Текст книги "Тени и отзвуки времени"
Автор книги: Нгуен Туан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)
– Пресветлый, там сын старого Шау просит его впустить.
– Ты, стало быть, снова замкнул ворота? Поспеши отворить их, чтоб люди не ждали на солнцепеке. Двери в храм всегда должны быть открыты. Запомни отныне: спозаранку, едва прочитаешь молитвы и отзвонишь в колокол, растворяй настежь ворота, и только когда стемнеет и ты затвердишь поучения Будды, можешь запирать пагоду. А не то возропщут гости и странники из чужедальних краев.
Отрок удалился, и вскоре со смиренным поклоном вошел юноша лет семнадцати в широкой и длиннополой темной одежде, ноги его были в пыли и ссадинах, в руках он держал поднос:
– Пресветлый, мой родитель прислал вам в подарок первый весенний дар – чайницу[86] с чаем. И еще он просил разрешенья набрать воды из колодца близ вашей пагоды.
Настоятель, привыкший уже к таким подношеньям и просьбам старого Шау, тихонько усмехнулся. Улыбка тронула высохшее лицо, и сразу заметнее стали доброта его и кротость.
– Как же ты понесешь воду?
– Со мной человек с кувшинами и коромыслом, он дожидается за воротами.
– Безмерная мудрость Будды! В этакий зной прийти из деревни сюда за водой! Поистине превосходно поставлен дом старого Шау… Присядь, дай отдых ногам. Я покуда велю отроку отвести твоего человека к колодцу. Ты ведь с утра в дороге и, верно, проголодался? У нас есть жертвенный рис и бананы, недавно снятые с алтаря, дозволяю тебе отведать яств Будды.
– Пресветлый, я дома поел скоромного и до сих пор сыт.
Настоятель не понуждал его более, лишь по-прежнему благостно улыбался.
– А ведомо ли тебе, как давно уже твой родитель испрашивает воду у нас в пагоде?.. Без малого лет десять. Да, такого любителя цветочного чая, как он, не сыскать. Только в здешней воде заваривает он чай. Я многократно вопрошал себя, каковы были прошлые воплощенья твоего отца, и пытался постичь их. Размышлял я и об узах, соединивших его с пагодой, поистине нерасторжимых и удивительных.
Старик слуга наполнил уже свои кувшины и теперь озирался, выглядывая хозяина и расплескивая влагу по синеватым камням двора. Сын старого Шау, с почтеньем, будто юнец, что принял недавно постриг, внимавший речам настоятеля, встал и попросил разрешения удалиться:
– Пресветлый, я должен идти без промедления. У нас сегодня гость к чаю. Отец, должно быть, заждался меня с водой.
Старый настоятель тоже заторопился, встал и следом за юношей и водоносом дошел до ступеней пагоды. Он достал из широкого рукава большой веер, раскрыл его до отказа и заслонил голову от солнечного жара.
– Сбегай-ка в сад, – сказал он отроку, – и наломай персиковых веток… А ты постой, – он придержал сына старого Шау, – не торопись. Положи в кувшины эти ветки с листьями. В долгой дороге вода не расплещется, и вы свежей донесете ее до дома.
Двое, приходившие за водой, отвесили поклон настоятелю. Кувшины, раскачиваясь на коромысле вслед за шагами слуги, бросали на сухой песок дороги темные влажные звезды. Одна за другой сливались они в полосу, похожую на змеиный след. Будь нынешний летний полдень ясною летнею ночью, а вход в пагоду Абрикосового холма – персиковыми вратами, в каплях тех звезд достало б поэзии, чтоб обозначить возвратный путь странника в мир суеты и праха[87].
Лучи перезрелого полуденного солнца раскалили поля у подножия холма и заставляли дрожать поднимавшийся над землей воздух. Марево, словно клубы дыма, трепетало в переливавшейся зелени ближних рощ. Стоя в воротах храма, настоятель глядел, сощурясь, на солнечные блики, сверкавшие где-то внизу, у него под ногами. Двое, приходившие за водой, казались теперь просто темными черточками, и следом за каждой поднимались, крутясь, неясные хвосты пыли. Ветер, набегавший с юга-востока, доносил эту пыль сюда, в иссушенную высь, к самому входу в пагоду. Настоятель думал о старом Шау и тяжко вздыхал, скорбя об изменчивых воплощеньях существ в предвечной цепи кармы[88].
