Текст книги "Тени и отзвуки времени"

Автор книги: Нгуен Туан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)

Зато уж жених! Жених был великолепен – лицо, стать, манеры… Вот кому быть шафером на собственной свадьбе! Костюм сидел на нем идеально. И отсюда я заключаю, что он был счастлив: одежда всегда раскрывает малейшие движения души, ну а уж могучие порывы… Мужчины слегка оросили друг друга духами, приговаривая: «Так-так, дамам это всегда приятно». Потом, осмотрев придирчиво платье, разгладили складки и расправили воротники.

Нгуен впервые был шафером, и сегодня, к удивлению своему, почувствовал, что радость друга слегка кружит голову и ему самому, а обязанности шафера, оказывается, легки и приятны.

Внизу, на улице, давно уже сердито крякали автомобильные клаксоны, поторапливая друзей.

– Господа! Господа, надо ехать, мы опаздываем! – волновался главный распорядитель свадьбы. Рубашка его на груди обвисала под тяжестью медалей – серебряных, золотых, бронзовых и… жестяных.

Что ж, почтенье регалиям, едем!

Нгуен, согнувшись, погрузился в автомобиль. И вереница машин – огромных, сверкающих лаком, никелем и стеклом, – торжественно тронулась с места и повернула к мосту Боде. С неба сеялся мелкий дождь. Нгуен закурил сигару – кутить так кутить! Затем он перешел на сигареты – английские (это так изысканно!), американские (роскошь!), египетские и, наконец, ароматные турецкие (экзотика!).

Пролеты моста были длинны, небо безбрежно, и река бурлила водоворотами.

Нгуен преисполнился радости, словно это за его невестой ехали автомобили. Нет, что ни говорите, честь, нравственность, доброта в этой жизни сильнее зла. «Ну вот, – усмехнулся Нгуен про себя, – кто б мог подумать, что ты так расчувствуешься и подобреешь?»

Зык взглянул на Нгуена и, видя, как друг его оттаивает на глазах, остался очень доволен. Он, честно говоря, боялся, что Нгуен, если и согласится прийти на свадьбу, будет не в духе и станет потом сожалеть о своем решении.

Процессию открывал автомобиль, убранный гирляндами белых цветов. Нгуен, закованный в пятицветную парчу, ехал во второй машине. Как ни подтрунивал он над собой, откуда-то из глубины души его поднимались давно, казалось бы, забытые чувства. Он катил в лимузине по асфальтированной автостраде Ханой – Хайфон следом за другом, нашедшим в любви свое счастье. И счастье это, казалось, временами осеняло и Нгуена. Кто-то, а уж Нгуен-то прекрасно знал, как мимолетно, непрочно счастье в любви, даже увенчанное браком. В сравнении с жизнью человека оно – мгновение. Но может быть, это мгновение стоит всей жизни?!

И Нгуену захотелось кричать в голос, махать рукой из окошка машины: пусть все видят, как по душе ему это прекрасное утро. Его распирало от желания облагодетельствовать хоть кого-нибудь, раз уж нельзя облагодетельствовать сразу все человечество.

Въехав в округ Михао, вереница автомобилей остановилась у деревенских ворот. Нгуен захмелел от пьянящего дыхания утра, от скорой езды, от диковинного заморского курева. И, выходя из машины, он даже почувствовал легкое головокружение. Придя в себя, Нгуен оглядел стоявшие в живой изгороди старые пропыленные бамбуки, подступавшие к самой кирпичной арке. Он оправил смявшееся платье, и ему почудилось, будто он, преуспев на чужбине, после долгих скитаний, ясным весенним днем вернулся наконец в свою родную деревню. Но тут решено было сфотографироваться на память возле деревенских ворот, – чтобы, конечно, при этом были видны шоссе и автомобили, – и Нгуен поспешил занять свое место. Однако что-то мешало ему позировать и улыбаться.

Загромыхали шутихи. Вспугнутые пальбой белые голуби взмыли в небесную синь. Все вокруг заволокло дымом.

Жених с шаферами и роднею приближался к дому невесты.

Ах, отчего обратный путь был так недолог! Вот машины уже и у дверей Зыка. На часах полдень. Половины счастливого и прекрасного дня как не бывало! Плод налился и созрел, еще немного, еще самую малость, и он, перезрев, утратит вкус и аромат. Нгуену жаль было ушедшей половины дня. Ему захотелось вдруг, чтобы еще жгли и жгли шутихи и густые клубы дыма так заполнили дом, что даже стоящие рядом люди потеряли бы друг друга из виду.

