Текст книги "Все мы падаем (ЛП)"
Автор книги: Ник Шефф
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)
– А вот это и правда отличная идея. Уверена, что выйдет не дороже, чем билет на самолет.
– Конечно, – киваю я. – А даже если с этим планом не выгорит, я наверняка смогу одолжить у кого-нибудь денег, чтобы улететь отсюда. Не волнуйся. Все будет в порядке.
Она позволяет себе расслабиться и прижимается ко мне, тычась носом в шею, словно кошка.
– Надеюсь, тебе понравится жить со мной на Юге. Для тебя это будет совсем другой мир, непривычный. Извини, что говорю тебе это, но ты там будешь словно белая ворона. – Она смеется, как сумасшедшая. – Надеюсь, тебя это не тревожит.
Я смеюсь вместе с ней.
– Да уж, должен сказать, что никогда не собирался переезжать в Южную Каролину. Но с тобой я готов жить где угодно, честно. Я даже в картонной коробке согласен поселиться, лишь бы быть с тобой. Ты – мой мир, Сью Эллен. Ты – моя причина жить. Понимаешь?
Она прижимается еще ближе. Говорит, что любит меня. Я запускаю пальцы в ее волосы.
– Все будет хорошо, – говорю я – снова и снова – словно посылая электрический импульс по своим венам. В горле у меня першит – мозг словно охвачен огнем – голова кружится – мир плывет перед глазами.
– Все будет в порядке.
Я сглатываю, борясь с приступом тошноты.
А что мне еще остается делать? Вот такая у меня жизнь. Хуй знает, как до этого дошло. Но отрицать очевидное бесполезно.
Когда я был маленьким, то взрослые внушали, что я могу достичь чего угодно, если действительно этого захочу. Ну, и чего же я сумел достичь? Научился выживать. Сейчас мне остается надеяться только на то, что я не вляпаюсь в еще большее дерьмо.
Надо сосредоточиться и поверить, что нынешний план – именно то, чего я хочу.
Потому что знаете что?
Так и есть.
Все будет хорошо.
Все будет хорошо.
Все будет хорошо.
Я буду боготворить Сью Эллен с той же силой, с какой боготворил Зельду.
Теперь она станет моим смыслом жизни.
Я подвожу Сью Эллен к кровати и укладываю на живот – ноги ее сведены вместе, так что я без труда устраиваюсь сверху. Я убираю в сторону ее волосы, обнажая длинную, белоснежную шею. Ее тело напрягается подо мной – смесь страха и предвкушения. Я нежно целую ее за ухом. Покрываю поцелуями все ее тело. Зацеловываю целиком. Так проходит несколько часов. И потом мы занимаемся любовью – несмотря на то, что я не собирался этого делать. И мы занимаемся любовью еще раз. И мы говорим и говорим. И целуем друг друга. И занимаемся любовью еще разок. И не можем уснуть. До самого рассвета.
Утром мы наконец засыпаем.
Но потом раздается стук в дверь – стучат громко, сильно и назойливо. Я до последнего надеюсь, что стук прекратится, но этого не происходит.
Когда я быстро вскакиваю на ноги, кровь резко отливает от головы, и я чуть не теряю сознание. Чувствую себя больным и разбитым. Мир вращается перед глазами куда быстрее, чем следовало бы. Я открываю дверь и вздрагиваю от яркого пронзительного солнечного света.
Вокруг талии у меня намотана простыня, вот и весь наряд.
– Что? – глупо спрашиваю я – все еще полуслепой от солнца.
Разумеется, это Джейсон.
Сейчас полвосьмого утра, а он уже орет на меня.
– Ну все, Ник. Знать тебя больше не желаю. Вот твои вещи. Я больше с тобой не заговорю до тех пор, пока не отправишься на лечение, ясно?
Он бросает мою гитару и сумку рядом с дверью и пока я затаскиваю вещи в номер, говорит:
– Я только рад буду прекратить с тобой общаться, уж поверь.
Джейсон такой дерганый, что слегка напоминает обкурившегося торчка.
– Да уж, чувак, крупные тебя неприятности ждут, готовься. И самое ужасное в этой ситуации то, что ты Сью Эллен за собой на дно тащишь.
