Текст книги "Все мы падаем (ЛП)"

Автор книги: Ник Шефф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Я заставляю свои ноги двигаться к компьютеру.

Творчество поможет. Писательский процесс снова придаст жизни смысл.

Я зажигаю сигарету и пялюсь на слова на мониторе, пытаясь перечитать последний абзац. Руки дрожат над клавиатурой. Я пишу несколько предложений – останавливаюсь, начинаю заново и снова останавливаюсь – все слова скачут перед глазами – разум отказывается подчиняться мне – в мозгах крутится одна и та же мысль, снова и снова.

Разум заставляет меня пойти в ванную. Разум советует открыть шкафчик с лекарствами над раковиной. Разум велит взять в руки пузырек Тайленола. Я снимаю крышку и высыпаю на полочку примерно двадцать сине-белых таблеток.

Если приму их разом, запив еще одной бутылкой водки, то все получится – размышляю я.

По щекам катятся горячие слезы.

Дыхание перехватывает, и я оседаю на плиточный пол, внезапно зарыдав так отчаянно, что даже вдохнуть больно.

Я кричу, просто для того, чтобы услышать звук собственного голоса.

Пора покончить со всем этим дерьмом.

Я знаю, что это правда.

Черт возьми, мне нужно было сделать это еще много лет назад, до того, как я навредил стольким людям.

Клянусь, я не испытываю никакой жалости к себе – это просто факт.

Миру будет лучше без меня. Сью Эллен будет лучше без меня. Моей семье будет лучше без меня. Они смогут наконец перестать беспокоиться. Я больше не буду ими манипулировать. Я больше не буду дарить им надежду, только для того, чтобы в следующий момент стереть ее в порошок – как это всегда бывало.

По телу пробегает холодная дрожь. Я приказываю себе сунуть руку в карман. Делаю это, достаю остатки кокаина, быстро бросаю пакетик в унитаз – тошнотворно  – чувствую как пальцы словно током бьет, когда я давлю на кнопку слива, смывая наркотик.

Футболка насквозь мокрая, пот градом струится по спине.

Я приказываю себе взять горсть таблеток. Заставляю себя сделать это, начинаю глотать их по одной – громко считаю вслух – начинаю с одной – потом две – потом три.

Глаза закрываются и открываются.

Я откидываюсь назад, ударяясь головой об стену и теперь голова не только кружится, но и болит.

Я стараюсь вспоминать разное.

Стараюсь вспомнить лицо Зельды.

Стараюсь вспомнить своего отца.

Я помню его лицо.

Помню, как его загорелые руки ласково гладили меня по спине.

Помню его голос.

Помню, как искажались его  черты лица от беспомощных рыданий.

Помню, каким слабым и беспомощным он был после того, как чуть не скончался из-за кровоизлияния в мозг несколько лет назад.

Вспоминаю о том, что сейчас он жив.

Вспоминаю, что он получил второй шанс.

А потом я вспоминаю своих младших брата и сестру.

Вспоминаю игры, в которые мы играли все вместе и книги, которые читали.

Мне вдруг ужасно хочется узнать насколько сильно они изменились за последние годы.

Я хочу знать как они выглядят, какие у них характеры.

Черт, ребят, если бы я только мог вернуть все как было.

Но я не могу построить свою жизнь заново, просто не могу. Я не могу бросить пить. Я не в силах изменить все к лучшему.

Блин, я же только что снова сорвался и принял кокс.

Я – мусор.

А мусор следует отправлять туда, где ему, блять, самое место.

Эта мысль вызывает у меня смех.

Я смотрю на россыпь таблеток снотворного в руке.

А потом в мою голову внезапно забредает новая идея. И эта идея кажется довольно разумной.

Может быть… может быть, мне стоит просто поспать.

Хм, может быть мне стоит просто запереться тут, спать и смотреть фильмы и да, мне будет паршиво, но, полагаю, что смогу это пережить. Сью Эллен мне поможет. И я брошу пить. И я закончу книгу.

Может быть, я даже отправлю отцу емейл и спрошу, не хочет ли он начать снова со мной общаться.

Мои ноги двигаются.

Я встаю, осторожно кладу таблетки обратно в пузырек.

А потом я, пошатываясь, хожу по дому, вытаскиваю бутылки из тайников и выливаю их содержимое в раковину.

