Текст книги "Все мы падаем (ЛП)"
Автор книги: Ник Шефф
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)
Я просто так рад быть тут сейчас.
Я открываю дверь машины. Талула тут же несется вниз по тропе, выпускает газы, принюхивается к незнакомым запахам, исходящим от болота, забирается в куст ежевики и выскакивает оттуда обратно на тропу. Она лает и кряхтит, как и подобает нормальной охотничьей собаке – и часто оборачивается, чтобы убедиться, что я рядом, пока мы гуляем вместе. Время от времени она подбегает ко мне, и тогда я даю ей воду из сумки и глажу ее. На улице она без проблем позволяет мне себя потискать, совсем не волнуется – наверное, потому что знает, что у нее есть пути к отступлению.
Как бы то ни было, я наслаждаюсь моментом, пока она не снова не уносится прочь – и любуюсь самой широкой и глуповатой улыбкой на ее мордочке, какую вы только можете себе представить. Похоже, что сейчас она живет очень даже хорошо, и я чертовски рад, что в состоянии сделать ее счастливой. Она делает то же самое для меня.
Все возвращается на круги своя.
Я собираюсь опубликовать книгу, черт возьми.
И, честно говоря, я действительно все, что было поставил на эту надежду – на то, что я смогу это сделать. Я бросил колледж, жил так как жил, и верил только в свою мечту о том, что напишу книгу и сумею опубликовать ее.
Что же, теперь это действительно происходит. Для меня это настоящее чудо.
И, прогуливаясь тут, по грязной пыльной тропе – крошечные черные крабы разбегаются при каждом шаге – туман распадается под первыми лучами солнца, являя миру огромный металлический грузовой корабль, медленно плывущий вдалеке – Талула носится туда-сюда – я должен сказать, что испытываю удовлетворение.
Жить хорошо.
Мир хорош – даже прекрасен.
И сейчас я действительно не испытываю желания быть кем-то другим. Я в ладу с самим собой.
Такое необычное чувство – но и, хм, приятное тоже.
Прикрыв глаза на мгновение, я делаю долгий, глубокий вдох.
– Спасибо тебе, – шепчу я. – Спасибо.
Я открываю глаза.
И выкрикиваю это.
– Спасибо тебе!
Талула замирает вдалеке, а потом быстро бежит ко мне, как будто думает, что ее сейчас ждет нагоняй.
Я говорю ей, что волноваться не о чем и я ни с кем не разговаривал.
Хотя на самом деле я могу обращаться ко многим людям, верно?
Слезы на глаза наворачиваются.
И я задаюсь вопросом: почему же я такой нюня?
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Глава двадцать восьмая
Итак, некая пара, проживающая в нескольких часах езды отсюда, в Джексонвилле, увидела наше объявление о Талуле в Интернете и они возжелали забрать ее. Но мы решили, что если что-то пойдет не так, то мы сегодня же увезем ее обратно домой. В смысле, я не собираюсь даже пытаться делать вид, что не хочу оставить эту чертову собаку себе – хочу, разумеется. Заботиться о другом живом существе приятно – ставить ее нужды и желания превыше собственных – стараться обеспечить ей хорошую жизнь – ту хорошую жизнь, которую она и заслуживает, понимаете.
Смог ли я сделать жизнь Талулы такой? Откровенно говоря, да, думаю, что смог. Я считаю, что справился очень даже хорошо – куда лучше, чем ожидал.
Она проделала долгий путь. И, кажется, я тоже. Я имею в виду, что она точно помогла мне не меньше, чем я. Но теперь ей пора обрести постоянный дом – с любящей семьей. Так и правда будет лучше для всех.
По крайней мере, это я продолжаю говорить себе.
По дороге в Джексонвилль мы со Сью Эллен почти все время молчим, а Талула лежит на заднем сидении, свернувшись маленьким печальным клубком, с таким видом, словно знает, что должно произойти.
Я никогда раньше не был во Флориде и мог бы порадоваться визиту сюда, но дорога по которой мы едем, самая обыкновенная, стремная и вгоняет в депрессию – куча торговых центров; больные, полумертвые пальмы Пальметто; стоянки трейлеров; бесформенные бесцветные фабричные здания; бесформенные бесцветные загородные дома.
