех тех мучениях, которым я подверг членов семьи. В каждом углу этого дома затаились призраки. От воспоминаний бросает в дрожь. И я знаю, что несмотря на то, что они улыбаются мне и говорят, что все в порядке, на самом деле они никогда не смогут простить меня.

Как это возможно?

У моих брата с сестрой было абсолютно идеальное спокойное детство. Их родители остались вместе. Не было ни скандалов, ни унижений, никаких сексуальных девиаций, ничего подобного.

Что бы они ни делали, кем бы ни были, их все равно любили, поддерживали и одобряли.

Атмосфера абсолютного безмятежного счастья – и так бы все оно и осталось, если бы не я.

Я превратил их жизни в кошмар, отнял у них родителей и лишил их того детства, которое они должны были прожить.

Тем не менее, не похоже, что это их каким-то образом испортило. Они определенно в полном порядке. Они оба выросли замечательными, добрыми, впечатлительными и потрясающими, и я не могу ими не гордиться, будучи здесь. Мы вместе играем на музыкальных инструментах, рисуем и ездим на пляж вместе с их собакой, Чарльзом Уоллесом, глядя на которого я еще сильнее скучаю по Талуле. Они рассказывают мне про их школу, друзей и про их собственное чувство отчуждения и неуверенности в себя. Они прекрасные и искренние, я очень рад, что снова могу с ними общаться, несмотря на то, что меня до сих пор мучает чувство вины.

И, не знаю, находясь здесь я начинаю надеяться, что может не совершил ничего непоправимого. В конце концов, я ведь здесь, верно? Лежу, свернувшись клубком, на крошечной кровати моей сестры, разглядываю рисунки, картинки и вырезки из журналов, приклеенные к стене.

Раннее утро – мой последний день здесь – светло-серый, до странности яркий свет, проникает через решетчатое окно.

Будильник в моем телефоне звенит во второй раз, и я заставляю себя встать, ухватившись руками за деревянный комод, заваленный маленькими статуэтками, камешками, засохшими цветами и тряпичными куколками, которых моя сестра сделала сама.

Я успокаиваю себя.

Руки и ноги ноют от сильной, тяжелой печали, буквально пригвоздившей меня к полу.

Я не хочу уезжать.

Я хочу быть частью этого.

Я хочу принадлежать этому миру.

Хочу быть настоящим братом для своих братика и сестрички.

Хочу быть того же возраста, что они.

Не хочу возвращаться обратно в свою жизнь.

Хочу остаться тут.

Но не могу.

Никогда не мог.

Меня всегда тянуло куда-то еще и этого уже не изменить, так что к черту все, верно? Я одеваюсь и выхожу из комнаты, ступая на теплый бетонный пол. Делаю себе кофе и тост с джемом и маслом.

Ничего из этого не имеет значения.

Я в порядке.

Все будет нормально.

Я напоминаю себе, что в холодильнике в Чарльстоне у меня припрятано восемь граммов неплохой травки, не густо, но хоть что-то. На травку-то я всегда могу рассчитывать, она меня ни разу не подводила.

Так что, я быстренько выпиваю свой кофе.

Такси, оплаченное издательством, которое должно отвезти меня в аэропорт, уже ждет снаружи, и я чувствую себя паршиво, но стараюсь держаться.

Съедаю свой тост и иду собирать вещи, в данный момент стараясь ни о чем вообще не думать.

Прижимаю ладонь к холодному окну. Не ощущаю ничего кроме холода.

Больше ничего не осталось.

Беру свою сумку и забрасываю ее на плечо.

Теперь я готов к отъезду.

Но тут я слышу, как скрипит дверь родительской спальни, и моя сестренка тихо поднимается вверх по лестнице, а за ней идет мой отец.

Она пристально смотрит на меня, стараясь ничего не упустить из виду. Я обнимаю ее и она обнимает меня в ответ.

– Было очень приятно с тобой повидаться, – говорю я ей.

Она издает тихий звук, похожий на смешок и кивает. Снова обнимает меня.

А потом отец прощается со мной и солнце начинает проглядывать сквозь тучи на сером небе, пока я запихиваю свой багаж в машину.