К уголкам глаз подбирается темнота.

Должно быть, принятые таблетки снотворного начинают действовать.

Мое тело тяжелеет под воздействием свалившейся на него темноты.

Я иду к кровати, раздеваюсь до нижнего белья, в голове – статические помехи, изображения вспыхивают и гаснут.

Я включаю телевизор.

Все звуки кажутся приглушенными, гудящим бормотанием – неразборчивым – как при замедленной съемке.

Я клюю носом и рывком просыпаюсь.

Снова опускаю голову.

Сон наваливается на меня со всех сторон.

Новое пробуждение.

Блять.

Мне нужно просто забыть обо всем.

Мне нужно обо всем забыть, но это так трудно.

Мои глаза закрыты.

Звуки – размытые цветные полосы.

Я должен обо всем забыть.

Должен.

Забыть.

Забыть.

Звуки пропадают окончательно.

И я засыпаю.

Глава двадцать шестая

На удивление, этот план действительно сработал. Несколько дней я постоянно спал, чувствовал себя отвратно и ужасно блевал, но так и не вышел на улицу. Блин, да мне едва хватало сил, чтобы вылезти из постели. Сью Эллен была терпелива, готовила мне простую еду, а я все спал и чувствовал себя паршиво и посмотрел, кажется, больше пятидесяти разных фильмов, а потом наконец, ну, начал приходить в себя.

Тошнит реже, тело окрепло, так что теперь я в порядке – по крайней мере, по сравнению с тем, что было раньше. Черт, да я даже сумел вернуться к писательству и практически закончил увесистый черновик, который готов отправить своему редактору. Придумал какую-никакую концовку. Так что да, дела налаживаются.

И можно сказать, что это является одним из главных плюсов жизни, верно? Все меняется. Так или иначе, но ситуация всегда меняется. До самой смерти. Когда умру, то уже никаких перемен не дождусь. И я слегка цепенею при мысли о том, как близко подошел к краю.

Ведь теперь ситуация изменилась. Как это всегда и бывает. Вот бы уметь вспоминать об этом, когда дела идут паршиво, понимаете? Черт, с этого дня я буду запираться дома всякий раз, как дойду до ручки. Неплохая же идея.

Помимо всей этой херни, стоит упомянуть о том, что вчера я написал емейл своему отцу и (безумие!) он ответил, причем даже без какого-либо намека на гнев. Кажется, он был просто рад получить от меня весточку. Все это время я думал, что он вряд ли захочет иметь со мной дело, а тут он вдруг отвечает через пару секунд и говорит, что будет рад пообщаться.

Мы даже договорились когда созвонимся: завтра утром, когда у меня будет одиннадцать, а у него – восемь. Честно говоря, я весьма напуган. Мы с ним опять должны начать все заново. Он мне не доверяет. Моя мачеха мне не доверяет. Маленькие брат и сестра мне не доверяют. Кажется, что бесполезно даже надеяться на восстановление отношений.

 Стыд похож на хлыст, пускающий кровь и сдирающий длинные полоски кожи с моей спины и плеч. Воздух режет словно нож. Но меня таким уже не проймешь. Блин, я сумел самостоятельно победить алкоголизм. Мне не нужно отправляться на реабилитацию. Нет нужды начинать с нуля. Я сумел остановиться до того, как окончательно потерял контроль над ситуацией. Думаю, что это можно считать прогрессом.

Так что, и с отцом я сумею поговорить. Мне будет пиздец как страшно, но я это сделаю. По крайней мере, таков план. Он же только завтра будет звонить, поглядим, что получится.

Пока что я сосредоточусь на писательстве и просмотре фильмов – а еще, может, сбегаю за кофе. Я уволился из «Дороти» и не знаю, что делать дальше. Скука стала почти осязаемой. Время движется медленно. Солнце неподвижно висит в осеннем небе. Я очень одинок. Совсем один. И не могу ни с кем встречаться, потому что боюсь, что снова начну пить. Поэтому просто сижу тут в компании своего одиночества. Ищу на что бы отвлечься. Жду, когда дела пойдут в гору – что бы это ни значило.