Сам Джексонвилль – серый, индустриальный, по большей части заброшенный. Когда мы подъезжаем к той пригородной общине, где проживает пара, заинтересовавшаяся Талулой, она ставит лапы на переднее сидение, неуклюже балансируя на задних лапах.
Она наклоняется ко мне, кладет переднюю левую лапку на мое плечо, так что теперь я ощущаю вес ее тела. Она дрожит и издает эти тихие скуляще-скрипящие звуки, лихорадочно облизывая мое лицо.
Я за рулем, а у нее воняет изо рта, но сейчас я не пытаюсь остановить ее, как сделал бы это при других обстоятельствах.
Я лишь говорю ей:
– Знаю, девочка, знаю. Все хорошо.
Хотя не уверен правда это или нет.
У Сью Эллен тоже слезы на глазах.
Блять.
Когда мы подъезжаем к дому, то еще добрые пять минут сидим в машине, прежде чем открываем двери – выводим Талулу, взявшись за конец поводка, и ведем ее к дому по дорожке из красных кирпичей. Признаться, я слегка надеялся, что этот дом на деле окажется дерьмовым трейлером или что-то вроде того, чтобы можно было свалить отсюда с чистой совестью.
Но нет.
Дом смотрится очень мило – это одна из тех одноэтажных построек в стиле 50-тых годов, похожая на ранчо, растянутая в обе стороны – с маленькими пестрыми цветочными клумбами по бокам и идеально подстриженной травой. Вдоль дороги растут пальмы. У парадной двери лежат отполированные камни.
Маленькая ручка Сью Эллен тянется к дверному звонку и почти сразу же за витражным стеклом на двери в форме лилии появляется большое пятно телесного цвета. Дверь открывается – под звуковое сопровождение из кучи охов и ахов.
– Разве она не прелесть?! – Пухлая женщина визжит так, словно у нее язык сейчас оторвется. – Иди сюда, малышка, познакомься со своей новой мамочкой!
Талула дергается в противоположном направлении, натягивая поводок, и прячется у меня за спиной, но, слава Богу, пока не рычит.
– Извините, – говорю я тихим голосом. – Иногда она пугается незнакомых людей.
Женщина выпрямляется и поправляет очки в тонкой оправе на своем лице, выглядящем так, словно оно вылеплено из пластилина.
– Конечно, я понимаю. Бедная крошка-малышка.
Я прикусываю щеку изнутри.
– Да, ну, вы извините... Я Ник, а это, эм, Сью Эллен, а вы, должно быть...
– Пэм, – весело отвечает она. – Я Пэм. Очень приятно познакомиться с вами обоими.
– И мы рады знакомству с вами, – говорит ей Сью Эллен.
Мы все пожимаем друг другу руки, а потом Пэм приглашает нас войти в дом.
– Джок сейчас заканчивает готовить мясо на заднем дворе, и я знаю, что он страсть как хочет поскорее посмотреть на крошечную мордашку Талулы, так что, если вы не возражаете, я устрою вам экскурсию по дому после обеда. Вы ведь едите мясо, правда? Очень надеюсь, что да, я никогда не могу предсказать, какие дикие идеи бродят в головах у нынешней молодежи.
Сью Эллен берет переговоры на себя.
– Не волнуйтесь, мы едим мясо. Ха-ха. Никаких диких идей.
Я кладу руку ей на талию, просто чтобы успокоить.
Внутреннее убранство дома смотрится очень, гм, богато, насколько я могу судить. Повсюду стеклянные вазочки и статуэтки, а также множество бесполезных хрупких безделушек и белоснежные ковры. Талула без проблем уничтожит все это за считанные секунды.
С другой стороны задний дворик тут огромный. У меня такого точно никогда не будет. И хотя я часто беру ее с собой в походы и на прогулки, это все равно не то же самое, что возможность целыми днями носиться по гигантскому двору. Талула заслуживает жизни в таком доме. Она не должна ютиться в маленькой квартирке. Она заслуживает хозяев, которые без проблем смогут оплачивать ее лечение и покупать ей собачьи угощения. Блин, да эта Пэм за пять минут насовала Талуле больше угощений, чем у той было за всю ее жизнь.