Услышав это, я на секунду замираю.
– Слушай, Джейсон, – говорю я, повернувшись к нему, – я знаю, почему ты так говоришь. Конечно, ты-то первый раз оказался в реабилитационном центре, поэтому легко купился на их херню. Но однажды ты оглянешься назад и, клянусь, тебе будет стыдно за себя. Когда ты вернешься в реальный мир и снова начнешь трезво смотреть на вещи, то поймешь, что вел себя, как полный придурок. Может, даже вспомнишь каково это – думать собственной головой.
Я моргаю, глядя на мир расфокусированным взглядом, пытаясь вспомнить к чему вел.
– Как бы то ни было, – бормочу я, – приятно осознавать собственную правоту.
Джейсон проводит пятерней по своим жирным волосам, на которых слишком много лака.
– Я не должен выслушивать эту чушь, – говорит он.
Тут я с ним согласен.
– Ну, пока тогда, спасибо за все. – Отвечаю я. – Почему бы тебе не обсудить меня на собрании? Уверен, там тебе скажут именно то, что ты хочешь услышать.
Я захлопываю дверь перед его лицом, весь дрожа. Сердце стучит слишком быстро. Дыхание сбивается. Я сгибаюсь пополам от боли в животе, чувство такое, словно меня ножом пырнули.
Я ползу обратно в постель и накрываюсь жесткой хлопковой простыней. Сью Эллен, похоже, все проспала. Я прижимаюсь к ее теплому обнаженному телу, прислушиваюсь к ритму дыхания. Вдох. Выдох.
Я закрываю глаза. Она дергается во сне, потягивается, переворачивается на другой бок, поворачивается обратно.
Мечтаю заснуть, но сон не идет.
Глава четырнадцатая
Самолет кренится набок, и я слышу, как некто, сидящий в передней части салона, очень шумно вздыхает и восклицает дрожащим голосом: «Боже мой!». Глядя сквозь поцарапанное толстое стекло иллюминатора, я вижу только идеальные квадраты пустынной равнины. А из иллюминатора, расположенного через проход от моего сидения, открывается вид лишь на безоблачное небо. Самолет конвульсивно дергается, как будто вот-вот переломится пополам. Пассажиры начинают вразнобой кричать, умолять, хныкать. Люди вокруг меня испускают судорожные вздохи. Самолет трясется и быстро теряет высоту.
Честно говоря, я надеюсь, что он разобьется нахрен. Представляете какая это будет удача? Судьба все решит за меня. Не надо будет продолжать бороться. Не нужно будет силиться понять, стоит ли жизнь того, чтобы продолжать ее жить. Не придется цепляться за эту идиотскую, абсолютно нереалистичную, крошечную паразитку-надежду, которая все кружит в крови – вынуждает меня продолжать жить, хотя все это должно было закончиться еще много лет назад.
Самолет делает рывок вперед, кренится, дергается и окончательно глушит двигатели. Я жду падения, молясь. Вот шанс на хорошую гибель. Не передоз, не убийство после изнасилования, не суицид и не смерть от болезни. Кое-что роднит меня с остальными пассажирами – все мы невиновны. Но, разумеется, на самом деле мы с ними совершенно разные. Я слышу как они паникуют – молятся о спасении – вслух и беззвучно.
– О Боже. О Боже. О Боже.
Двое пассажиров, сидящих передо мной, вцепляются в подлокотники кресел, лица у них мертвенно-бледные, потные, головы запрокинуты к небу – глаза закрыты – на шеях выпирают вены и сухожилия.
Некто, сидящий в передней части салона восклицает: «Блять!», когда самолет сотрясает новая волна воздушных ударов – багажные полки, расположенные над нашими сидениями распахиваются все разом, так что наша одежда и сумки валятся в проход.
Люди вокруг меня плачут и рыдают. Я их слышу. Слышу и как они орут. В этом ничего хорошего нет. Не хочу я умирать тут – вместе со всеми этими перепуганными людьми, так отчаянно цепляющимися за их жизни, словно в них действительно есть нечто стоящее. Но кто я такой, чтобы в этом сомневаться?