Старый Шау давно был связан с пагодой – задолго до того, как старик настоятель начал оберегать храм. Изваяния трех ипостасей Будды из дерева мит[89], стоявшие на алтаре, и священные книги пожертвовал старый Шау. И колокол, что висел над кельей настоятеля, пожертвовал он, когда подновляли храм. Всякий раз при сборе жертвований имя старого Шау стояло первым в списке. Пагоде Абрикосового холма, одиноко высившейся меж здешних курганов, вдали от людского жилья, не докучали паломники и гости. Но из редких пришельцев особый почет настоятель оказывал старому Шау.
Один раз в месяц монах оставлял его в пагоде откушать скоромного и неизменно дарил на прощанье отродок редкостной орхидеи. Всякий раз старики уходили к колодцу и тешились долгой беседой. Настоятель бывал немногословен и большею частью молча глядел на отраженье старого Шау в глубине колодца. Отражение самого монаха редко задерживалось в студеном зеркале: его разгоняли капли; они сочились из ноздреватого, как соты, камня и падали, звонко ударяясь об воду.
Старый Шау проводил ладонью по обросшему шелковистым зеленым мхом краю колодца и, указуя перстом в глубину его, равную чуть ли не двум шестам[90], говорил:
– Колодцу при нашей пагоде цены нет. Больно вода вкусна. Я, может, и к чаю цветочному пристрастился из-за этой воды. Теперь не держу даже в мыслях отлучиться отсюда: ведь колодец с собой не прихватишь. Прошу вас, пресветлый, попомните мой обет – если колодец иссохнет, первому встречному отдаю задаром всю мою драгоценную посуду для чаепития. Только со здешней водой чай не теряет вкуса и запаха. Я, знаете ли, пресветлый, и в толк не возьму, как сюда, на вершину холма, затекает вода?.. А у пагоды нашей, поглядишь, и для обороны место отличное…
Видно, боясь, как бы старый Шау не углубился в материи, недозволительные для ушедшего от мирских дел монаха, настоятель заводил речь о том, сколь обильно уродились в нынешний год плоды на хлебных деревьях близ пагоды. Затем по доброму обычаю, заведенному в пору первого их знакомства, лет десять назад, старому Шау доставалась честь заваривать и разливать чай на чаепитии в пагоде.
Нынче, должно быть, старый Шау обременен делами. Вот уж которую неделю меняются луны, а он не приходит в старую пагоду выпить чаю, поглядеть на цветы; и старик настоятель, прищелкивая языком, одиноко любуется распустившимися в горшках орхидеями. Приходится монаху, обрывая созревшие отростки, втыкать их в пустые горшки. Теперь старый Шау присылает за водой кого-нибудь из домашних.
И сегодня, в полдень, проводив взглядом юношу и слугу, уходивших с водою из пагоды, настоятель воротился в храм и, вздыхая, сказал ожидавшему его молодому монаху:
– Если б почтенный Шау отрешился от пагубного пристрастия к чаю, он мог бы стать праведником, следующим закону в доме своем. Корысть ли, слава ли для него – ничто. Растратив чуть не дотла достояние предков, он и сейчас отдаст все оставшееся добро за чайник цветочного чая. Но придет день, когда не станет у него чая, и мукам его не будет предела и меры. Вожделение тягостно – учит Будда. И само собою, в четырех океанах слез, пролитых всеми сущими, прибавится немалая толика слез старика, восходившего за водой для чаепития… О всепроникающий Будда!..
Старому Шау пришелся по сердцу диковинный гость, рассказывавший сказки. Поставив третью или четвертую выпитую чашку на край старинного подноса, гость начал так:
– В давние времена жил один удивительный нищий. Кормящемуся чужими щедротами вроде бы не к лицу кем-то пренебрегать; но этот окинет, бывало, привередливым оком каждый дом, прежде чем заглянуть за подаянием. Побирался он больше по знатным семьям и все норовил самолично увидеть хозяина; сначала узнает, дома ли он, а потом уж попросит милостыню.
Постучался он как-то к одному богачу, когда тот с важными гостями пил утренний чай. Смотрят они: побирушка тихонько взошел на крыльцо и скромно уселся на пол, притулившись к колонне; но знай помалкивают – ждут, какую еще уловку выдумает убогий. А он сидит себе и глазеет, как люди тешатся чаем. Ноздри раздул и тоже упивается чайным духом. Видит хозяин, нищий этот вроде в преклонных годах и не так чтоб уж очень непотребен и грязен, и заговорил с ним, желая узнать, охоч ли он до объедков и супных подонков или, как говорится в присловье, до «сочного риса с плодами бальзамки»[91].