Невеста и жених обходили домашние алтари. Четверо шаферов и четыре подружки семенили следом за ними. Кто знает, выберут ли Нгуена еще хоть разок шафером? Увидит ли он когда-нибудь снова благодушные улыбки на лицах соседей, сбежавшихся поглядеть на свадебный кортеж?..

Почему-то Нгуен вспомнил, как сегодня, когда он сидел в машине, мимо проехал приятель на подножке трамвая – дистанция, как говорится, огромная! Ну, да не в этом дело… А в чем же? В чем?.. Наконец-то! Он понял, нынешняя встреча показалась ему символической: совсем недавно в один и тот же день им, обоим, пришлось побывать на похоронах и на свадьбе. Приятель еще сказал тогда: «Острые ощущенья – прекрасная вещь! Боюсь только, как бы они не вошли у нас в привычку…»

Плавное течение мыслей Нгуена неожиданно прервала сверкнувшая из-под белой брючины невестина пятка, круглая и розовая…

Наконец все уселись за стол.

Нгуен пил, не хмелея. Он посмотрел прямо в лицо новобрачной. Она и не подумала опускать глаза. И Нгуену пришла на память строка старого китайского стихотворения:

Плачет беззвучно,

            как молодая жена,

Что в мужний дом

            вошла…

По несносной привычке своей угадывать конец любой едва начавшейся истории, Нгуен представил себе день, не столь уж и отдаленный, когда женщине останется красоваться одной лишь добродетелью. Кухонный чад и горькие слезы состарят ее прежде мужчины, которого выманят из дома бескрайние дали дорог и соблазны нежданных встреч. А женщина будет из года в год одиноко внимать предрассветным голосам петухов и далекому стуку копыт…

Пирующих сморила усталость и истома.

Понимая, что скоро уже он окажется здесь лишним, Нгуен, с разрешения хозяев, откланялся. Он поднялся по ступенькам в соседнюю комнату – переодеться. Сняв с себя нарядное платье, он почувствовал, как возвращается к привычному для него настроению. Хмель постепенно выветривался из головы, и появлялось ощущение времени. Уж не приснился ль ему весь этот день? Не пригрезилась ли близость чужого счастья?

Солнце клонилось к закату, когда Нгуен, Дык, Тыонг и До, аккуратно сложив на топчан свадебные костюмы, разошлись по домам. А у крыльца молодоженов трещали шутихи, и ветер разбрасывал розовые искры.

НОВЫЙ ГОД – ДОМА

Последний месяц года подходил к концу. Двадцать девятого числа приятель Нгуена вместе с женой уезжал из Ханоя в деревню, к своим старикам, и Нгуен оставался у них в доме за хозяина.

– Этот дом – твой, – сказал ему приятель на прощание. – Захочешь встречать Новый год здесь, милости просим. Слуга останется и сделает все, что надо. Я на всякий случай припас водку, настоянную на травах, и кое-какую закуску – паштет, пироги, рыбу под соевым соусом. В ларце лежат благовонные палочки. Не стесняйся. Будь как дома. Ну а если передумаешь и уедешь в Тханьхоа…

Он помолчал, потом спросил, чуть понизив голос:

– Может, все-таки съездишь к своим? – И, не дождавшись ответа, продолжал: – Послушай меня, Нгуен, поезжай домой… Доставь старикам радость хоть на Новый год. Да, если поедешь, сделай одолжение, зайди к старому Ты, он живет по соседству с вами; посиди у него часок, поговори со стариком. Ну, нам пора на вокзал. Желаем тебе встретить праздники как… как можно лучше. Прощай!..

Весь вечер Нгуен, опечаленный, пил водку в пустом доме.

Выйдя на балкон полюбоваться предпраздничной суетой столичного города, он почувствовал, как у него закружилась голова. Облокотясь на перила, он постоял немного, потом застегнулся на все пуговицы и спустился на улицу. Было холодно, и он, чтоб не замерзнуть, решил идти пешком. Благо ходить он любил и шаг выработал размашистый.