Большинство людей хотят жить, и, честно говоря, я никогда не мог понять почему. Ведь большинство людей одиноки, потеряны, сломлены и испуганы. Большинство людей погрязли в долгах, работают на паршивой работе или вовсе сидят без работы, не следят за своим здоровьем и не видят никаких перспектив. Тем не менее, они все равно хотят жить.
Я не понимаю.
Я не хочу.
Каким-то образом они нашли смысл жизни.
А я так и не смог.
Может, никогда не найду.
Я смотрю через поцарапанное стекло – стараюсь не встречаться ни с кем взглядом – представляю реакцию родных на новость о моей смерти. Черт, они, наверное, вздохнут с облегчением. Никаких больше треволнений. Никаких разочарований. Не надо ни у кого деньги одалживать, чтобы платить за мое лечение. И ложь мою больше терпеть не придется.
Самолет снижается до нескольких сотен метров над землей и все багажные отсеки опять распахиваются.
Я готов – я, блять, полностью готов.
Но потом, внезапно, по какой-то необъяснимой причине, тряска прекращается.
Мы выровнялись. Самолет вновь летит прямо.
Рыдания и молитвы сработали. Мы будем жить. По крайней мере, не сдохнем в этом самолете.
Капитан делает объявление по громкой связи, извиняется и старается успокоить нас – пытается помочь нам расслабиться, сыпля какими-то тупыми шутками, понятными лишь пилотам. Пассажиры истерично смеются. Они вздыхают, утирают слезы и принимаются нервно перешептываться друг с другом. Черт, кажется, я рад за них. Возможно, я даже за себя рад – несмотря ни на что.
Поскольку, да, во мне тоже живет эта глупая надежда. Я такой же, как все остальные. Мир рушится на части, но мне по-прежнему недостает здравого смысла, чтобы просто сдаться.
Вместо этого я сел на самолет – не до Чарльсона, Южная Каролина, а до Альбукерке, Нью-Мексико. Проклятый управляющий «Gallup House» должен встретить меня в аэропорту.
Я, блять, сдался.
Честно говоря, у меня просто не было выбора. Если не считать перспективы проехаться через всю гребаную страну автостопом, «Gallup House» остался единственным местом, куда я мог отправиться. Мать Сью Эллен зарубила на корню идею с арендой машины и купить мне билет на самолет она тоже не пожелала. Я пытался одолжить денег у нескольких старых приятелей из Л. А. – и у мамы с папой тоже просил, конечно – но заранее знал, что не получу ни цента. Деньки, когда люди были готовы выручать меня, давно миновали. Все устали от моей хуйни. И никто из них уже не верит, что я смогу измениться. Для них, ребята, я человек конченый. Потерялся и уже не вернусь назад.
Но на свете все-таки есть один человек, который в меня верит (возможно, потому что ей я еще не успел причинить боль). Сью Эллен хочет мне помочь. Очень жаль, что у нее самой нет денег. Но ей все-таки удалось уговорить мать заплатить за номер в мотеле «Super 8», расположенном рядом с аэропортом, так что мы получили небольшую отсрочку. Мы просидели там примерно три дня – ничего не делали, только занимались любовью, болтали и смотрели фильмы на ноуте Сью Эллен. Комната была крошечная, пахло там застарелым дымом и дымом свежим. Стены номера были выкрашены в бледно-желтый цвет и на них, тут и там, виднелись коричневые пятна, похожие на следы от жира. Простыни были грубыми и постоянно норовили скомкаться – рваные шерстяные одеяла валялись на полу – дым от наших зажженных сигарет, плывущий по воздуху, был густым и удушающим. Одежда валялась повсюду. Мы проводили в этом номере по пятнадцать-шестнадцать часов кряду. Мы говорили, говорили, говорили и говорили.
Если раньше у меня еще и оставались какие-то сомнения, то теперь я был уверен, что действительно смогу полюбить Сью Эллен.
Но, похоже, что с этим придется обождать.
Мы все еще можем строить планы на совместное будущее, даже если оба не верим в него.