Хотя, думаю, в первую очередь это связано с тем, что Талула оказалась умелым манипулятором.
Стоит ей съесть очередную вкусняшку, как она садится и вновь смотрит на женщину умоляющим взглядом, жалобно округлив глаза.
– Она никогда не перестанет, – замечаю я, посмеиваясь, – так и будет есть, до тех пор пока не взорвется.
Женщина качает головой.
– Нет-нет. Малышка просто оголодала.
Она снова выдает ей вкусняшку.
Что тут скажешь? Талула успешно окрутила ее прямо с порога.
Как бы то ни было, когда мы выходим на задний двор, женщина говорит мне, что я могу спустить Талулу с поводка – что я и делаю. Разумеется, эта прожорливая мелкая гончая сразу несется на запах свежего мяса, к грилю.
Она как раз собирается наброситься на тарелку с готовыми хот-догами, когда внушительный толстый мужчина, которого Талула не заметила, вдруг оборачивается, до смерти ее этим напугав.
Поджав хвост, Талула убегает в угол двора и съеживается там, как будто ее только что побили.
– Простите, – поспешно говорю я, – она бывает очень застенчивой в обществе мужчин. Особенно рядом с крупными мужчинами. С ней все в порядке. Иди сюда, Талула! – зову я ее.
Она не слушается.
А когда здоровяк делает шаг в ее сторону, она немедленно начинает рычать, как будто действительно собирается наброситься на него.
– Извините, – еще раз говорю я, теперь обращаясь непосредственно к здоровяку. – Она та еще бояка. Дадите нам минутку, чтобы мы смогли ее успокоить? Хорошо?
Он с хохотком хлопает меня по спине.
– Никаких проблем, парень. Мы все понимаем, да, Пэмми?
Пэмми соглашается, а потом мужчина, ухмыляясь, протягивает мне свою большую белую руку, усыпанную веснушками, и представляется как Джок. Я пожимаю его руку и Сью Эллен пожимает его руку, и все мы отлично проводим время, за исключением, разумеется, Талулы, которая ведет себя как параноидальный шизофреник и продолжает прятаться в углу.
Мы решаем временно оставить ее наедине с ее манией преследования, а сами рассаживаемся вокруг обеденного стола – каждому из нас выдают по пластиковой подставке под тарелку с картинами морской тематики.
– Знаете, – произносит Пэм, хрустя картофельными чипсами, – я должна признаться, что мы с Джоком решили забрать Талулу, потому что она очень похожа на нашего первого пса. Это точно знак. Они как будто из одного помета. И я знаю, что ты, Джок, согласишься со мной – этот наш пес, Блю, был лучшим на свете. Он был таким нежным, милым, добродушным – совсем не как наша предыдущая собака. Вот уж там не было ничего хорошего. Женщина, которая разместила ваше объявление рассказывала вам эту историю?
Мы со Сью Эллен качаем головами.
– Ну, – говорит она, – то была питбулиха, которую наша дочка нашла в Тампе, и мы просто не могли ей отказать... верно, Джок?
– Ты не могла! – фыркает он, выпрямляясь на своем стуле.
Она смущенно смеется над его словами, открывая вторую банку диетической колы и делает большой глоток, прежде чем продолжает свой рассказ.
– Ну-ну. Это неправда. Ты согласился, что стоит дать ей шанс. И она и правда была чудесной маленькой девочкой. Но, к несчастью, мы оба все еще целыми днями работаем, поэтому каждой собаке, что у нас жили, приходилось привыкнуть к тому, что они сидят дома одни с утра и до пяти вечера. И раньше у нас с этим не было никаких проблем, но Клементина – так мы ее назвали – явно никогда раньше не сидела дома сама по себе, потому что когда мы в первый день вернулись с работы, то увидели... ну... мы...
Ее голос затихает, и я вдруг вижу, что глаза у нее покраснели и блестят, словно она усиленно борется со слезами.
Но Джок остается непоколебимым и заканчивает рассказ за нее. Он медленно покачивает головой туда-сюда.
– Наш дом напоминал декорации из Техасской резни бензопилой. У Пэмми в то время жили четыре кошки, и эта псина прикончила всех до единой. Мелкие клочки кошек были разбросаны по всем комнатам. Вот же позорище.