Я все еще не чувствую ничего, кроме холода. И здесь так тихо. Машина катит по извилистым, запутанным тропкам, мир безмолвствует.

Прошедший месяц был насыщенным и безумным. Но теперь меня окружает тишина. Если бы не Талула и не те восемь граммов, ожидающие меня, то, черт, я бы мог просто попросить водителя остановиться в Тендерлойне и никогда уже не вернуться. В этом смысле Сан-Франциско кажется самым комфортным местом. Это единственный город в стране, где ты можешь получить любые наркотики спустя десять минут с момента начала поисков. Не знаю почему, но думая об этом, я чувствую себя как дома.

Как бы то ни было, это не важно. Я не прошу водителя затормозить там. Я отправляюсь в аэропорт, сдаю багаж, прохожу проверку и бла-бла-бла – кладу ноутбук в корзинку, снимаю туфли, старательно демонстрирую охраннику свой гребаный посадочный талон. Процедура везде одинакова. Везде одно и то же.

Я брожу по выцветшему ковру, пока не добираюсь до нужного мне выхода. Посадка на самолет до Атланты, моего пересадочного города, начнется примерно через двадцать минут. Я захожу в магазинчик и покупаю там ароматизированный фруктовый напиток, а потом возвращаюсь назад – ложусь прямо на пол рядом с огромным окном с толстым стеклом, откуда открывается вид на посадочную полосу. Закрываю глаза и вроде бы ненадолго задремываю.

Не знаю, сколько времени проходит. Кажется, что я лежу тут довольно долго. Может, даже действительно засыпаю в какой-то момент. Но потом что-то меня вдруг будит, и когда я открываю глаза, то вижу девушку, которая уставилась прямо на меня. Я сажусь, пытаясь понять, что она из себя представляет. Похоже, что она примерно одного со мной возраста, с черными волосами, подстриженными лесенкой. Она невысокая, с острыми, угловатыми чертами лица и ярко-голубыми глазами. Из одежды на ней только простенькое хлопковое черное платье с небольшим вырезом, открывающим вид на ее загорелые ноги и обгоревшие плечи.

– Привет! – говорит она, смеясь, и в ее голосе слышится безрассудство.

– Привет, – отвечаю я, отчасти смущенный и растерянный.

Она наклоняется ближе, все еще улыбаясь, и ее глаза сияют еще ярче в свете флуоресцентных ламп под потолком.

– Извини, – говорит она, хихикая, – мне нужно поговорить с тобой, не знаю почему.

– Эм, – произношу я, садясь прямее, – ладно.

В ней есть нечто прекрасное – что-то от феи, которая может раствориться в воздухе в любой момент.

Она садится рядом со мной, сведя ноги вместе, покачивается туда-сюда и все так же хихикает.

Она предлагает мне орешки кешью, но я отказываюсь. На некоторое время воцаряется тишина, прежде чем я додумываюсь предложить ей свой фруктовый сок. Она смеется, но потом хватает бутылку и отпивает из нее, при этом пролив немного розоватой жидкости на свое платье. Она говорит, что сок ей не особо понравился. Я не могу удержаться от смеха.

– Так, гм, о чем ты хотела со мной поговорить? – спрашиваю я, забирая у нее бутылку, и случайно задевая при этом ее руку своей.

У нее очень нежная кожа. В моей голове потрескивают электрические разряды. Она смотрит прямо мне в глаза.

– Не знаю, – произносит она, не моргая, – просто почувствовала, что должна это сделать. Ты прекрасный проводник. В тебе столько силы, никогда раньше такого не видела. Тебя ждут великие дела. Стольким людям сможешь помочь.

Я смеюсь, смеюсь до тех пор, пока не осознаю, что она говорит совершенно серьезно. В моей голове играет музыка из Сумеречной Зоны, и я оглядываюсь по сторонам, ни на чем конкретно не фокусируясь, внезапно поняв, что надо бы валить отсюда.

– Да брось, – говорю я, пытаясь обернуть все это в шутку. – О чем ты говоришь? Ты же меня совсем не знаешь. Я хочу сказать, что это звучит малость безумно.

Она одаривает меня широкой улыбкой.