Мне предстоит целый год проторчать в Нью-Мексико, в компании кучки бывших алкоголиков. Блин, да кого я обманываю? Мне сильно повезет, если всего год там проведу. Сомневаюсь, что скоплю достаточно денег, чтобы суметь выбраться оттуда самостоятельно. Неа, я должен выпрашивать подачки у своего гребаного отца. А он будет слепо соглашаться со всем, что скажут наставники. Меня запросто могут перекидывать из одного лечебного центра в другой до конца моей проклятой жизни. Уверен, папа считает, что именно это мне и нужно. По крайней мере, он тогда будет спокойнее засыпать по ночам и сможет все свое внимание уделять его настоящим детям.
Но я все-таки попробую попытать счастье со Сью Эллен. Перед тем, как я уехал, она купила мне телефонную карту, и я пообещал, что буду звонить ей каждый день – что и должен делать, то есть, что и хочу делать.
Ох ребята, в аэропорту она плакала так горько. Она прижалась ко мне и все плакала и плакала, так что мне тоже захотелось заплакать, но слезы почему-то не шли.
Я заставил себя пойти к воздушным воротам и поклялся, что не буду оглядываться, но потом все равно оглянулся, и тогда боль в желудке стала настолько нестерпимой, что я наконец заревел.
Она все еще смотрела мне вслед, а мне хотелось содрать с себя кожу, разрезать обе руки и выдрать глаза.
Господи Иисусе, ну до чего же это несправедливо. У нас в самом деле был шанс на совместную жизнь – шанс на такую жизнь, о какой, должно быть, мы оба грезили.
А теперь… теперь у нас, блять, ничего нет. Ничего. И пути к спасению нет тоже.
Мой самолет не разбивается.
Он совершает посадку в аэропорту Альбукерке.
Глава пятнадцатая
На собраниях «12 шагов» и в реабилитационных клиниках, люди вечно твердят о том, как глупо и безумно совершать одни и те же поступки снова и снова в надежде на иной результат. Разумеется, они имеют в виду, что будучи наркоманом, ты вновь и вновь возвращаешься к наркотикам, зная насколько ужасными и болезненными будут последствия. Но вот я вылезаю из самолета и топаю на встречу с главой этого треклятого центра, чувствуя, что есть в этом всем что-то очень знакомое. Разница лишь в том, что я иного результата не ожидаю. Я-то точно знаю, что зря сюда приехал. А значит это не я, а все остальные мои знакомые безумны. Полагаю, что я наконец вновь обрел вменяемость. Только это не имеет никакого значения. У меня все равно нет выбора, приходится плясать под чужую дудку.
Так что, я направляюсь к пункту выдачи багажа. Главе центра без труда удается узнать меня по описанию, полученному от Мелани. Я вообще охуеть как сильно выделяюсь на фоне остальных пассажиров. Особенно благодаря этому идиотскому пиджаку с бахромой, принадлежавшему бывшему мужу Зельды и брюкам-клеш, оставшимся от самой Зельды.
– Ты, должно быть, Ник, – говорит он дружелюбным басовитым голосом, таким тоном, словно мы встретились на вечеринке по случаю гребаного воскресного просмотра футбола или чего-то типа того. Он пожимает мою руку, всеми силами стараясь продемонстрировать, какой он весь из себя уверенный. Такого уровня уверенности наверняка можно достигнуть, несколько лет просидев в его общежитии для завязавших наркош в пустыне Нью-Мексико.
В его улыбке читается: «Положись на меня, мелкий пидорок. Останешься тут на год, и я сделаю из тебя настоящего мужика, вот увидишь». Серьезно, эти мужицкие программы лечения на самом деле являются культами – во главе которых вечно стоят красноречивые мошенники с самодовольными улыбками аля «я достиг просветления» как у Тома Круза. И этот мудила такой же.
У него крепкое мужицкое рукопожатие.
– Меня зовут Чип Барнс, – гордо говорит он, – рад с тобой познакомиться.
Он невысокий и коренастый, с толстыми усами как у порнозвезд 70-тых. На нем сверкающий костюм и пара ковбойских сапог из змеиной кожи.
Господи.
Я хватаю свою сумку, и мы вместе выходим на парковку. Само собой, он водит монструозных размеров внедорожник. На заднем бампере есть встроенная видеокамера, чтобы не приходилось оглядываться, когда даешь задний ход. Кожаный салон пропах лимонным освежителем воздуха.