Но сегодня я совсем не знаю, чем заняться или куда сходить. Я отвожу Сью Эллен на работу, на часах чуть больше десяти, и я решаю заехать в кофешоп рядом с собачьей площадкой и, может быть, немного почитать там. У меня с собой книга «Мы всегда жили в замке» Ширли Джексон. Честно говоря, я взял ее в городской библиотеке в центре города просто потому, что мне понравилась обложка и аннотация на ней. Но это одна из самых потрясающих книг, что я читал, серьезно. Стиль такой цепляющий и красивый, сюжет такой мрачный и странный. Я ее почти уже дочитал, всего за два дня.

Как бы то ни было, я паркуюсь на узкой улочке, прямо перед кофешопом.

Насколько я понял, этот кофешоп открылся недавно, он спрятан за высоким белым забором и барьером из виноградной лозы и лавра, располагается на нижнем этаже отреставрированного таунхауса в викторианском стиле. Вывески нигде нет, и я нашел это местечко только потому что заметил, как кто-то выходит оттуда с бумажным стаканчиком, в то время как сам обследовал ассортимент книг в афроамериканском книжном, через дорогу отсюда. Справа от маленькой кофейни/таунхауса есть огороженная собачья площадка, усыпанная щепками деревьев и пропахшая мочой. По правде говоря, я очень люблю наблюдать за тем, как там играют собаки, и даже пару раз сам заходил туда, чтобы погладить их, побросать мячик и тд.

Однако, сегодня, когда я уже взялся за ручку двери кофешопа, то услышал, как кто-то зовет меня со стороны собачьей площадки:

– Эй, парень, парень!

В настоящее время я редко откликаюсь на подобные призывы, памятуя обо всех тех психах в Сан-Франциско, которые привязываются и орут на тебя, если ты им отвечаешь или просто смотришь в их сторону. Но я отзываюсь на призыв этой женщины – полноватой, эдакой хиппи сорока-пятидесяти лет отроду – с седеющими, ломкими, длинными рыжеватыми волосами – с грубыми чертами лица – одетой в длинное струящееся платье, облегающее ее шарообразное тело.

Я прищуриваюсь и прикрываю глаза рукой, пытаясь закрыться от вездесущего солнца.

– Что?! – кричу я в ответ.

Она кивает головой.

– Иди сюда, быстрее!

Теперь я замечаю, что руки у нее заняты, потому что она держит тощую как жердь, дрожащую маленькую собачонку – какую-то гончую, как мне кажется – может, английскую гончую или енотовую гончую, что-то типа того. Больше всего, это собака похожа на отощавшего бигля-переростка.

Я иду к ним.

Женщина говорит с придыханием, как будто держать на руках эту кроткую и притихшую собачку для нее – серьезное испытание, все равно, что с аллигатором бороться.

– Привет, – удается вымолвить ей, – я только что нашла эту собаку под грузовиком. Она испугалась и пыталась убежать, но я ее схватила. Ты не мог бы мне помочь? Я тут без машины, а ее, полагаю, нужно доставить в Общество защиты животных. Может, они смогут определить, есть ли у нее владелец, может, она просто потерялась. Поможешь мне, милый? Посмотри, она ведь славная собачка. Будет кому-то верным другом.

Я смотрю сверху вниз на это несчастное маленькое создание. Она трехцветная, с большими мягкими ушками. Глаза черные, широко распахнуты от испуга. Я даже отсюда могу разглядеть, что к ее шее присосалась куча клещей. Блохи, размером с семечки, неспешно ползают по ее лапам и раздувшемуся животу. Соски у нее большие и набухшие, возможно, она беременна.

– Да, конечно, – говорю я, не сводя глаз с маленькой собачки, – конечно, я о ней позабочусь.

Женщина улыбается.

– Спасибо, юноша, это очень мило с твоей стороны. Представь себе, найти эту бездомную собаку именно тогда, когда на собачьей площадке ни души! Слава Богу, что я тебя заметила.

Я перевожу взгляд на площадку и убеждаюсь, что она сказала правду, там действительно никого нет. На самом деле, во всем квартале только мы вдвоем – никого нет на улице – никого нет нигде.

– Ничего страшного… Все нормально, – говорю я, садясь на корточки, чтобы быть на уровне глаз собачки. Обращаясь к ней, я говорю ласковым сюсюкающим голосом. – Привет, малышка. Все хорошо. Тебе нечего бояться. Я тебе помогу.