Неожиданно ему захотелось выкурить трубку. «Почему бы и не доставить себе удовольствие, – решил он, – тем более скоро праздник!» Нгуен, не раздумывая, завернул в ближайший магазин, где под длинной вывеской «Галантерея – Бакалея – Гастрономия» обслуживал покупателей бойкий китаец. Нгуен выложил за небольшую пачку ароматного трубочного табаку донг и семь хао. Трубка обошлась еще в один донг. Он вспомнил вдруг, что когда-то дома у него стояла изящная полка, на которой красовались всегда пять или шесть трубок разных фасонов – все они были ему по руке и прекрасно обкурены.

Дойдя до перекрестка, он вошел в маленькое кафе и попросил чашечку кофе покрепче. Такой уж был у него обычай – промывать необкуренную еще трубку крепким кофе: считается, что она после этого легче курится.

Потом он остановился у витрины обувного магазина. За стеклом застыли детские сандалии, туфельки, ботинки. «Да-а, – подумал он, – кожаный рай для начинающих пешеходов». Что-то в душе у него дрогнуло, он вспомнил своих малышей: спят небось, а может, не наигрались еще? Через два дня всем им прибавится по году. А отцу их… отпущенный ему срок сократится еще на год. Трубка его погасла, он чиркнул спичкой и затянулся ароматным дымом, по-прежнему не отрывая глаз от разноцветных маленьких башмаков.

Зажав трубку в зубах, он забормотал:

– …Туйену… одиннадцать… Кхюйен… восемь… Тыонг… Тяу… Хыонг… Всем вместе им ровно тридцать. И мне тоже – тридцать… Где это сказано: трижды по десять – возраст свершений? Что же я, собственно, совершил? Чем прославился? Делами? Сочинениями? Добродетелями, наконец? Ничего, ничего не сделано! Утверждал, видите ли, свое «я». А кому и какой от этого прок?..

Так, разговаривая сам с собой, он прошел чуть не целый квартал, потом опомнился и повернул назад. Войдя в магазин, он потребовал сразу пять пар туфель.

– Пожалуйста, из наилучшей кожи, – заявил он. – И главное, разных цветов. Пару вон тех, красных; зеленые, синие, черные и коричневые.

– Прекрасно! Прекрасно! – Хозяин потирал ладони. – Лучший подарок для детей. А какие, с вашего разрешения, у них размеры?

Нгуен растерялся. Правда, когда он, с полгода назад, заглянул проездом домой, среди прочего он умудрился снять на листок голубого картона пять «отпечатков» маленьких ног. Но где искать теперь этот листок? Да если он и найдется, где гарантия, что размеры эти еще годятся? Дети ведь растут как на дрожжах, жена пишет об этом в каждом письме.

– Послушайте, уважаемый, – сказал он, – у меня пятеро детей. Старшему – одиннадцать, младшему – два. Жена, понимаете, каждые два года меня одаривает. Вы уж подберите пять пар туфель по своему разумению. Будут великоваты – не беда.

Нгуен торжественно возвращался домой с «оптовой» партией обуви в руках. Китаец все еще торговал в своем магазине, и Нгуен купил у него связку красных шутих и коньяк в красивой плоской фляжке, которую удобно было носить в кармане.

Слуга-подросток еще не спал. Он только что проигрался в карты и горько переживал свою неудачу. Нгуен велел ему поджечь у дверей шутихи. В комнате тотчас заклубилась густая дымная туча, по которой молниями метались красные вспышки. Громкий треск шутих, казалось, разрывал в клочья воздух, пропитанный удушливым запахом серы. Потом дым рассеялся. Нгуен восседал на скамье, застеленной тюфяком, и, прикладываясь к бутылке, любовался выстроенными в ряд маленькими туфлями – красными, зелеными, синими… Отодвинув бутылку, он потянулся к трубке, набил ее и закурил. Водка и крепкий табак ударили ему в голову. Опьянев, Нгуен заснул.

Проснувшись, он с трудом разомкнул веки и обнаружил, что сидит на холодных досках, тюфяк давно съехал на пол и – еще одно приятное открытие – в рукаве его рубашки прожжена огромная дыра. Во рту ощущался горький привкус гари. Остановившиеся часы его показывали два часа ночи.

Откуда-то издалека долетал перезвон медных инструментов, на которых играют, творя заклинания и молитвы.

Нгуен разбудил слугу.