Чисто из вредности спрашиваю, могу ли закурить.
Он отвечает, что когда мы доберемся до Гэллапа, то там я смогу курить сколько влезет. И разражается смехом, будто сказал что-то забавное. Гребаный Чип Барнс – мужик, который наконец-то меня исправит. Человек, который научит меня всему, что должен знать успешный, влиятельный, уверенный в себе мужчина.
Восседает за рулем своего роскошного внедорожника. Кондиционер включил на полную мощность. Волосы зачесаны назад. На лице это ебаная улыбка. Не затыкается ни на секунду.
– Ник, я тебе сразу могу сказать, что ты попал куда нужно. Анонимные Алкоголики были основаны мужчинами, желавшими работать с мужчинами. – Он заранее смеется над еще не произнесенной шуткой. – и происходило это в те времена, когда слова «настоящий мужчина» действительно что-то значили. Смекаешь к чему я клоню? Не то, что сейчас, когда нас даже за спаривание стыдят.
Он опять смеется, подмигивает, вновь заливается смехом и подмигивает.
– Верно я говорю?
Он снимает руку с руля и похлопывает меня по плечу.
– Да уж… ха-ха, – отвечаю я.
Куда ни глянь, повсюду только безжизненная пустыня – унылые оттенки коричневого, все пожухлое и шелушащееся. Кустарники со спутанными ломкими ветвями. Кактусы, гниющие под слоями пыли и песка – выхлопные газы от автомобиля – и сумрачное небо, по цвету похожее на злокачественную опухоль. А еще, ну, тут есть Чип Барнс, продолжающий рулить. Он рулит и болтает, болтает и рулит. Мы проезжаем мимо одного торгового центра и направляемся к следующему. Еще на нашем пути попадаются небольшие жилищные комплексы – многоквартирные дома стоят так близко друг к другу, что практически соприкасаются стенами. Жизнь в четырех стенах. Огромные клетки с кондиционерами без какого-либо намека на индивидуальность. Сталинская Россия на стероидах. Американская мечта. И вот ради этого я лечился? Это именно то общество, полезным членом которого я пытаюсь стать?
Я продолжаю слушать болтовню Чипа. Я слушаю Чипа и киваю головой. Мне предстоит слушать Чипа целый, мать его, год.
– Исходя из того, что нам о тебе рассказали, – говорит он с все той же самодовольной ухмылкой, – мы с ребятами пришли к выводу, что первые пару месяцев ты у нас на первом этапе побудешь. Это значит, что днем ты будешь ходить на групповые занятия, а вечерами работать вместе с другими парнями. Пока ты на первом этапе, тебе нельзя покидать территорию общежития, разве что в сопровождении одного из старых жильцов – тех, кто уже на четвертом этапе или выше. В этом случае сопровождающие и будут нести за тебя ответственность. Если что-то случится, то вина ляжет на их плечи. Это один из наших способов организации подотчетности. Так вот, на первом этапе тебе запрещается пользоваться телефоном или компьютером, за исключением чрезвычайных ситуаций, о которых нас должны известить. Кроме того, поскольку мы хотим, чтобы ты сосредоточился на процессе лечения, мы не разрешим тебе читать литературу, не связанную с «двенадцатью шагами», и на гитаре своей ты тоже играть не сможешь – мы ее заберем и запрем в офисе. Так что, ты точно успеешь сблизиться с другими парнями – и получше узнаешь самого себя.
Мои глаза сами собой закрываются, когда я вдыхаю через нос, медленно и протяжно.
В животе спазмы, по спине градом катится холодный пот.
Я говорю дрожащим заикающимся голосом. Ничего не могу с собой поделать.
– Хорошо, – говорю я. – Да, ну, наверное, все это круто. Но дело в том, что незадолго до срыва я подписал контракт на издание книги, для меня это было настоящее чудо. В смысле, я колледж не заканчивал, ничего такого, поэтому мне кажется, что это вроде как мой единственный шанс, понимаете? Я почти половину книги написал, до того, как вступил в те отношения и снова начал употреблять. Но, кажется, всем знакомым действительно понравилось то, что я уже успел написать, поэтому теперь, когда я «чист», мне не терпится снова заняться книгой. И я уверен, что сумею дописать ее за месяц или два, что было бы просто офигенно – но мне точно понадобится компьютер. Как вы думаете, можно ли как-нибудь договориться, чтобы мне позволили днем уделять некоторое время писательству – если я пообещаю не лазить в Интернет и тд.?