Тут убогий, почесав за ухом, подходит ближе, усмехается и вежливо так просит дозволить ему выпить со всеми чаю. Гости решили, что он рехнулся, но гнать его не стали, напротив – пригласили к столу и подали чашку с горячим чаем. А нищий опять принес извиненья и говорит, хочу, мол, испить целый чайник. Развязал он свою суму и осторожно достал маленький глиняный чайник. Гости, почуяв новую забаву, дали ему чайный поднос со всею посудой и наломали древесного угля, чтобы он смог раздуть огонь и вскипятить воду. Им любопытно было, далеко ли зайдет побирушка в своих дерзновенных шутках. А он, испросив, как водится, позволенья, уселся, скрестив ноги, прополоскал посуду, налил чаю в большую чашу, из нее – в чашки, и все чинно, благопристойно. Никто б не сказал, что он – нищий, хоть одежонка на нем и была вся в дырах, точно гнездо пиявок. Выпил он первую чашку, пригубил другую, как вдруг сощурил глаза, прищелкнул языком и, сложив руки, почтительно молвил: «Коль уж вы, знатные господа, снизошли к бедняку без роду, без племени, грех мне жаловаться и сетовать. Только вот чай ваш попахивает половой, и я, недостойный, нисколько им не усладился». Отвесив поклон, он вымыл чашки и чайники и вытер хозяйский поднос. Потом, обтерев свой собственный чайник, он продул носик, бережно уложил его в суму, подобрал свою шляпу из листьев, низко поклонясь хозяину и гостям, сунул под мышку клюку и побрел прочь. Решив, что он с придурью, все пропустили речь его мимо ушей. Но под вечер весь дом затрепетал, вспомнив старого нищего: в расколовшейся вдруг посреди стола чайнице хозяин увидел с десяток чешуек половы.
Старый Шау, восхищенный, хлопнул по ляжке себя, потом гостя и воскликнул:
– Эх, если б тот нищий жил в нынешнее время! Я пригласил бы его поселиться в моем доме, и мы бы от света до темна упивались отменным чаем. У меня ль мало редкостных чайников на две особы, пить из которых сладостно и приятно.
– Древние, думаю я, слагали подобные сказки на потеху за чаепитием. Судите сами: бывают ли в жизни такие люди? Значит, все тут – сущие небылицы.
– Да нет же, это вполне возможно! Уверен: старик растратил свои богатства на чайные рощи горы Вузи;[92] потому-то он так поднаторел и, само собою, дошел до сумы. Уж он-то отведал всех драгоценных чаев, какие бывают на свете… А не выпить ли нам, дорогой гость, еще чаю? После такой распрекрасной истории не обойтись одним-единственным чайником.
Покуда старый Шау выбрасывал спитую заварку в широкую, разрисованную цветными фигурами чашу, гость поднял повыше круглый чайник, долго разглядывал его и наконец сказал:
– Чайник у вас бесценный. Настоящий Тхе Дык цвета куриной печенки. Как говорится: «Из чайников первый Тхе Дык, второй – Лыу Бой, третий – Мань Тхан»[93]. Да и за долгие годы он насквозь пропитался у вас запахом чая. У меня дома есть Мань Тхан на две особы, да и тот новый, не напоенный еще чайным духом.
Залив кипятком заварку, старый Шау протянул сотрапезнику медный чайник для кипяченья воды:
– Видите ли вы, дорогой гость, пупырышки накипи? Жители Поднебесной зовут его «Огненным металлом». В нем вода закипает быстрее. По годам мой чайник как раз прокален до огневого металла.
– А вы, почтеннейший, различаете кипень, давно бурлящий уже на огне, от свежего, едва вспенившего кипятка?
– Ясное дело: «рыбий глаз, черепашье око». Пока пузырьки пены не больше глазка краба – кипяток свежий, а станут с рыбьи зенки – стало быть, кипень старый.
Они засмеялись оба, потом выпили еще чашку-другую. Старый Шау проводил гостя до ворот.
– Будете в наших краях, – сказал он, – прошу, заходите ко мне, как к старому другу. Почаевничаем вместе.
И опять засмеялся…
В тот год высоко поднялась вода в Красной реке. И тысячи деревьев нян[94], высаженных на окрестных дамбах, принесли невиданный урожай плодов. Вскоре могучие дамбы были прорваны паводком. Но как ни бушевало течение, волны не смыли дом старого Шау. Когда вода спала, на уцелевших воротах остались висеть как ни в чем не бывало два ярко-красных листа бумаги с изреченьями[95], и можно было разобрать каждое слово:
«Изысканные, будто небожители, чьи богатства и знатность бескрайни, как небеса, нахлестывая коней, праздно скачут они меж рядами ив».