– Сними-ка со шкафа чемодан и оботри с него пыль… Держи, целый донг серебром – это тебе на Новый год. Я уезжаю, так что ты надолго из дому не отлучайся. Если хозяева вернутся раньше меня, скажешь, что я скоро буду.

– Уезжаете из Ханоя?.. А праздники?..

– Ничего. Да, не забудь поставить на стол у дверей стеклянную вазу, чтоб, если кто из друзей заглянет, мог оставить визитную карточку.

Он распахнул дверь, ветер с улицы дунул прямо в рот мальчишке, и прощальные слова его: «Слушаюсь… Счастливого вам пути…» – прозвучали чуть слышным печальным шепотом.

Нгуен зашагал по тротуару. Он не знал даже, который сейчас час. Ночь, как всегда в эту пору, была чернее тучи. Нгуен направлялся к вокзалу. Ветер упрямо дул ему в лицо.

Запоздавшие мусорщики при свете ламп, сделанных из пустых бутылок, громыхали в переулке железными баками.

На вокзале Нгуен купил билет, дошел до середины состава и, поднявшись в вагон, уселся в пустом купе у окна. Отправление он проспал, а когда открыл глаза, за окном, рядом с железнодорожной насыпью, бежала навстречу поезду лоснящаяся лента шоссе. Временами дороги удалялись друг от друга, но вскоре, соскучившись, снова сбегались вместе.

По шоссе, громко урча, ехал степенный дорожный каток, в желтой деревянной кабине его сидел чумазый водитель. Нгуен едва успел заметить его, и каток скрылся за мелькавшими вдоль дороги деревьями. Но почему-то долго еще стоял перед его глазами этот человек, державший руки на черной баранке руля. Кто знает, может, и он ехал домой на своем медлительном, как черепаха, катке? И Нгуен пожелал ему поскорее добраться до места.

К тому времени, когда поезд остановился у перрона в Тханьхоа, фляжка с коньяком была пуста. Добравшись домой, Нгуен поморщился от резковатого запаха известки, которой были выбелены ворота, огляделся и, еле волоча от усталости ноги, направился к дверям.

Мать сидела на циновке и вытирала тряпкой посуду.

– Неси-ка сюда полову, – говорила она слуге, – надо начистить до блеска всю медь.

Увидев Нгуена, она вздохнула и снова занялась своим делом. Отца не было; он вместе с внуками пошел в пагоду. Жена была на базаре. Туйен, самый старший из детишек, убежал на собрание скаутов. Нгуен почувствовал, что его вроде никто и не ждал. Он давно уже не встречал Новый год дома, и сейчас семья явно не рассчитывала на его приезд. «Наверно, – подумал он, – вот так же возвращается восвояси узник, выпущенный из тюрьмы. Он идет домой, потому что ему некуда больше деваться. Ведь и меня привела сюда сила привычки. Не приедь я, на душу легла бы тяжесть, а приехал и…»

Он вошел в комнатушку, пропахшую сыростью и плесенью, разделся, залез под одеяло и тотчас уснул. Рядом крепко спала малютка Хыонг, и он сквозь сон чувствовал тепло ее тела.

Проснувшись, Нгуен долго не мог понять, который час. Он протер глаза и, попытавшись встать, ощутил на себе какую-то тяжесть: еще двое малышей, Тыонг и Тяу, спали, прижавшись к нему, под одеялом. За притворенным окном слышались знакомые голоса.

– Мама, а мама, – спрашивал Туйен, – что, отец приехал?

– Да, – отвечала жена. – Не шумите-ка там с Кхюйен, дайте отцу поспать. Нет-нет, не переодевайся, сперва покажись отцу. Он ведь не видел тебя в костюме скаута.

Ненадолго воцарилась тишина. Потом раздался голос отца.

– Ладно, мать, будет тебе. Ты только ничего ему не говори.

– А я-то думала, он и на этот раз останется на Новый год в Ханое, с друзьями.

– Не забывай, дружба тоже входит в число пяти основ морали. Так учил сам Конфуций… Я уж сходил в пагоду, теперь твой черед. Только ты гляди, не задерживайся. У нас в доме радость, сын приехал на праздник. Хорошо, мы успели свинью заколоть и всего наготовили вдоволь. Будет чем его угостить. Ты заметила, какой он усталый? Намаялся, видно, бедняга.

Нгуену стало стыдно: не догадался привезти хоть что-нибудь для праздничного стола да и подарков старикам не купил.