Глаза собаки окончательно чернеют и как будто готовы вылезти из орбит от ее полнейшего ужаса.

Я смотрю на ее раздутое розовое пузо и почесываю ее за одним из свисающих больших ушей, приговаривая:

– Черт, девочка, ну и жизнь у тебя была.

Я снимаю свой ремень и оборачиваю его вокруг тощей собачьей шеи, чтобы женщина наконец смогла опустить ее на землю.

– Может быть, тебе стоит оставить ее себе, – говорит она, улыбаясь – ее рот широко открывается, демонстрируя миру два ряда неровных желтых зубов, – вы с ней хорошо смотритесь вместе.

Я не уверен на что именно она намекает и следует ли мне оскорбиться, поэтому отвечаю только:

– Неа, я не могу оставить себе собаку. Я и себя-то едва могу прокормить. И вообще я для этого слишком нестабильный.

Ее улыбка не угасает и выражение лица не меняется.

– Не знаю, – посмеивается она, – у меня насчет вас с ней хорошее предчувствие. Это все, что я могу сказать. Слушай, почему бы тебе не записать мой номер, чтобы ты мог мне позвонить потом и рассказать, как идут дела?

Я соглашаюсь, будучи абсолютно уверен в том, что никогда ей не позвоню. Я просто не люблю телефонные разговоры. Это почти что фобия для меня. Тем не менее, женщина все равно вытаскивает клочок бумаги из своего большого цветастого кошелька и пишет на нем имя и номер телефона несмываемым черным маркером. Зовут ее Мэри. Я тоже представляюсь и пожимаю ее маленькую пухлую руку.

– Удачи! – говорит она мне, похлопывая по плечу, и я начинаю тянуть за ремень, пытаясь уговорить собаку сдвинуться с места. Собака не двигается.

Она растерянно смотрит на меня, такая слабая и безумно испуганная.

– Наверное, она не умеет ходить на поводке, – говорит Мэри, – не удивлюсь, если выяснится, что ошейник на нее никогда не надевали. Могу поспорить, таких как она разводят, чтобы вместе с ними охотиться где-нибудь в лесах, только вот ее почему-то выбросили. Возможно, она уже больше года на улице живет. Так что потребуется время, чтобы приучить ее, ну, к обычной собачьей жизни.

– Точно, – отвечаю я, наклоняясь и забирая бедную, тощую собачку на руки – глаза у нее чуть ли не лопаются прямо в глазницах, настолько она напугана.

– Окей, спасибо вам за помощь, – говорю я – что звучит, полагаю, довольно глупо, ведь именно из-за этой женщины я теперь застрял тут с этой чертовой собакой.

Вместе с собакой на руках я пересекаю улицу и усаживаю ее на заднее сидение в машине, прежде чем оборачиваюсь, чтобы еще разок попрощаться с Мэри. Вот только она уже куда-то исчезла – хотя это и кажется невозможным при ее габаритах.

Ну да и пофиг.

Я забираюсь в машину и еду в Общество защиты животных, отчаянно силясь вспомнить, где именно оно находится. Собака на заднем сидении не издает ни звука. На самом деле, она просто сжалась, свернулась в крошечный клубок на полу сразу за водительским креслом. Я ловлю свой взгляд в зеркале заднего вида. Пытаюсь убедить себя, что все это ерунда. Ее возьмут в Общество защиты животных, найдут для нее хороших хозяев, вот и все. Разумеется, я не могу оставить ее себе.

Нельзя сказать, что я не хочу ее оставить.

Я рос с собаками. Я люблю собак. Блин, я очень надеюсь, что однажды смогу свою собаку завести. Но не сейчас, ребят, сейчас никак не выйдет. Я не в состоянии нести ответственность за эту хуйнюшку. Черт, да я едва ли могу позаботиться сам о себе.

Каждый раз как на светофоре загорается красный свет, я не могу не обернуться и не посмотреть на нее.Ей крепко досталось, это точно, тут и к гадалке ходить не нужно. Она голодная, больная, бездомная, испуганная. Совсем как я раньше.