Видимо, Чип меня слушал, потому что отвечает он тут же, и двух секунд не проходит. Он смеется с таким видом, словно ожидал этого вопроса с первого момента нашего знакомства – вероятно, так и было.
– Нет, Ник, извини, но я не считаю, что тебе сейчас о писательстве думать надо. Тебе настоящая работа нужна, будешь трудиться наравне с другими парнями. Один из наших ребят недавно стал менеджером в местном продуктовом магазине в Альбукерке. И договорился там с начальством, чтобы они нашим новичкам тоже работу давали. Вот что я тебе собираюсь предложить.
Я так крепко сжимаю зубы, что они начинают ныть. Челюсть ходит ходуном.
– Но, – говорю я, все еще заикаясь, – почему я не могу заниматься и тем и другим? Я уже работал в подобных местах. Блин, да я почти шесть месяцев проработал в супермаркете в Л.А. Без проблем. Но не могли бы вы, ребята, разрешить мне и писательством заниматься? Честно говоря, только это меня сейчас на Земле и держит.
Голос срывается, и я молюсь Богу, чтобы не разреветься.
– Если бы у меня не было этой книги, – пробую я опять, – то я бы вряд ли пережил процесс детоксикации. Это мой единственный шанс.
Выражение лица Чипа не меняется. Он беззвучно смеется – усмехается как последний мудак.
– Ник, послушай, что я об этом думаю. Сдается мне, что у тебя с расстановкой приоритетов совсем беда. Написание книги тебе ничем не поможет. Тебе следует сфокусироваться на «12 шагах» и налаживании отношений с другими парнями. Все остальное нужно задвинуть подальше. Тебе не нужно писать. Тебе не нужно зависать с девчонками. Все, что тебе действительно необходимо, ты получишь от членов нашего братства. Остальная хрень – пустая трата времени.
– Ну, – говорю я, резко вдыхая через нос, – а мне кажется, что это «12 шагов» и ваша идиотская мужская дружба – действительно пустая трата времени. Не вам указывать, что мне нужно, а что нет. Не думаю, вы имеете право судить о чьей-либо жизни только из-за того, что владеете общежитием в пустыне.
Почему бы не дать отпор? Я в любом случае в полном дерьме.
Но его гребаное выражение лица все равно не меняется.
– Я тебе объясню, что дает мне право судить о твоей жизни. Я уже пятнадцать лет живу без наркотиков и алкоголя. А ты, похоже, и пары дней на воле продержаться не может, чтобы тебя не заперли в очередной лечебнице.
Он насмешливо фыркает.
Черт, я едва сдерживаюсь, чтобы не врезать ему. Я весь дрожу. Хочу плакать и орать.
– Поверьте мне, – говорю я ему, – если бы речь шла только о том, чтобы просто оставаться в завязке, так я бы справился с этой хуйней еще в восемнадцать лет. Любой может оставаться «чистым». Жить так, чтобы возникало желание оставаться «чистым» – вот в чем трудность. Признаться, я лучше обколюсь или умру, чем стану самодовольным «излечившимся», упивающимся собственной властью. Нет, я не заинтересован в такой жизни. Так что да, пихайте меня на первый этап. Мне насрать. Нахуй это.
Я стучу кулаком по своей ноге.
– Я не верю во все это дерьмо.
Впервые, с того момента, как мы сели в машину, он на секунду затыкается. Не улыбается даже. На лбу и на шее у него вздуваются вены, похожие на паразитические отростки. Его загорелое лицо делается почти что фиолетовым. Похоже, я добился своей цели. Правда, теперь уже не уверен, так ли это было необходимо. Его самодовольство, его безмятежность обернулись быстрым, кричащим безумием. Он позволил мне сполна оценить произведенный эффект.