– Не правда ли? Я знаю. Это полное безумие. Но я просто чувствую это, исходящую от тебя энергию. Ты художник? Или нет, писатель. Верно?

Я сглатываю, избавляясь от комка в горле.

– Ага, – подтверждаю я. – Вроде как. Ты, гм, по телевизору меня видела или где-то еще?

Она все никак не прерывает зрительного контакта.

– Нет, а ты был на телевидении? Вау! Это так круто. Но нет, я просто почувствовала, что должна с тобой поговорить. О чем ты пишешь?

Я отворачиваюсь, хотя все мое тело внезапно расслабляется и напряжение пропадает. По ощущениям похоже, что я сдался – как будто наконец позволил завернуть себя в теплое одеяло и могу как следует выспаться, после долгих лет бесцельных скитаний. Я чувствую себя обезоруженным, восхитительно беззащитным. Рассказываю ей о своей книге и о том, что со мной происходит. Слова сами вылетают у меня изо рта. Знаю, это звучит как клише, но все именно так и происходит.

Как бы то ни было, когда я заканчиваю свой идиотский монолог и наконец предоставляю ей возможность тоже что-то сказать, то она сообщает, что вместе с кучей ребят из ее школы уезжает по делам в Никарагуа – это часть благотворительной программы одного из министерств Северной Калифорнии. Они там собираются молиться за людей, чтобы у них опухоли уменьшились, слепые прозрели, глухие начали слышать и все в таком же (якобы исцеляющем) духе. Она принесет к ним слово Божье. Рассказывает она обо всем этом совершенно обыденным тоном – словно так оно и должно быть. А потом она как бы между делом спрашивает, может ли помолиться за меня.

Я смеюсь.

Все это абсолютно нелепо.

Но почему бы и нет, черт возьми? Хуже не будет.

А она, как я упоминал ранее, красотка.

Так что я отвечаю:

– Конечно.

А теперь послушайте: я читал книги о силе внушения, контроле над чужим разумом и тд. В юности я был вовлечен в программу «12 шагов», подозрительно похожую на секту, и в то время поражался, видя с каким отчаянием люди цепляются за эти группы, как ими там манипулируют и эксплуатируют их, а потом они, разделив с другими якобы «религиозный опыт», воображают, что их коснулась Божья длань. Но я-то, я в подобную хрень не верю – ну, не совсем. Достоевский писал, что человек может найти смысл в чем угодно, если специально его ищет. Мы можем любую ситуацию повернуть так, как нам удобнее.

Тем не менее, в случае с этой девушкой я ничего специально не делал. По крайней мере, мне кажется, что не делал.

Итак, девушка молится обо мне. Я не закрываю глаза. Я просто пялюсь, не сосредотачиваясь, на стремное ковровое покрытие.

Она кладет руку мне на плечо и начинает громко говорить – просит Бога быть с нами – открыть для нас его сердце, что бы это не значило. И потом меня поражает безумный прилив энергии, похожий на электрический шторм. Воздух попадает в горло при глубоком вдохе и я чувствую, что мы двое просто парим здесь – она и я – я и она. Весь мир словно угасает, оставляя ее одну, эту девушку, абсолютно искреннюю, бесхитростную, полную света и энергии и, что самое прекрасное, обладающую этим мерцающим голосом, взывающим ко мне из глубин ее души. Я люблю ее, боготворю ее сильнее, чем кого-либо другого за всю мою жизнь. Когда я всматриваюсь в бледную синеву ее глаз, то вижу, что она шокирована почти так же сильно, как и я. Мои руки дрожат.

– Ты тоже это чувствуешь? – полагаю, это был глупый вопрос.

Она кивает, безмолвно глядя мне в глаза.

Клянусь, я сдерживаюсь из последних сил, чтобы не поцеловать ее, наклонившись ближе и не прижать к своей груди.

Нас неудержимо тянет друг к другу и я чувствую ее на себе, так, словно ее кожа соприкасается с моей и в этот момент я точно знаю, что люблю ее. Ничего не могу с этим поделать. Она – самое прекрасное создание, которое я когда-либо видел, ощущал или касался в этом проклятом мире. Мы все ближе и ближе друг к другу. Из моих глаз льются слезы.