«Мы взращиваем травы в саду, полним землю цветами и, призвав отрока-слугу, распиваем чай у абрикосовой террасы».
Бреши в плотинах заделали; но, видно, заделали плохо, и на следующий год их снова прорвало. По-прежнему высились кирпичные ворота у дома старого Шау. Но красные листы поблекли уже от дождя и ветра, и паводок перечеркнул надписи бесстыдными грязными полосами.
Давнишний гость, что рассказывал сказку про странного нищего, ушел далеко на заработки; но однажды его снова занесло в эти края, он вспомнил приглашение старого Шау и решил заглянуть к старику, выпить с ним чаю. Он расспросил людей и с огорченьем узнал, что дом старого Шау давно уже продан. На дотошные его расспросы соседи отвечали:
– Хотите найти старика Шау, ступайте в уезд на базар. Дождитесь базарного дня, они бывают по восьмым числам, там его и отыщете. Больше мы ничего не знаем.
Старый Шау и впрямь разорился дотла. Он и ел-то теперь не досыта, а уж о чаепитиях толковать нечего. Если ж случалось ему выпросить у кого-то из давних знакомцев щепоть-другую чая, он старательно заворачивал его в бумажку и сберегал при себе, дожидаясь, покуда все разойдутся и можно будет почаевничать в одиночестве. Но он сохранил еще кое-какие из прежних своих утонченных привычек и нередко заглядывал полюбоваться цветами к тем, у кого в пруду подле дома росли лотосы: в самую пору цветенья старался он оборвать со стеблей несколько чашечек и клал их потом в свой сверток с чаем.
По базарным дням старый Шау восседал на скамье в лавке односельчанина, торговца тканьем, расставив на земле десяток глиняных чайников, тех самых, из коих он прежде и одного бы не отдал ни за какие деньги. Одно лишь всех удивляло: посуду свою старый Шау продавал в два приема. Сперва отдавал он сами чайники, и отдавал совсем дешево. Но крышки оставлял при себе. И когда случалось ему развеселиться, говаривал на ухо соседям:
– Только так и выручишь настоящую цену. Кто же, обзаведясь чайником, не купит к нему крышку? Значит, чайник сбывай по дешевке, а дойдет до крышки – бери втридорога… Торговать-то надо с умом!
Похихикав, он торопился к покупщику, который ощупывал разноцветные чайники, вылепленные наподобие плодов шелковицы сикомора, смоковницы и хурмы или крушины.
– Уж я отыщу вам крышку во что бы то ни стало, – говорил он покупщику. – Зайдите в другой раз, она будет вас ждать… Нет-нет, чайничек этот – из Поднебесной, без обмана. Не верите? Поставьте-ка его кверху дном вот сюда, на доску да гляньте: совпадут ли с гладью дерева срез носика, выгиб уха и лепной ободок чайника. Убедитесь сами… Желаете проверить получше? Пустите его в миску с водой: плавает ровно, не скособочится, не наклонится – верное дело: чайник из Поднебесной.
НЕПРЕВЗОЙДЕННЫЙ ПАЛАЧ
У северной стены городской цитадели, близ самого ее угла, на просторной плоской земляной насыпи, подпиравшей почти вровень с гребнем кирпичную кладку, сами по себе, без присмотра, буйно росли медвяные бананы[96]. Широкие, не растрепанные ветром листья их совсем закрывали землю от солнца. На травяном ковре, влажном и свежем во всякое время года, щедрой россыпью прорастали грибы. По земле этой, зажатой меж городской стеной и рисовыми амбарами, никогда не ступала нога человека. Каждый день на закате сюда прилетали бездомные птицы и, сложив усталые крылья, искали под сенью бананов приюта на ночь. Но меж широкими гладкими опахалами листьев негде было им угнездиться, и, горестно крича, они улетали прочь за крепостную стену. А когда в седьмом месяце восходит к вершине небес созвездие Волопаса и проливаются из туч гулкие ливни, капли выстукивали по листве печальные, безрадостные напевы.
Однажды поутру банановый сад вдруг обрел непривычный нагой и пустынный вид. По траве разостлались полотнищами широкие листья; черенки их еще источали темный густой сок. Твердея на воздухе, он застывал в вязкую массу, намертво склеившую стебли петушиной травы[97].
А ближе к вечеру жены стражников, сойдясь в посадке тутовника под стеною, у самого рва, услыхали высоко над головой чей-то голос. Он явно звучал в банановом саду, обычно пустом и безмолвном.