– Если ты пытаешься сказать мне, что не хочешь тут быть, то нет проблем. Мне наплевать. Можешь поджать хвост и сбежать – я и так вижу, что ты трус. Ты у меня далеко не первый такой. Я все это уже сто раз видел. Я сто раз встречался с такими, как ты. Думаешь, что ты особенный? Нет, не особенный. Один Ник Шефф является сюда вслед за другим Ником Шеффом. Обычно дело заканчивается тем, что они топают вниз по улице к автобусной остановке и сваливают отсюда. Потом, через неделю-другую они приползают обратно, зализывают свои раны и умоляют меня дать им еще один шанс – уже совсем не такие наглые и спесивые. А что до тех, кто не возвращается, ну, как правило, мне звонят их родители, чтобы сообщить, что их ребенок мертв или попал в тюрьму. Вот что случается с людьми, которые не готовы посвятить себя лечению. И ты думаешь, что мне будет не насрать, когда позвонят насчет тебя? Вот уж нет. Я буду спать спокойно, зная, что предоставил тебе все необходимое для твоего лечения, а ты от этого отказался. Я тебе вот что скажу: программа «двенадцать шагов» подходит – и моя программа подходит – они подходят всем и каждому. Облажаться тут могут только те люди, которые не следуют моим указаниям. Парни вроде тебя, слишком заносчивые и высокомерные, слишком уж изнеженные и не способные к труду. Ну что, хочешь, чтобы я тебя высадил на автобусной остановке? Без проблем. Как раз сейчас туда подъедем. Только мне кажется, что никто тебе не подкинет деньжат на билет. И завтра ночью ты будешь своей жопой торговать, просто, чтобы тебя пустили переночевать. Потому что, доложу я тебе, ночью в пустыне чертовски холодно. Но я запросто могу высадить тебя на остановке. Мне без разницы. На самом деле, тебе бы лучше принять решение прямо сейчас, поскольку если ты хочешь жить в моем общежитии, то должен будешь заткнуться и делать все в точности, заруби себе это на носу, в точности, как я скажу. Как я вижу, мы оба уже определенные выводы сделали. Так что, если я услышу, что ты доставляешь кому-то проблемы – говоришь парням, что это какой-то культ или что еще – я тут же захлопну перед тобой дверь, выброшу ключ и ноги твоей больше никогда не будет возле моей частной собственности. Понял меня?
Я смотрю на потрескавшуюся панель, отделанную черной кожей – в глазах покалывает – все еще борюсь с подступающими слезами. Я дышу. Делаю еще несколько глубоких вдохов.
Стоит ли мне попробовать? Должен ли понадеяться, что Сью Эллен надо мной сжалится? В конце концов, билет на автобус наверняка дешевле, чем на самолет. Поверить не могу, что я сам до этого не додумался. Но что если я не смогу остаться с ней? Вдруг я отказываюсь от последнего шанса на спасение? Что если мне и правда нужна эта лечебная программа?
– Слушайте, – говорю я, на удивление спокойно, – простите меня. Последние несколько дней были очень нервными, понимаете. На самом деле я действительно хочу поправиться. Но я в полной растерянности. В смысле, я уже столько раз пробовал лечиться по этой методике, но продолжал проебываться. Не знаю. Мне кажется, должен быть какой-то иной путь, потому что все, что я пробовал раньше не подействовало. И меня уже достало слушать, что «двенадцать шагов» – мой единственный шанс. Честно говоря, мне страшно, потому что я подозреваю, что они мне почему-то не подходят. Я боюсь, что безнадежен. И мне очень жаль, что я сорвался на вас. Простите, что я вел себя как мудак.
В данный момент меня не интересует, какое там у него выражение лица, поэтому я сижу, уставившись в окно слегка затуманенным взглядом.
– Эй, все нормально, – произносит он, и голос его звучит уже куда бодрее. – Это моя работа, верно? И я могу тебя заверить, что твое дело – не безнадежный случай. «Двенадцать шагов» – универсальный ответ для каждого – буквально каждого из нас. Могу тебе поклясться. Так что будь я на твоем месте, Ник, то перестал бы волноваться из-за того, что с программой лечения что-то там не так и задался бы вопросом, что именно мешает тебе посвятить ей всего себя. На самом деле, я хочу, чтобы ты завтра, когда будет воскресенье, без групповых занятий, написал мне список причин, мешающих твоей работе над шагами.