Пэм громко шмыгает носом, прижимая руки к груди.
– Это был не только позор, но и настоящая трагедия. И хуже всего было то, что нам пришлось усыпить эту бедную, милую собачку. То был один из худших дней в моей жизни. Так что вы можете себе представить, как много для меня значит усыновление новой собаки...для нас обоих.
Сью Эллен бросает взгляд на меня.
– Ого, – говорю я, пытаясь обдумать услышанную историю, – это ужасно. Настоящий кошмар.
Я молчу несколько секунд, пока мне в голову не приходит вопрос:
– Но, гм, я не понимаю... Почему вы усыпили собаку?
Женщина прячет лицо в ладонях.
– У нас не было выбора, – всхлипывает она, – слишком опасно было оставлять ее в доме после того, что случилось.
Я не уверен, что способен проследить ход ее мыслей и понять логику, но, Слава Богу, отвечать мне не приходится – потому что Талула, внезапно возникшая у стеклянной двери, начинает скулить и проситься внутрь.
– Ох! – фыркает Пэм, выпрямляясь и картинным жестом утирая с глаз слезы, которых, думаю, там никогда не было. – Ох, святые небеса, вы только посмотрите на меня. Мне очень жаль. У нас в семье появилась новая собачка, а я тут распустила нюни как какая-то маленькая девчонка. Почему бы нам не впустить Талулу внутрь, чтобы она начала привыкать к новому дому? Дорогой, ты не против?
Последнее предложение, разумеется, адресуется ее мужу, который молча встает со своего стула и направляется к двери. Сью Эллен пинает меня под столом, но я не успеваю никак отреагировать, потому что Джок уже открыл дверь и Талула тут, носится кругами по комнате, бешено пялясь во все стороны. Она карабкается на стол, и я кричу, чтобы она прекратила, а потом она пугается еще больше, бежит и запрыгивает на черную, с легким пурпурным оттенком кожаную софу, и некоторое время топчется по ней, прежде чем наконец сворачивается в маленький клубок.
– Ой-ой! Ой-ей! – взволнованно причитает Пэм.
Джок за три шага добирается до Талулы и склоняется над ней.
– Талула, ты плохая собачка. Нельзя лезть на мебель! – отчитывает он ее, слегка повысив голос.
Я так быстро вскакиваю на ноги, что едва не роняю стул.
– Секунду! – кричу я. – Секунду, дайте я с этим разберусь!
Джок смотрит в мою сторону.
– Нет-нет, все нормально. Она должна привыкать слушаться меня. Я сам разберусь. Я отслужил четыре срока во Вьетнаме. Думаю, что смогу согнать собаку с софы без посторонней помощи.
Усмехнувшись, он вновь поворачивается к Талуле.
– Милый, может стоит позволить ему этим заняться, – пытается вклиниться Пэм, но Джок утверждает, что у него все "под контролем". Я все равно готовлюсь вмешаться в любую минуту.
– Так, – продолжает он, порыкивая, – Талула, слезь с софы, сейчас же!
Она не двигается. Просто смотрит и смотрит на на него затуманенным взглядом.
– Ну же! – предпринимает он еще одну попытку. – Слезай. Сейчас же. Я серьезно!
Его волосатая рука приближается к ней еще на несколько дюймов, но она все еще не двигается.
– Талула! – внезапно орет он во весь голос, заставляя всех нас вздрогнуть. – Слезай оттуда! Живо!
Талуле такое поведение совсем не нравится. Она кидается на него столь молниеносно, что он едва успевает отшатнуться. Она лает очень злобно и громко, и это просто чудо, что я успеваю прыгнуть и схватить ее до того, как она вонзает в него свои зубы. Разумеется, она верещит на весь дом, когда я хватаю ее, но не пытается меня укусить, так что мне удается вновь надеть на нее поводок и успокоить. Она даже лижет мою руку, я машинально целую ее в макушку.
Что тут скажешь? Я люблю эту собаку всем своим сердцем. Но, разумеется, я притворяюсь, что всерьез рассержен на нее и приношу искренние извинения Джоку с Пэм, пытаясь быть максимально вежливым.