Что за чертовщина тут творится? Я едва могу это вынести – напряжение проникает в самый центр моей души. Я задыхаюсь, чувствую ее тепло и прикосновение ее руки к моей.

И тут она внезапно отстраняется. Кто-то зовет ее.

– Фэллон, Фэллон, нам пора!

Она кажется ошарашенной, а когда она снова поворачивается ко мне, то мы оба начинаем смеяться, смеемся и смеемся, неудержимо, словно маленькие дети.

Ничего не могут с этим поделать.

Действуя чисто инстинктивно, я запускаю руку в свою сумку и вытаскиваю оттуда копию своей книги – последнюю, что у меня была.

– Держи, – говорю я. – Ее я написал. Тут моя жизнь. Ты ее не обязана читать, конечно. Но, эм, я чувствую, что должен отдать ее тебе.

А затем я пишу свой емейл на первой странице, хотя разобрать буквы едва ли возможно – руки у меня трясутся со страшной силой.

– Вот, – говорю я ей и мой голос дрожит так же сильно как и руки, – напиши мне, если захочешь. Кстати, меня зовут Ник.

Ее глаза сияют.

– А я – Фэллон.

Она убегает, растворяясь в толпе.

Я не могу даже посмотреть ей вслед.

Как только я занимаю свое место в самолете, то тут же проваливаюсь в глубокий сон, похожий на кому.

Снится мне Фэллон.

Она проникла в мою душу.

Она остается со мной на протяжении всего полета. Мне нужно торопиться, чтобы успеть пересесть на самолет до Чарльстона, так что я бегу через весь аэропорт, не имея возможности проверить не прилетела ли она сюда же. Но она со мной. Я не могу изгнать ее. И даже не пытаюсь.

Глава тридцать первая

Честно говоря, я совсем забыл о летней стажировке, на которую Сью Эллен подала заявку – в основном, потому что полагал, что ее заявку точно никогда не одобрят. Дело в том, что она хотела стажироваться у очень известной популярной художницы, которая для Сью Эллен является одним из главных кумиров и вдохновительниц. Студия этой женщины находится в ЛА, и Сью Эллен отправила ей свою заявку чисто наудачу, понимаете? Потому что почему бы и нет?

Но ее заявку одобрили. В самом деле одобрили. Господи, она, считай, получила работу своей мечты. Я все еще не могу окончательно поверить в это – и Сью Эллен, думаю, тоже.

Я только три дня как вернулся в Чарльстон, когда ей позвонила личная помощница художницы и сообщила, что Сью Эллен надо прибыть в ЛА к следующему понедельнику.

Так что, следующие три дня мы провели в машине, отправившись в путешествие через всю страну. Слава Богу, что матери Сью Эллен удалось арендовать для нас небольшую квартирку в Мар Виста, где разрешается жить с животными, поэтому мы, конечно же, взяли Талулу с собой.

Предполагается, что стажировка займет три месяца, так что мы действительно переезжаем туда на это время.

Признаться, все произошло настолько стремительно, в безумном темпе, что я не успел толком осмыслить возвращение в ЛА. Кроме того, пока мы туда ехали, за рулем большую часть времени сидел я же, и я должен был оставаться настолько собранным и сосредоточенным, насколько это возможно – что мне более-менее удалось.

Но вот мы на месте.

Стараемся как можем, расставляя вещи в нашем новом крошечном временном жилище – квартире, размером с консервную банку, расположенной недалеко от пляжа Мар Виста. До этого момента реальность была размыта словно чернила на мокрой бумаге – жарища в машине, грязные комнаты в мотелях, краткие передышки, ужины в придорожных закусочных и тд.

Но теперь в Лос-Анджелесе размытость дороги превращается в гиперфокусную реальность повышенной четкости.

И я вспоминаю все.

В смысле, не считая полутора лет, проведенных в Чарльстоне, я, в основном, жил тут, в ЛА, с тех пор, как мне исполнилось то ли девятнадцать, то ли двадцать – провел тут в общей сумме около пяти лет. И это не говоря уже о тех поездках к маме в детстве, когда я проводил у нее лето, праздники и тп.