Он делает небольшую паузу.
– Помимо этого, я хочу, чтобы ты составил список причин, мешающих установлению глубоких отношений с другими мужчинами, и о том, как они подпитывают твои страхи, связанные с пребыванием здесь. Как тебе эта идея?
Внезапно я замечаю, что мы, видимо, недавно свернули с шоссе, потому сейчас Чип тормозит у одноэтажного здания, имеющего много общего с ранчо из «Семейки Брейди», сериала 70-тых. Таблички никакой нет, но очевидно, что мы добрались до пункта назначения. Желудок вновь завязывается в узел, но я стараюсь не подавать виду. Даже треклятую улыбку из себя выдавливаю.
– Конечно, – говорю я, – кажется, это будет полезно.
Я наконец отваживаюсь взглянуть на него и вижу, что он прямо сияет, гордясь тем, что сумел так быстро меня переубедить.
– Что же, хорошо. Я тебя тут высажу, но мне нужно, чтобы ты прямо сейчас зашел в офис и отметился там. Я обязательно с тобой первым переговорю в понедельник. И серьезно, Ник, если ты захочешь посумасбродствовать, то скажи кому-нибудь из парней, чтобы он мне позвонил. Автобусная остановка вон там, ниже по дороге, и я не хочу, приехав сюда в понедельник выяснить, что ты решил меня кинуть.
С его стороны очень любезно показать мне дорогу к остановке и лишь потом продолжить говорить.
– Помни о том, что Бог создал эту программу для тебя и для меня и для все остальных зависимых. Тебе нужно только позволить нам о тебе позаботиться и тогда начнешь выздоравливать. Понял?
Я киваю.
– Ага, – говорю я, – спасибо вам.
Он помогает мне вытащить вещи из багажника, и мы пожимаем друг другу руки.
Он бросает мне:
– Удачи!
А потом садится в свою дорогую машину и уезжает.
Я не делаю все в точности как он велел.
Я сижу на бордюре и курю сигарету.
Куда ни глянь – дома унылые и полуразвалившиеся.
Я напеваю себе под нос песню Talking Heads.
Повторяю одни и те же слова снова и снова.
This is not my beautiful life
This is not my beautiful life.
Я закрываю глаза.
Держу их закрытыми.
Но лучше не становится.
Я все еще здесь.
И на другую жизнь рассчитывать не приходится.
Глава шестнадцатая
Итак, я пережил первую ночь. Хотя и проснулся от собственного крика, не понимая, где, черт возьми, нахожусь. Но потом я повернулся и увидел своего нового соседа, сидящего на узкой кровати, встроенной в стену, и по его лицу догадался, что напугал его до усрачки.
Я перед ним извинился. Он хмыкнул, улегся обратно и повернулся лицом к сероватой стене. Натянул одеяло так, что голова почти скрылась из виду.
Сейчас выходные, поэтому, насколько я понял, разрешается поспать подольше, но мне это не особо помогает. Образы из недавнего кошмара снова и снова проносятся перед моим расфокусированным мутным взором. Мне снилась Зельда. Разумеется. Ей дали некий яд, и она умирала на полу в доме моего отца в Пойнт Рейес. У меня никак не получалось правильно набрать телефонный номер и позвать на помощь. Я не мог дозвониться до больницы. Все было закрыто. Никто не отвечал на мои вопросы. В конце концов, кто-то сказал, что мне ее уже не спасти. Ее больше нет. Этот человек заявил, что мне остается только похоронить ее. Я обнимал ее, захлебываясь криком.
Черт возьми.
Даже после всего, что случилось, она по-прежнему снится мне почти каждую ночь. Я все жду, когда же начнутся сны о Сью Эллен, но этого не происходит.
Как бы то ни было, я отказываюсь от надежды снова заснуть. Не бывать этому. Кроме того, я решаю, что лучше свалить отсюда до того, как я достану соседа по комнате больше, чем сейчас – несмотря на то, что он ведет себя как придурок.
Нет, на самом деле, он вряд ли является придурком. Он просто абсолютно неотличим от большинства других местных парней.