Проснулась Тыонг. Она засмеялась, увидев отца, и тотчас побежала за своей копилкой.

– Попробуй, – похвастала она, – какая тяжелая!

Бамбуковая копилка и впрямь была полна. Нгуен огорчился, вспомнив, что последнюю мелочь отдал рикше, который привез его с вокзала. Он поглядел на белые носки дочери, чистые, но совсем уже старенькие, и вспомнил наконец о привезенных подарках. Открыв чемодан, он протянул Тыонг зеленые туфли. Они оказались чуть-чуть великоваты. Тяу спрыгнул с кровати и закричал:

– А мне? А мне?

И, получив синие туфли, пустился в пляс.

– Папа, – вдруг снова спросил он, – а ты не забыл спицы и шерсть? Кхюйен давно уже хочет связать мне свитер.

Нгуен покачал головой.

«Я – жалкий эгоист! – думал он. – И не стою любви этих маленьких сердечек. Дети… Все они появились на свет без меня… Я не приехал ни разу, когда жена должна была рожать. Вечно был занят самим собой, этакий самовлюбленный павлин. Удивительно, как еще люди вообще имеют дело со мной…»

В новогоднюю ночь отец Нгуена, принося во дворе жертвы духам, жег бумажное «золото». Отовсюду навстречу весне взлетали огненные шутихи. Вдруг где-то поблизости замяукала кошка. Старик обернулся к сыну, который тонкой струей лил на алтарь жертвенное вино, и сказал:

– Раз кошка подала голос, быть беде. Дикие звери, сынок, выйдут из леса и начнут лютовать. В этом году не стоит уезжать далеко от дома…

ИГРЫ У ОГНЯ

Нынешняя ночь совершенно измотала Нгуена. Он не курил опиум, как когда-то… Нет, нет, этого не было!.. Но подняться с постели сейчас он не смог бы и под угрозой смерти. (Благо его жизнь была пока в безопасности.) Он с трудом шевельнул рукой…

А-а, это Суан наигрывает негромко что-то классическое. Пальцы его резво бегают по клавишам фортепиано, занимающего чуть ли не половину комнаты. Сегодня Суан превзошел самого себя, игра его звучит как-то особенно пленительно и красиво. Еще немного – и Нгуен, пожалуй, уверует в целительную силу музыки…

Суан – настоящий друг. Вчера, да нет, вернее, сегодня ночью, когда Нгуен, постучавшись к нему, напросился переночевать, он, вскочив с постели, сразу бросился отворять дверь и прогонять прочь злющего пса. Услыхав, что Нгуен шевельнулся на кровати, Суан, не снимая пальцев с клавиатуры, обернулся и сказал прямо в колыхавшийся белый полог:

– Спи… Спи, еще очень рано. Хочешь, я сыграю что-нибудь убаюкивающее. Вот, изволь, «Пиршество паука» – превосходная старинная вещь. Прислушайся, во второй части так и чудится жужжание мух и писк комаров, рвущихся из паутины на волю.

Но Нгуен, слушая сложные фиоритуры, совсем расхотел спать. Его мучили угрызения совести. Этой ночью он опять загулял и выпил лишку. Вдруг зарокотали басовые струны: должно быть, в паучьи сети угодил шмель? И Нгуен от души посочувствовал бедному насекомому, поскольку и ему самому тоже было худо. Во рту держался отвратительный кислый привкус, каждый выдох его насыщал воздух хмельным перегаром, и под марлевым пологом пахло, как в винном погребе. Рукав его рубашки благоухал модными духами и был слегка присыпан розоватой пудрой. А возле ворота алело какое-то пятно. Боже, неужто кровь?! Нет – помада. Превосходнейший отпечаток губ, прямо хоть сейчас на экспертизу!..