Полагаю, мы все пытаемся понять, как бы выбраться из этой ситуации без излишней неловкости. Сью Эллен пытается как-то оправдать поведение Талулы, мы все соглашаемся, что ее нужно будет долго дрессировать и обсуждаем, почему она дошла до жизни такой. Эта парочка не говорит прямо, что они передумали брать Талулу, но мы все равно вновь усаживаем ее обратно в машину, прощаемся и уматываем оттуда так быстро, как это только возможно.
Некоторое время мы едем молча – стекла опущены, холодный воздух помогает прочистить голову. Талула забралась на колени к Сью Эллен, и несмотря на то, что она большая и тяжелая, Сью Эллен позволяет ей остаться там. Мы оба рассеянно поглаживаем ее и нас окружает холод.
Не уверен, сколько времени проходит, но вот я внезапно гляжу на Сью Эллен и замечаю, что она рыдает. Просто сидит и плачет, а когда я спрашиваю ее, что случилось, то она говорит, что вряд ли сможет отдать Талулу кому-то другому.
– Никто не станет заботиться о ней так как мы, – удается вымолвить ей, когда она немного приходит в себя. – Никто другой не станет тратить время на то, чтобы понять ее.
Я смотрю вниз, на это тупенькое подобие собаки.
– Ага, – соглашаюсь я. – Это наша собака, верно? Она нам отлично подходит и вряд ли подойдет кому-то другому.
Сью Эллен кивает.
– Ник, я без проблем позабочусь о ней, пока ты будешь участвовать в промо-туре. Я знаю, раньше говорила, что не буду этого делать, но теперь обещаю, что сделаю. Я хочу оставить ее, Ник. Давай мы ее оставим?
Я наклоняюсь и целую их обеих, несмотря на то, что сижу за рулем.
– Да, мы оставим ее, – говорю я, вновь сосредоточив внимание на дороге. – Кажется, у нас просто нет выбора.
Сью Эллен смеется.
– Точно, выбора нет.
Она протягивает руку и включает CD-плеер. Я поднимаю стекла.
Мы возвращаемся домой.
Глава двадцать девятая
Итак, он снова здесь, представляете?
Стоит рядом со мной. Столько воды утекло, но в то же время кажется, что это было только вчера. Я беру его теплую ладонь в свои. Я обнимаю его за плечи. Кладу голову ему на грудь. Мне двадцать четыре года. Я – маленький ребенок. Он – мой отец. Он, тот кто вырастил меня – тот, кто отвозил меня в школу по утрам, готовил мне завтраки, завязывал шнурки. Он – тот, кто помогал мне с домашними заданиями, приходил на матчи, на спектакли с моим участием, посещал родительские собрания. Он – тот, кто был рядом – каждый день – каждую ночь – когда я просыпался с криком, испуганный, зовущий его.
Он – тот.
И позже, опять же он был тем, кто оставался рядом, когда я являлся домой в истерике, обезумевшим, больным, бормочущим всякий бред. Он был тем, кто отвечал на мои мольбы по телефону. Он был тем, кто отвозил меня в реабилитационные клиники, навещал там, из кожи вон лез, когда у меня случался рецидив – а следом за этим еще один рецидив. Он был тем, кто пытался найти меня, пытался помочь мне даже в те моменты, когда я прямым текстом посылал его вместе с его помощью куда подальше. Он был тем, кто не отказывался от меня. Он был тем, кто не позволял мне умереть.
Но что случилось потом?
Все было так хрупко и запутанно и он считал, что не должен позволять мне решать проблемы самостоятельно. Он хотел контролировать меня. Слишком уж сильно он был напуган.
Поэтому мне пришлось уйти – продемонстрировать наглядно, что ему больше не нужно следить за моей жизнью – что я способен справляться самостоятельно – что слова наставников из реабилитационных клиник не следует воспринимать как Святое Писание.
Потому что мне действительно кажется, что так он к ним и относился.
И не то чтобы я виню его за это.
Он видел как я вновь и вновь терпел неудачи. Видел меня на грани смерти, когда я, считай, и не жил вовсе. Он, будучи бессилен, наблюдал со стороны. Наблюдал, ожидая когда появится какое-то решение – ожидал чего-то, кого-то, кто пообещает вылечить меня. Именно это ему и сулили в реабилитационных клиниках – обещали, что поставят меня на ноги.