Я вспоминаю, как друзья семьи вытащили меня из Сан-Франциско, насквозь больного, бездомного, воровавшего, торговавшего собой за деньги, оголодавшего, вконец свихнувшегося. Они забрали меня с улицы словно какого-то блохастого пса – словно вот эту собаку. И, точно так же как она, когда они нашли меня, я был слишком испуган и безумен, чтобы понимать, что мне пытаются помочь. Но, как бы то ни было, я, повторюсь, уверен, что люди из Общества защиты животных сумеют найти ей новых хозяев, тут и сказочке конец. Волноваться не о чем.

И совершенно незачем придумывать ей имя – хотя я этим уже занялся. Пускай я и считаю, что «Гитарная Волчица» – это довольно-таки крутая кличка. Но нет, нет. Буду звать ее просто «собакой». «Собака» – лучше всего.

Когда я добираюсь до Общества защиты, то мне приходится приложить немалые усилия, чтобы вытащить собачку из машины. Сколько бы я ни говорил ласковым голосом, увещевая ее, она отказывается трансформироваться обратно в собаку из маленького кривоватого мяча. Я окидываю парковку быстрым взглядом, но тут никого нет. После еще нескольких минут бесполезных уговоров, я решаю просто вновь взять ее на руки. Неловко наклонившись, я пытаюсь вытащить ее из тесного узкого угла, куда она забилась.

Поднимаю ее, прижимаю к груди и направляюсь в здание.

Над главным входом красуется большая цветная фреска, на ней изображены различные животные, вокруг которых водят хоровод силуэты детей. Над фреской написано «Дети любят животных». Я толкаю боком стеклянные двери, чтобы попасть внутрь.

Мои теннисные туфли скрипят, пока я иду по мокрому линолеуму, от которого отчетливо несет дезинфицирующим средством.

Сидящая за стойкой тучная женщина со стрижкой как у типичной бучихи, приветливо улыбается, завидев меня.

– Привет, – говорит она с сильнейшим акцентом, – ты нашел эту маленькую собачку на улице, не так ли?

– Да, мадам.

Собака ерзает у меня на руках, поэтому я хватаю ее покрепче, прежде чем продолжаю.

– Эм, да, мы нашли ее рядом с Виктори. Я не уверен, бездомная она или просто потерялась или еще что.

– Хммм, да, похожа на бездомную, – говорит женщина, – я сильно удивлюсь, если выяснится, что кто-то ее ищет, но мы это проверим, не сомневайся.

Она катится на своем маленьком офисном кресле, непонятно как выдерживающем ее вес, к большому стационарному компьютеру и стучит по клавиатуре своими пухлыми, раздутыми пальцами.

– Нет, – говорит она спустя минуту. – В базе нет никого с таким описанием. Давай-ка я ее просканирую, чтобы узнать есть ли у нее микрочип?

Женщина сканирует собаку при помощи сканера, который похож на сканер для штрих-кодов и выясняет, что чипа нет.

Она вздыхает, опускает плечи улыбается.

– Вот что я тебе скажу, милый, у нас просто нет свободного места для еще одной бродяжки. Мы не можем ее забрать. Тебе остается только отнести ее в службу контроля за животными, но если там ее никто не заберет в течение трех дней, то они тоже, ну, не смогут продолжать держать ее у себя. Знаешь что это значит?

Я киваю.

– Разве нет никаких других вариантов?

Ее челюсти двигаются, будто она что-то пережевывает, и я даже не хочу знать, что это может быть.

– А ты не мог бы пока приютить ее у себя? – наконец спрашивает она. – Мы бы тогда разместили ее фотографию на нашем сайте и попытались найти ей нового хозяина, а пока его нет, она бы у тебя пожила. Вы с ней, кажется, уже подружились.

Я смотрю вниз, на собаку.

Блин, Сью Эллен меня прибьет, если соглашусь на это.

Но ведь другого выхода нет, верно? Не могу же я им позволить ее убить.

– Конечно, – отвечаю я слегка дрожащим голосом, – да, я согласен.

Женщина советует мне не волноваться. Говорит, что поиски нового дома для собаки много времени не займут. Говорит, что я большой молодец. Потом она уходит, сказав, что приведет ветеринара.

Наверное, им надо будет провести физическое обследование и своего рода поведенческое тестирование.

Так что, мы остаемся в комнате ожидания вдвоем. Я опускаю собаку на пол и вновь пытаюсь застегнуть на ее шее свой ремень.