Я знаю этот город – секретные тропки и затерянные маленькие парки, кафе и театры – все те места, куда мы ходили с Зельдой, которые напоминают мне о ней.

Потому что вот с кем у меня этот город ассоциируется в первую очередь.

С Зельдой.

Она все еще со мной.

Несмотря на все то время, что я провел со Сью Эллен.

Несмотря на эту странную целительницу, верующую девушку из секты.

Зельда – моя единственная настоящая любовь, понимаете?

И всегда ею будет.

И по чистой случайности она, ну, взяла и написала мне емейл.

За два года от нее не было ни одной весточки, но вот она мне пишет, спрашивает где я сейчас нахожусь, рассказывает, что она проходит детоксикацию в местечке под названием Лас Энсинас. Она выйдет оттуда на следующей неделе.

Я ответил ей, что сейчас живу в ЛА, и теперь она хочет встретиться.

Это все так случайно – или, может, в этом вовсе нет места случайностям.

Та девчонка-сектантка сказала бы, что нет.

Она, гм, тоже мне пишет.

Так что, теперь у меня уже целых два хуевых секрета от Сью Эллен.

И я не совсем понимаю, что мне со всем этим делать.

С точки зрения Зельды наша встреча, очевидно, ни к чему не приведет. Как бы сильно я не хотел снова быть с ней, все равно понимаю, что мы серьезно облажались в прошлом. И после всего, что у нас было, кажется невозможным построить на этом фундаменте счастливый новый мир. Слишком много ущерба было нанесено обеим сторонам. Но когда я думаю о ней, то все еще ощущаю пульсацию этой безумной энергии, заставляющую мое сердце биться быстрее, так, будто я  под спидами или чем-то похожим. Признаться, я себя частенько сейчас так чувствую. И, знаете, хотя я отчасти к этому привык – к перевозбуждению и волнению из-за чего я не могу нормально спать и должен постоянно чем-то заниматься – сейчас все почему-то стало в сто раз хуже.

Как я уже сказал, я не только с Зельдой переписываюсь, но и с той религиозной девушкой постоянно болтаю – с каждым днем все больше и больше. Поначалу мы просто емейлами обменивались – писали друг другу по очереди. Она писала, что думала обо мне все время, пока была в Никарагуа и уже дочитала мою книгу, а еще рассказывала мне в деталях, как она там исцеляет силой веры людей в маленьких деревушках. Ее письма были такими увлекательными. Читая их, я чувствовал себя так, словно она была рядом со мной. Я узнал о ее детстве. Узнавал о ее жизни все больше и больше день ото дня. И чем больше я узнавал, тем, блин, сильнее к ней привязывался. За каждым ее словом, написанным для меня, скрывалось нечто таинственное и соблазнительное.

Что же касается всей этой безумной религиозной ерунды – ну, каким-то образом мне удается пропускать большую часть мимо ушей.  Полагаю, я всегда был хорош в разграничивании. Ее религиозная болтовня отправляется прямиком в тот отдел мозга, откуда легко исчезнет и забудется. Мой разум просто каким-то образом выкидывает это. Я знаю, что все забуду и поэтому не пытаюсь с ней спорить.

Вся эта история слишком идеальна – начиная с того, как она нашла меня в аэропорту – и наше безумное, интуитивное влечение друг к другу, возникшее сразу же. Я не собираюсь отказываться от этого из-за нескольких упоминаний силы Святого Духа или чего-то подобного в емейлах.

Как бы то ни было, несколько дней назад она дала мне свой номер телефона. После всего, что у нас было, не стоило так сильно волноваться, как волновался я, когда звонил ей. Возможно, часть меня опасалась, что наша связь прервется, если мы станем говорить друг с другом по-настоящему. А может быть, часть меня наоборот опасалась, что связь сохранится.

Но ее голос был для меня самым сладчайшим, успокаивающим, позитивным, живым, прекрасным и обнадеживающим из всех, что я слышал. От него у меня мурашки по коже, жар, чертовски, блять, сильное возбуждение.