Только за это он и мог держаться – он видел в этом единственную надежду, единственное решение. Разумеется, он пришел в ярость, когда я решил действовать вопреки советам "экспертов" – ну, вы знаете, послал к черту реабилитационный центр в Нью-Мексико и убежал на другой конец страны.
Я полностью его понимаю. Дошло.
И, ну, в данный момент я просто надеюсь, что мы попытаемся оставить все это позади, пойдем дальше, вновь станем друзьями. Ведь так оно и есть – мы настоящие друзья. Мы всегда были друзьями. И, Господи, как же здорово быть тут с ним. Это потрясающе, правда. Я так счастлив, что мы занимаемся этим вдвоем.
Участвовать в книжном промо-туре зимой – страннее занятия и не придумаешь. Я чувствую себя обманщиком, словно каким-то образом обдурил всех этих людей, заставив поверить в то, что мне есть что сказать. Я чувствую себя мошенником, когда останавливаюсь в хороших отелях, заказываю обслуживание в номер и плачу за все, хотя на моем личном банковском счету денег так мало, что едва хватит на пачку сигарет. Профессиональные водители отвозят нас с отцом в аэропорты и на запланированные мероприятия, выдают бесплатно бутылки с водой. В книжных магазинах люди просят у нас автографы. Они в самом деле хотят получить мою подпись. Они хотят, чтобы я подписывал копии своей книги.
В этом нет никакого смысла. Словно я похитил чужую жизнь. Я словно маленький ребенок затеявший игру с переодеваниями – притворяющийся взрослым – притворяющийся тем, кто знает, что ему делать, хотя на самом деле я не имею ни малейшего понятия. Консьержи в отелях обращаются ко мне "сэр" или "мистер Шефф", а я заливаюсь смехом. Это шутка. Я никакой не "мистер" и не "сэр", ничего подобного. Я среднестатистический заурядный лузер. Блин, да вы просто посмотрите на меня. Я же полный придурок. Я ничего из этого не заслуживаю. Но каким-то образом я все еще справляюсь. Хожу на фотосессии, раздаю интервью газетам и журналам, выступаю по радио и на телевидении – участвую в большинстве популярных телешоу, таких как "Today" и шоу Опры и передача Терри Гросс и, Господи, до чего же это сюрреалистично, поверить трудно. Я лечу в Нью-Йорк. Я лечу в Чикаго. Лечу в Бостон, Миннеаполис, Торонто, Сент-Луис, Даллас, Портленд, Сиэтл.
И вот что: если бы рядом со мной не было отца, не думаю, что я бы справился. Мы поддерживаем друг друга. Мы смеемся над всем этим безумием. Покончив с дневными хлопотами, мы по ночам выбираемся в кино. Обсуждаем как скучаем по нашим близким. Плаваем кругами в бассейне на территории отеля.
Он держит меня за руку. Я кладу голову ему на плечо.
Мы вместе стоим на сцене, обращаясь к тысяче с лишним учеников старших классов в одной из бостонских школ. Честно говоря, это выступление в старшей школе пугает меня больше, чем все, что мы делали до этого. Не знаю почему.
Отец, как и в большинстве случаев, берет слово первым, кратко рассказывает свою историю и объясняет на каком фундаменте выстроены наши с ним нынешние отношения, прежде чем представляет меня. Мне кажется, что большинство детей настроены скептично. Я вижу как они перешептываются, закатывают глаза, хихикают. Не могу их за это винить.
Когда я сам учился в старшей школе (а было это не так уж давно), то тупые собрания, посвященные теме наркотиков, считал полнейшей скукотищей. Чаще всего, мы с приятелями всячески высмеивали ораторов, все косточки им перемывали.
Серьезно, не стоит связываться с кучей сердитых подростков. Они – самые ужасные мудилы на всей этой гребаной планете. К тому же, люди, выступавшие на тех собраниях, вечно оказывались такими тупицами с устаревшими представлениями о мире. Они были легкими мишенями и мы не собирались их щадить – и вот теперь, когда я окидываю взглядом зал, то вижу, что к нам с отцом относятся точно так же.