Я сажусь примерно в трех метрах от нее, держась за свободный конец ремня и зову высоким голосом:

– Ну же, собачка. Ну же… Иди сюда… Все хорошо.

Собака не двигается.

– Давай, песик. Все в порядке. Я тебя не обижу. Иди ко мне. Иди ко мне, Гитарная Волчица.

Последние слова я говорю в шутку, но тут собака внезапно поднимает хвост, вскакивает на ноги и преодолевает расстояние между нами.

– Хорошая собака! – с энтузиазмом восклицаю я, поглаживая ее длинные уши. – Хорошая девочка!

Отойдя еще дальше, я пробую повторить этот эксперимент. Она снова подходит ко мне.

– Ого! – говорю я. – Гитарная Волчица… то есть, собачка, ты такая умная девочка! Иди сюда…

Моя рука тянет за самодельный поводок и потом – восторг! – она начинает робко идти рядом со мной. Я уже научил ее ходить на поводке!

Такое чувство, что мой мозг затопляют эндорфины.

К тому моменту, как является женщина-секретарь вместе с ветеринаром, я улыбаюсь так широко, что это выглядит смехотворно. Однако, стоит собачке увидеть этих двоих, как она снова съеживается за моими ногами. Тем не менее, мне удается привести ее в холодную стерильную комнату для осмотра, а врач заходит туда следом за нами.

Первым делом, ветеринар ставит перед моей собакой миску с собачьим кормом. Собака тут же жадно набрасывается на еду и глаза ее мечутся туда-сюда, словно она боится, что кто-то из нас подумывает украсть корм и в этом случае ей придется отгрызть чью-то руку.

Она проглатывает всю еду из миски в рекордно короткие сроки, а потом выпивает целую миску воду.

– Окей, а теперь, – обращается доктор ко мне и голос его звучит очень скучающе, – почему бы тебе не поставить ее на стол, чтобы я мог провести осмотр?

Я делаю как он велит, и он начинает вовсю щупать и тыкать бедную девочку. Его первое замечание – она определенно беременна. Второе его замечание касается того, что у собаки в организме, вероятно, живут черви нескольких разных видов.

Он достает шприц и наклоняется, чтобы взять ее кровь на анализ.

Вот тут-то и начинаются серьезные проблемы.

Собака издает глухое утробное рычание и внезапно кидается прямо на врача. Она обнажает клыки, которые выглядят пиздец как пугающе. Ее глаза чернеют до такой степени, что кажется будто они светятся. Не зная, что делать, я просто вцепляюсь в нее и стараюсь удержать, и она почему-то не кусает меня, не огрызается, ничего такого.

А вот доктор, черт, она не позволит этому ублюдку оставаться рядом. Я хочу сказать, она совсем не успокаивается. Доктору приходится уйти и оставить нас с ней наедине, чтобы она наконец утихомирилась. Как только это происходит, она тотчас успокаивается и даже пару раз лижет меня в щеку.

Господи.

Совсем неудивительно, что в итоге Общество защиты животных отказывается помогать ей искать новый дом. На самом деле, они прямым текстом говорят мне, что я должен ее усыпить. Она опасна, заявляют они, она одичавшая и неуправляемая. К тому же, она беременна. Самым правильным было бы убить ее.

Не скрою, ребят, я размышлял об этом. Эти ребята как-никак профессионалы. И было довольно жутко видеть ее в гневе. Черт возьми, я понятия не имею, как надо справляться с охуевшими, злобными, дикими собаками. Но убить ее? Просто взять и убить? Не знаю… я просто снова вспомнил те времена, когда сам жил на улице. Может быть, это глупо, но ведь в то время я действительно был похож на гребаную одичавшую собаку. И да, я определенно часто кусал руки тех, кто меня кормил. Но рядом со мной все равно оставалось несколько человек, которые продолжали помогать мне. Может быть, и эта собака заслуживает кого-то, кто будет бороться за нее. Господи, она в самом деле почему-то прочно ассоциируется у меня со мной же. Кроме того, наверняка в городе есть и другие организации, оказывающие помощь бездомным животным, где мне помогут найти для нее новых хозяев. Она заслуживает хорошую жизнь, эта собака.

Не знаю почему я так решил.