И потом  по телефону наши голоса звучат как эхо друг друга, и я внезапно ощущаю ее присутствие рядом с собой. Она хихикает и дышит, и я дышу, и мы дышим в унисон. И наша любовь летает туда-сюда. И в этом нет никакого смысла. И я не могу этого объяснить. И меня это охуеть как пугает.

Но все так и есть. Это реально, как и все остальное. По крайней мере, так оно чувствуется. И ощущается.

И, разумеется, я не могу ни с кем поговорить об этой хуйне. Я и так понимаю, настолько это ебануто – что я веду себя как сумасшедший – и что пиздец как провинился перед Сью Эллен.

Но по ощущениям это похоже на то, как будто моими действиями управляет некая непреодолимая сила – как будто кто-то тянет за невидимые нити, контролируя все мои мысли и поступки.

Есть голос, нечто обитающее в моей голове, которое каким-то образом командует мной.

Ну вот скажите, разве все это может быть просто совпадениями? Как можно назвать все это случайностями, случайным стечением обстоятельств?

Никак. Не бывает такого.

Мою книгу издали, Сью Эллен взяли на стажировку, мы переехали в ЛА, Зельда написала мне, я познакомился с этой девушкой. Все складывается именно так, как должно. Все кусочки мозаики на своих местах. Жизнь прекрасна. Я чувствую себя прекрасно.

Мы с Талулой гуляем вокруг района Венеция. Она делает успехи, уже не пытается укусить каждого прохожего.

На самом деле, я специально вожу ее по самым оживленным районам, рядом с велосипедными дорожками, в непосредственном близости от которых находятся все  известные и популярные магазины,  вожу ее мимо толп туристов, уличных артистов и компаний подростков, чтобы она привыкала находиться среди людей. Мы гуляем часами – днем, ночью, и опять днем. Я больше не могу спать.

Сон мне и не нужен.

Я гуляю с Талулой.

И говорю по телефону.

Разговариваю с Фэллон.

Днями и ночами, днями и ночами.

Сью Эллен ничего не знает.

Я ухожу гулять с Талулой.

Набираю номер Фэллон.

Она снимает трубку после третьего гудка, ее голос такой сладкий и красивый. Прекрасный.

– Я скучаю по тебе, – говорит она, – знаю, это безумие, но я скучаю по тебе. Хочу чтобы ты был тут, со мной. Хочу просто лежать рядом с тобой, мне хватит и этого, твоего присутствия.

– Я понимаю, – мягко произношу я, двигаясь без зрения, слуха и осязания – не замечая ничего, кроме ее нежного голоса – ее дыхания. – Я тоже хочу быть с тобой. Такое ощущение, будто я нахожусь между двух миров – словно наши души покинули свои тела и встретились где-то на полпути. Я не чувствую земли под ногами. Понимаешь о чем я?

Она хихикает.

– Ага.

Мы продолжаем говорить все о том же – она упрашивает меня приехать к ней.

– Тебе здесь понравится, любимый, —шепчет она, – это место изменит всю твою жизнь. Ты поймешь, как сильно Бог тебя любит. Безумно сильно. Он любит нас обоих. Именно поэтому он свел нас. Именно так он явил себя нам. Он хочет, чтобы ты приехал и нашел его здесь. Я знаю, что он хочет именно этого. Он говорит с тобой. Он выбрал тебя для особой миссии. Но сперва ты должен научиться открываться навстречу его свету и благодати. Здесь тебя научат служить Богу правильно. Они могут объяснить тебе, как интерпретировать его слова. И потом ты сможешь выйти в мир и сделать все, на что ты, я это точно знаю, способен.

– Нет, – медленно отвечаю я, сощурившись, чтобы лучи закатного солнца не били по глазам. Тут до меня внезапно доходит, что уже почти наступила ночь и мне скоро пора будет возвращаться домой. Но я все равно продолжаю разговор, попутно оттаскивая Талулу подальше от упаковки из-под еды с эмблемой Макдональдса, которую она облизывает.

– Нет, – продолжаю я  и собственный голос кажется до странности чужим, – нет, я не хочу выходить в мир. Я просто хочу быть с тобой.

Она снова хихикает.

– Я, конечно же, буду рядом с тобой, глупышка. Я отправлюсь с тобой куда угодно.