Все испарилось напрочь из памяти. Он помнил лишь, как с трудом добрался сюда и, разбудив Суана, долго доказывал, почему должен провести ночь именно здесь и ни в каком другом месте. Суан больше так и не прилег, хотя на кровати хватило бы места им обоим. «Я уже выспался, – сказал он Нгуену, – так что устраивайся поудобней. Мне все равно пора вставать и садиться за работу… Да нет же, честное слово, я должен работать… Когда тебя разбудить?» Теперь Нгуен думал, что Суану просто было бы неприятно лежать с ним рядом. «Еще бы, этакое амбре!.. Он вправе презирать меня. Работа по утрам, все это, наверное, выдумки. Просто я был ему противен… Он ведь у нас чистюля. Небось, как только выйду за дверь, сразу снимет постельное белье и отправит в прачечную». Нгуен снова понюхал рукав рубашки. Боже, как он себе опостылел! Отвращение это еще усилилось, когда он подумал, что всего в метре от него сидит человек и вдохновенно трудится, извлекая из инструмента прекрасные звуки. Мир музыки – волшебный и таинственный. Суан себя чувствовал в этом мире как дома. Нгуен позавидовал другу: как это здорово – осознать до конца свой идеал и трудиться, воплощая его в жизнь.

– Ты что, одеваешься? Еще ведь не было десятичасовой сирены. Куда ты собрался?

– Схожу в библиотеку, а по дороге загляну в типографию.

– Если хочешь поработать, вон на столе бумага и ручка. Не стоит никуда ходить, на тебе и так лица нет. Подожди меня до двенадцати. У меня урок неподалеку, вернусь – и сходим вместе позавтракаем. Хочешь – прими ванну, возьми в шкафу мой костюм, рубашку и белье. Ну как, договорились?

Нгуен промолчал.

– Послушай, Нгуен, – снова заговорил Суан, написал ли ты за последнее время какую-нибудь вещь, чтоб тебя самого бы порадовала? Я что-то давно не вижу в печати твоего имени.

Нгуен покачал головой и протянул другу влажную от пота руку. Рука Суана была сухой и прохладной. Проводив Нгуена до двери, Суан долго глядел ему вслед. Тот шагал усталой неверной походкой и на перекрестке едва не угодил под грузовик с мусором.

В типографии метранпаж протянул Нгуену конверт:

– Вам, господин Нгуен, пришло письмо еще на прошлой неделе. Но у нас не оказалось вашего постоянного адреса, пришлось придержать его для вас.

Нгуен разорвал конверт и вынул сложенный вчетверо листок.

«Дорогой папа!

Меня переводят в старший отряд скаутов. Послезавтра будет торжественное посвящение. Наш начальник приглашает вас с мамой к нам на праздник. Мама сказала, чтоб я написал тебе и попросил приехать, потому что одна, без тебя, она на праздник не пойдет. Приезжай, папа, обязательно.

Мы все ведем себя хорошо. Кхюйен ходит в школу. Тыонг – тоже, но только учительница наказала ее, потому что она опоздала на урок. А Тыонг потом долго плакала.

Знаешь, мой старый берет уже не годится, такие носят только в младшем отряде. А я теперь в старшем, и нам нужны желтые шляпы с широкими полями. Папа, когда будешь покупать мне желтую шляпу, не забудь, у меня голова сорок восьмого размера».

Внизу стояла подпись «Твой сын», за нею следовал постскриптум:

«Вчера Винь разбила бутылку с чернилами, и они вылились на мамино шелковое платье. Мама сначала выпорола ее, даже розгу сломала, а потом мама и Винь долго плакали. Мама сказала, что тебя все время нет дома, и поэтому дети совсем от рук отбились… Да, знаешь, папа, мой скворец улетел навсегда, и мне теперь не с кем даже поиграть. И еще, мама расколола всех наших глиняных свинок-копилок, взяла монетки и купила малышке молока. Дедушка уехал в Хюэ месяц назад и еще не вернулся. Я по нему очень скучаю. А бабушка все время ругает нас и говорит, чтобы мы уезжали в Ханой, к своему папе. Когда бабушка ругается, у мамы очень болит голова, она ложится в кровать и даже не выходит обедать. А мы, честно говоря, балуемся и деремся за едой. Опрокинули на топчан суп и рыбный соус. Бабушка говорит, что раз я старший, значит, виноват больше всех. Она очень сильно меня ругала, боюсь, у меня теперь тоже будет болеть голова. Так что ты лучше приезжай поскорее…»

Нгуен шагал по торговым улицам, разглядывая витрины шляпных магазинов. Наконец он увидел желтую скаутскую шляпу и вошел в магазин. Шляпа была сшита отлично и выглядела очень эффектно. Нашелся и нужный ему размер. Нгуен, чтоб разглядеть ее получше, примерил шляпу. Висевшее на стене широкое зеркало отразило его большую нечесаную голову с маленькой желтой шляпой на макушке. Вылитый клоун! Наверно, в цирке он имел бы шумный успех.