Есть в ней нечто особенное.

Так что, я велю людям из Общества защиты отъебаться, несмотря на то, что они буквально орут на меня, пока я удаляюсь вместе со своей собакой, кричат, что я совершаю ошибку и веду себя абсолютно безответственно.

Мне остается только рассмеяться в ответ.

– Такое со мной далеко не в первый раз, – отвечаю я, теперь усаживая собаку на переднее сидение.

Мы уезжаем.

Я смотрю на нее, а она с любопытством разглядывает меня.

Все смотрит и смотрит. Не разрывает зрительный контакт.

Я практически уверен, что слышал где-то, будто это плохой знак.

Блять.

Глава двадцать седьмая

Ну, собака пока не набросилась ни на меня, ни на Сью Эллен, так что, думаю, можно сказать, что дела идут хорошо. Мне удалось вымыть ее с супер-мощным средством от блох, и она привыкает к жизни в доме, хоть иногда и пытается рыть ямы в полу. Родственникам Сью Эллен собака понравилась, так что они помогли нам записаться на прием к другому ветеринару. Им оказалась очень сильная и высокая женщина, которая додумалась надеть на собаку намордник, что определенно стоило бы сделать и людям из Защиты животных. Кроме того, эта врач выяснила, что собака определенно не беременна, а еще выдала лекарства, которые должны избавить ее от червей, из-за которых у нее кровь в стуле и частые приступы рвоты.

Так что, жизнь у собаки налаживается.

И я наконец выбрал для нее имя. Видите ли, Гитарная Волчица – крутая кличка и все такое, но, как верно заметила Сью Эллен, если мы хотим помочь собаке найти дом, то нужно придумать для нее более нормальное, милое имя. Поскольку я нашел ее в Чарльстоне, то решил, что ей подойдет одно из типично-южанских прикольных имен, например, Талула. Так собака и стала Талулой. Точнее, Талулой Гитарной Волчицей Джексон, потому что я не мог совсем отказаться от Гитарной Волчицы, а Джексон – это просто идеальная фамилия.

Сейчас Талула уже отлично знает как ее зовут и я учу ее команде «ко мне» на огороженной собачьей площадке. Каждый день мы с ней гуляем часами напролет, исследуя соседние районы и пешеходные тропки на берегу. Благодаря ей, я становлюсь здоровее и я думаю, что она могла бы сказать то же самое обо мне. Мне интересно наблюдать за ней, поскольку я по-прежнему часто вижу в ней себя – как бы странно это ни звучало. Например, пока мы шатаемся по окрестностям, она постоянно ищет на земле остатки еды, хватает всякие порванные обертки и куриные косточки, прежде чем я успеваю ее остановить.

Когда я был бездомным, то мог часами бродить по городу, обыскивая улицы и канавы в поисках потерянных денег или еды или наркотиков или сигарет. И я действительно находил разное – кошельки, пачки сигарет, остатки еды. Черт, да однажды я нашел даже чемоданчик с парикмахерскими инструментами, где валялись сто сорок четыре доллара.

Но даже после того, как я обрел дом, все равно не смог отказаться от этой привычки, ребят. Эта привычка настолько прочно во мне укоренилась, что где бы я ни гулял, мои глаза все равно были прикованы к земле. Честно говоря, я до сих пор себя иногда ловлю на этом.

Вот и с Талулой похожая история: часть ее понимает, что она теперь в безопасности, что у нее каждый день будет еда и тд., а другая часть все еще не может отделаться от пережитых травм. Она до сих пор настороженно и агрессивно относится к большинству мужчин – особенно крупных мужчин. Господи, Рассел до сих пор не может приблизиться к ней, так чтобы у нее не началась из-за этого истерика, словно ее сейчас изобьют.

Но ее не избивают.

Она в безопасности.

Она в безопасности и я сам в безопасности.

И теперь она привыкает к новой жизни – точно так же, как и я.

Мы оберегаем друг друга.

Каждую ночь она забирается на кровать и прижимается ко мне, – спит, храпя без остановки – и я думаю, что это потому что так она действительно может хорошо выспаться, ни о чем не беспокоясь.

Разумеется, оставить ее себе я не могу.

Никак нет.