Черт, такое чувство словно я опять стал учеником старшей школы и каждый день отчаянно стараюсь избежать публичного унижения. Словами не передать как сильно я ненавидел старшую школу. Я там буквально каждую минуту трясся от страха. Это был сущий кошмар.
И, по какой-то причине, когда отец говорит мне встать за трибуну, первым делом из моих уст вылетает следующее:
– Чуваки, – произношу я дрожащим голосом, ясно осознавая, что выражение лица директора, сидящего на первом ряду, не сулит ничего хорошего, – чуваки, я знаю, что, наверное, не должен говорить ничего подобного, но, блин, как же я рад, что больше не учусь в старшей школе. Старшая школа – полный отстой.
Зал тонет во всплеске смеха и аплодисментов, в то время как я стараюсь не встречаться взглядом с директором.
– Не знаю, – продолжаю я, – я не совсем уверен, что именно должен вам сказать. Когда я сам учился в старшей школе, то побывал на сотне тупых собраний "наркотики – это плохо" и, как видите, они нихрена на меня не повлияли.
Многие дети радостно кричат, поэтому я просто продолжаю говорить, полагая, что некоторые из них меня действительно внимательно слушают.
– Думаю, на самом деле, я вовсе и не против наркотиков. Я не собираюсь стоять тут и говорить вам, что наркотики – плохие, раз сам в это не верю. Наркотики не плохие. То есть, мет, героин и кокс смотрятся довольно отвратно, но нельзя сказать, что они сами по себе являются злом. Мне-то просто было очень больно, вот и все. Я всегда чувствовал себя каким-то пришельцем, которого отправили на эту планету по ошибке. Я не был похож на остальных людей. Мне было одиноко и страшно, я казался себе каким-то полным уродом. Думаю, больше всего я боялся, что кто-то поймет каков я на самом деле и всему миру расскажет о том, что я дефективный, что во мне нет ничего хорошего, что я бесполезен, не заслуживаю любви, что я – ошибка. Я испытывал невероятное отчаяние. Постоянно чего-то ждал – либо ждал когда уроки закончатся, либо сидел в ужасе, думая о завтрашнем дне. Дома тоже было не слишком комфортно. Наверное, я ждал, что кто-нибудь явится и изменит мою жизнь – заберет меня подальше от всего этого, понимаете. И в двенадцать лет я нашел решение. У моего приятеля был старший брат, торговавший травкой и как-то раз он принес немного травки в школу, и мы отошли в кусты, чтобы покурить и, ну, мои страхи, а заодно и ненависть к себе полностью испарились. Курение травки, похоже, могло решить все мои проблемы. Мне казалось, что я таким образом спасаю свою жизнь. И, полагаю, так оно и было... по крайней мере какое-то время.
Что-то застревает у меня в горле и я ненадолго прерываюсь, чтобы выпить воды. В зале царит полная тишина – люди смотрят на меня так, словно... словно действительно слушают. И я продолжаю говорить, продолжаю рассказывать свою историю и, бросая взгляд на школьников, вижу, что они и правда прислушиваются к моим словам. Они смеются и охают и это так странно – то, что они не на до мной потешаются. Почти что можно поверить в то, что кому-то из них в самом деле пригодится то, что я сейчас говорю, хоть я считаю, что надеяться на это глупо. Что бы мне самому не говорили, это нисколько не сказалось на моих решениях. Я делал то, что хотел, несмотря ни на что. Подозреваю, тут никто и не мог ничего поделать. Мне нужно было совершить эти ошибки. Но все-таки парочка высказанных знакомыми мыслей меня зацепили. Не то чтобы благодаря им я достиг просветления, но все же и бесполезными их не назвать – они саднили внутри меня – разъедали сложную, практически безупречную инфраструктуру из отрицания и самооправдания, которую я соорудил вокруг себя. Они мешали мне кайфовать. Они не давали мне окончательно потерять себя. Черт, да даже то, что говорят о двенадцати шагах: мол, если ты однажды начнешь ходить на собрания, то никогда уже не сможешь употреблять так, как раньше. Это тоже правда. После того как я узнал больше про алкоголизм и наркозависимость, то уже не мог закидываться наркотиками с прежней беззаботностью и радостью. Эти собрания и те высказывания пробили брешь в мирке моих фантазий. В глубине души я знал правду. И уже не мог полностью забыть о ней. Даже будучи вусмерть обкуренным, валяясь в чьей-то квартире – даже тогда какие-то обрывки мыслей из "12 шагов" или слова знакомых вертелись у меня в голове, отравляя сомнениями и побуждая к непрошенной саморефлексии.