Нгуен забыл попросить, чтоб ему завернули покупку, и двинулся дальше по улице со шляпой в руке.

– Эй, Нгуен, ты что, рекламируешь новую моду?!

Оглянувшись, он увидал трех своих подвыпивших приятелей.

– Конечно, такой красавец – лучшая реклама! Сейчас весь город кинется закупать шляпы.

– Погоди, мы просто не поняли. Это форменный головной убор. Он у нас впал в детство и записался в скауты.

– Ну, записался там или не записался, я знаю одно: стоит ему надеть эту шляпу, и небо от восхищения рухнет на землю…

Нгуен, против обыкновения, не стал отшучиваться или сердиться. Он неторопливо оглядел их и сказал устало:

– Я купил эту шляпу своему сыну.

– Кому, кому? Ты шутишь?

– Нет, кто б мог подумать? Ты – счастливый отец! Да мы тебя и женатым-то не считали.

– Вот так сенсация! Не бойся, мы все сохраним в тайне. Эта весть могла бы тебе повредить у дам…

– Мы как раз вечером собрались к тощей Туйет. Ты, конечно, с нами?

– Чего зря спрашивать, у него уже слюнки текут.

– Сперва поведем достойнейшего отца семейства обедать.

– Да-да, пусть господин Нгуен услышит скорбную весть. Скончался в расцвете юных лет некий козленок. Высокочтимое имя его останется неизвестным. Мы идем оказать ему последние почести – съесть его нежную плоть в свежеподжаренном виде и выпить за упокой его души. Нам как раз не хватает четвертого, чтоб, как положено, с каждой стороны столика сидело по едоку. Вы согласны, мосье?..

Нгуен, не раздумывая, отказался и без долгих слов двинулся дальше. Приятели изумленно уставились ему вслед. И тут он окончательно удивил их: специально перешел через улицу, чтобы подать заплаканному малышу выпавшую у него игрушку.

Вечером, проехав четыре часа в скором поезде, Нгуен был уже дома. Он сразу же разбудил Туйена, и мальчуган встал, щурясь и прикрывая ладошкой глаза от яркого света. Отец тотчас нахлобучил ему на голову желтую шляпу. Она пришлась как раз впору. Отец засмеялся, и сын – тоже, выставив напоказ неровные щербатые зубы. Потом он нырнул под одеяло и сразу уснул.

Нгуен с завистью поглядел на сына: сам-то он не высыпался уж которую ночь. Рядом спали другие дети, но он не стал их будить. Ведь он – обычная рассеянность творческой натуры – забыл купить им подарки. Но тут его осенило, и он, тихонько подойдя к малышам, поднял у каждого подол рубашонки и привязал к концам тесемок, на которых держались штаны, по новенькой монетке^[50]. Потом он уселся за поднос с едой. Жена, не ждавшая гостя, едва успела собрать ему ужин. Нгуен радостно потирал руки, чувствуя себя рождественским дедом-морозом.

Наполнив рюмку – надо же было воздать себе по заслугам – Нгуен пригубил вино и с изумлением воззрился на этикетку. Не чудо ли?! Он снова перечитал золотые буквы. Так и есть, его любимое вино, которое он всегда распивал с друзьями!

Когда он, шатаясь, отправился в спальню, из души его рвались на волю не отточенные еще строки стихов о чаше хмельного вина, выпитой в честь возвращения блудного сына.

С того самого дня, как Нгуен привез своему первенцу желтую шляпу, он, изобретая для себя несуществующие предлоги, откладывал со дня на день предстоящий отъезд. Он не отвечал и на письма, приходившие из Ханоя, часто даже не распечатывал их. Так, наверное, должнику невмоготу читать напоминания настойчивых кредиторов.

Кто знает, может, на ход его мыслей повлияла простая и здоровая здешняя пища? Не зря же придумано столько теорий о роли питания в нашей духовной жизни. Все эти крабы с разваренными баклажанами, рыба под соевым соусом, мясной бульон с овощами, тыквы, бататы, пахучая зелень просто не могли внушить недостойные мысли. И вот уже Нгуен не иначе, как с отвращением вспоминает тяжелую, изобилующую специями, кухню китайских ресторанов. Теперь он выпивал за едой две-три рюмки – не больше, затем лишь, чтобы придать вкус пище. А когда жена уносила поднос с едой и сметала с циновки крошки, Нгуен с наслаждением начинал баловаться и играть с детьми. Правда, сначала, отвыкнув от отца, малыши дичились и все больше жались к стене, а иной раз и ударялись в слезы, но вскоре осмелели. И жене уже не было нужды выступать третейским судьей между ним и детьми.