Важнее всего то, что я получил ответ от своего редактора насчет посланного черновика и она его полностью одобрила. Нужно внести пару незначительных правок и на этом все. То есть, книга, и правда, будет опубликована. Я, блять, поверить не могу. И есть еще одна потрясающая новость: во время разговора с отцом выяснилось, что он закончил собственную книгу, где рассказал про свой опыт жизни в непосредственной близости от моей зависимости. Так что, в издательстве приняли решение опубликовать обе книги одновременно, и еще они хотят устроить большой книжный тур. А это значит, что мы с отцом будем путешествовать вместе целый месяц.

Поскольку Сью Эллен точно не готова столько времени заботиться о Талуле, нужно успеть найти для нее дом до того, как это случится. Честно говоря, мне совсем не нравится обсуждать эту тему. Это представляется невозможным. Но как бы то ни было, не стоит тревожиться об этом прямо сейчас. В настоящий момент мне нужно только найти ту шестимильную тропу, присоветованную Расселом для прогулок с Талулой. Похоже, тропка вьется по болоту, рядом с водным каналом. Рассел говорил, что ходит по ней в церковь.

Мы с ним вчера вместе ужинали – именно тогда он и нарисовал мне небольшую карту и написал, куда нужно пойти. Помимо этого, он отсыпал мне грамм действительно отличной травки, которую ему кто-то дал на работе. Большую часть мы с ним выкурили вчера ночью, но кое-что я оставил на утреннюю прогулку, чтобы свернуть себе косячок, когда найду выйду на тропу. По правде говоря, я люблю ходить пешком, будучи обкуренным. Это круто, понимаете, курение травки нравится мне намного больше, чем выпивка. Травка делает меня позитивным и дарит мотивацию. Кроме того, от нее никакого отчаяния и похмелья, в отличие от алкоголизма. Да, конечно, травка тоже может вызывать привыкание, но далеко не такое сильное, как в случае с другими наркотическими веществами. Кроме того, у меня и травки-то мало, не стоит опасаться, что сильно обкурюсь.

Не знаю, на следующий день, после того, как травка кончается, чувствуешь себя паршиво, конечно. Но я могу с этим справиться. Главное, что я больше не пью и не употребляю тяжелых наркотиков. Травка – это фигня. Я все еще считаю, что веду «трезвый» образ жизни, хоть и покуриваю иногда. Я правда думаю, что это не считается. Из-за травки ни в кого дьявол не вселяется. От нее просто не бывает такого эффекта.

Как бы то ни было, сверяясь с картой Рассела, я добираюсь до начала тропы.

Над болотом поднимается легкая дымка, кроны деревьев смыкаются над головами, тусклый серебристый свет отражается от серой спокойной водной глади.

Как только я останавливаю машину, Талула тут же начинает скрести дверь, то ли взвизгивая, то ли лая от волнения. Я говорю ей «шшшш» и чешу ее за ухом до тех пор, пока она не кусает мою руку, глядя на меня с видом «не смей, блять, ко мне прикасаться» и не начинает скулить снова. Воспитание собаки – дело сложное.

Зато эта собака точно умеет добиваться того, чего хочет – и я уважаю ее за это. Поэтому я позволяю ей ныть и скрести дверь, пока сам пару раз затягиваюсь косячком с травкой, выданной мне Расселом. Честно говоря, то, что тут считается хорошей травкой, не идет ни в какое сравнение с тем, что продают в Калифорнии. Худшее дерьмо там даст сто очков лучшему местному дерьму – без шуток. Ну да и похуй – кайф я все равно ловлю. Мой разум затуманивается, я ощущаю прилив энергии и легкости, прокатывающийся по всему телу. Меня переполняет теплая радость. Цвета и звуки становятся загадочнее и прекраснее. Мир распахивает передо мной двери, и я взираю на него глазами ребенка – все такое свежее, захватывающее, прекрасное, и я никогда не заметил бы этого, будучи в обычном состоянии. Каждая веточка и песчинка и все крохотные насекомые идеально подходят друг другу в этом гармоничном слиянии всеобщей энергии и молекулярных связей. Мы все едины и ошибок не существует. Моя жизнь, тот факт, что я нахожусь здесь сейчас с Талулой – все идет именно так, как должно. Моя жизнь достигла своей кульминации в данный момент, и я не хотел бы ничего менять.