Потому что да, не зря люди говорят, что счастье в незнании. Но дело в том, что незнание может убить тебя. И счастье в любом случае долго длится не может. Так что, кто знает, может эти ребята вынесут из моей речи что-то полезное для себя, а может нет. В любом случае, они выглядят достаточно заинтересованными, а это ведь уже немало? Они смеются над моими дурацкими шутками и охают, когда я упоминаю какие-то тяжелые моменты, и сидят тихо, когда я говорю о чем-то печальном, что приятно. Я рассказываю им свою историю, всеми силами стараясь избегать матерных выражений и надеясь уложиться в пятнадцать минут.
Когда я заканчиваю, присутствующие аплодируют очень долго и громко, но я больше всего рад тому, что все закончилось. То есть, надо еще десять минут поотвечать на чужие вопросы, но эту часть я всяко больше люблю. Я предпочитаю слушать других людей, а не разглагольствовать о себе.
Так что я спрашиваю людей в зале есть ли у них какие-то вопросы и, на удивление, примерно двадцать человек поднимают руки.
На самом деле, после того как как кто-то задает вопрос или рассказывает что-то о своей жизни, еще больше детей поднимают руки, выкрикивают с места и всячески демонстрируют свою заинтересованность.
Но после того как я отвечаю на вопрос паренька, который интересовался, что он, по моему мнению, должен сказать своему другу, который недавно подсел на кокаин, то замечаю молоденькую, слегка пухловатую девушку с черными локонами, которая поднимает свою руку очень медленно, под прямым углом – и беззвучно плачет при этом, из-за чего ее черная подводка для глаз растекается и струйками бежит по ее болезненно-бледной, почти прозрачной коже.
Разумеется, я тут же указываю на нее. Судя по всему, она точно собирается рассказать о чем-то ужасном.
Так что да, я обращаюсь к ней и все в зале замолкают, когда она, борясь со своим голосом, начинает говорить.
– С-спасибо, что поделились с нами своей историей, – запинаясь говорит она своим детским голоском, который предательски дрожит, – это было...ну... очень с-смело с вашей стороны. И благодаря вам... благодаря вам я осознала, что мне нужна помощь. Я... я такая же. Я чувствую то же самое, что чувствовали вы. Вы все замечательно описали. И... Я... Я не знаю... Мне очень страшно. Мне нужна помощь. Моим... отцу и матери только недавно вернули право на опеку надо мной и моими сестрами, спустя семь лет, но теперь они снова подсели на мет, и хотя я знаю, что не должна никому об этом говорить, но они меня очень пугают. И теперь я тоже употребляю... пробовала всего несколько раз, но чувствовала себя именно так, как вы описали и я не знаю, что мне делать.
Она рыдает, громко и безутешно. Несколько друзей, сидящие рядом с ней, по очереди обнимают ее, пока она плачет. Все остальные люди в зале хранят молчание.
– Черт, – глупо говорю я в микрофон, – то, что ты сейчас сделала было таким смелым, вдохновляющим и потрясающим, и я хотел бы помочь тебе, понимаешь? Хотел бы я точно знать, что тебе нужно делать. Но то, что ты сейчас выступила и сказала правду – это определенно первый шаг к победе. Теперь все знают правду. И хотя это довольно страшно, но также означает, что ты, надеюсь, теперь сможешь рассчитывать на необходимую поддержку в школе – раз уж дома ты ее лишена. Поэтому я призываю тебя быть такой же откровенной и дальше, когда будешь рассказывать о том, что с тобой происходит и я точно оставлю руководству школы телефоны нескольких специалистов, к которым ты можешь обратиться и... и...черт, я не знаю. Я так впечатлен твоей храбростью. Как бы я хотел, чтобы у меня в твоем возрасте было столько же смелости и мудрости.