Нгуен понимал, что не завоевал еще окончательно доверия детей, не сумел их понять. Часто он сиживал вместе с детишками на земле над разложенными листьями бананов, мастеря из них разных зверюшек. Потом они обрывали лепестки роз и раскладывали их по чашкам – готовили угощение для гостей. Он не уставал удивляться ребячьей фантазии: какая выдумка и сколько веры в эти придуманные ими же самими вещи! Вот они, подобрав стебель арека, с которого срезаны плоды, садятся на него верхом и скачут вдаль на лихом коне. А назавтра тот же стебель становится слоном или буйволом. Нгуен исподтишка наблюдал за малышами, пытаясь постичь их такой, казалось бы, несложный и такой загадочный мир. Он учился быть отцом.

Бедняга Туйен весь извелся от ожидания. Наконец на сегодняшний вечер назначили торжественное собрание скаутов и игры у костра. Подростки должны были, кружась вокруг огня, втыкать в землю заостренные колья, петь и танцевать. Нгуен с женой и детьми пришел на широкий луг, где уже горел костер. Там они смешались с другими родителями и родственниками. Жена, стоявшая рядом с Нгуеном на влажной от мелкого дождя траве, сказала, указывая пальцем на красное пламя костра:

– Прямо как Новый год! Хоть затевай пироги на пару.

Больше всех радовались самые младшие из детишек. Они прыгали у огня. Костер трещал под дождем, и треск этот, вместе с разлетавшимися по сторонам искрами, напоминал им новогодние шутихи.

– Папа, а папа! – дергали они Нгуена. – Ну когда же наш Туйен выйдет в костюме короля Ле Лоя?

А дождь все сеялся с неба, окрашивая верхушки огненных языков в синеватый цвет. Отблески пламени плясали на фигурках мальчишек. На лугу стояли травяные шалаши, в которых горели лампы, а возле них стояли скауты с палками в руках – точно солдаты на посту.

Нгуен смотрел на гудящее пламя, и гул огня пробуждал в его сердце какое-то непонятное волнение. Он завидовал мальчуганам, стоявшим у костра. Как хотел бы Нгуен бросить в ревущий жаркий огонь все прожитые в суете и неверии годы, чтобы он выплавил из них хоть недолгие дни, наполненные оптимизмом и верой в будущее…

Пришел черед Туйена выступать у костра. И жена, боясь, что Нгуен не признает сына в этом лихом певце и танцоре, тихонько дернула его за рукав. Но Нгуен застыл, словно каменное изваяние, и глаза его не отрываясь глядели в огонь.

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

Под железным колпаком горел зеленый электрический огонь. Ночной ветер – в войну он казался особенно злым – раскачивал железный колпак, и по земле метался призрачный зеленоватый круг. Еще один фонарь – красный – был прикреплен прямо к столбу. Каждый вечер, приходя к приятелю, Нгуен спешил на балкон – глянуть на эти фонари. Лишь когда у него начинало рябить в глазах и кончалось курево, Нгуен возвращался в комнаты. Друг его в это время обычно уже заливисто храпел во сне.

Но у Нгуена фонари отбивали сон напрочь.

Он вспоминал ночные светофоры железнодорожных вокзалов. Давно уже он никуда не уезжал из Ханоя.

Потом он вспоминал зеленый фаянсовый абажур настольной лампы – при ней так хорошо работалось по ночам. Как давно он ничего не писал – даже для себя. «Идти по земле, чтобы писать, писать, чтобы было ради чего идти дальше…» Теперь и не вспомнить, когда он, собственно, изменил этому девизу? Он не бывал нигде и больше не брался за перо. Что же он делал? Пил. Когда его друг засыпал, он пил один, мысленно чокаясь с красным фонарем, свисавшим с бетонного столба. И в конце концов ему начинало казаться, будто он пьет в компании со старым одноглазым другом. Потом Нгуена, как всегда, потянуло на улицу, и приятель, запирая за ним дверь, пробормотал: «Куда тебя несет, несчастный…»