Со старой стены к ним долетали слова песни:
Вихри вздымаются выше, выше;
Черный повсюду сгущается мрак;
Рупора[98] грозный голос слышен;
Медного гонга прерывист звон.
Я обнажаю сверкающий меч,
Алыми станут побеги травы.
Жили, не ведая вражды,
Что враждовать, когда мертвы?
Свыше пришел приговор суровый,
Велено – я размышлять не смею.
Сядь-ка потверже! Право слово,
Будет тогда удар вернее…
Эй, бестелесный!
Эй ты, демон безголовый!
И после каждой строки, гулко ударяясь о землю, падал подрубленный ствол банана, и эхо бежало вдоль городской стены. Женщины, собиравшие листья тутовника, замерли, склонив к плечу головы. Неведомый голос, допев песню до конца, заводил ее снова и снова. Сама песня эта из пятидесяти четырех слов похожа была на колдовское заклинание. И опять после каждой строки гулко падали наземь срубленные бананы. Но кто их там рубит? Так уж повелось издавна: никто не смел, без особого дозволения, взойти на насыпь за рисовыми амбарами, не то чтобы распевать там в голос или рубить сад.
На что уж стражничьи жены нагляделись на всякие мятежи и беззакония, но происшествие в саду взволновало их, и они судачили, не умолкая, о диковинной песне, услышанной из-за стены. А мужья, выслушав их рассказ, тоже изрядно удивились и решили завтра же выяснить в караульне, в чем здесь дело.
На другое утро стражничьи жены и увязавшиеся за ними зеваки снова явились в заросли тутовника. И снова за стеной они услышали голос. Только на сей раз стук падавших стволов не заглушал песню, слышалось ясно каждое слово:
…Я обнажаю сверкающий меч,
Алыми станут побеги травы.
Жили, не ведая вражды,
Что враждовать, когда мертвы?..
Женщины поспешили домой с этой новостью. Там уже их поджидали мужья; на самоуверенных лицах доблестных стражников сегодня проглядывало беспокойство.
– Знаменитый Ле скоро займется своим делом, – туманно объяснили они женам.
– Каким делом? – всполошились те.
– Его высочество, наместник, собирается на днях казнить десятка полтора злодеев. Всем им отрубят головы. Песню, что слышали вы за стеной, пел сам Ле. Это он, чтобы набить руку, пляшет с мечом в банановом саду.
– Пляшет с мечом? В банановом саду?.. А для чего он поет такую песню? Про Ле мы и сами знаем, он – палач известный, лучше него никто голову не отрубит… Зачем же ему еще «набивать руку»?
– Э-э, да вы ничего не знаете. Знаменитый Ле давно уже не обнажал свой меч. Наместник щадит его и дает отдохнуть. Последнее время все смертные приговоры исполняет кто-нибудь другой. Ле выходит к лобному месту только для вида. Само собою, деньги ему платят исправно. Да и как не уважить такого человека! Вот и вышло, что он уже год не брал меча в руки. Нам-то многого знать не дано; но почему-то его высочество наместник снова призвал старого Ле, и вообще, говорят, он очень озабочен предстоящей казнью…
Наверное, стражники смогли бы подробнее все растолковать своим женам, если бы два или три дня назад присутствовали при разговоре его высочества наместника с палачом.
Знаменитый Ле стоял на коленях, сложив перед грудью ладони, и глядел на пестревшую вокруг позолоту и лаковую роспись. Его высочество, недавно сподобившийся получить чин Главного вершителя дел, восседал в роскошном кресле.
– Где это ты пропадал последнее время? – сердито спросил наместник. – Мы посылали за тобой не раз, но дом твой был заперт.
– Кланяюсь Высочеству, я, недостойный, позволил себе побывать в деревне. В прежние-то годы я, конечно, не посмел бы далеко отлучиться. И ночью и днем я всегда был в городе, на случай если Высочество вдруг пожелает призвать меня. Но с недавних пор, когда вы, пожалев мою старость, дали мне отдых, я, с дозволенья начальства, иногда на денек-другой съезжу к родичам в деревню. Узнав, что Высочество требует меня, я тотчас поспешил во дворец. Простите, простите мою вину. Я, недостойный, жду приказаний Высочества.
– Ладно, можешь встать.
Главный вершитель дел откинулся на раззолоченную спинку кресла. Палач – он имел восьмой, предпоследний по значению чин – стал у колонны, стараясь занимать поменьше места.
– Если понадобится сейчас отрубить голову злодею, ты как, руку еще не испортил?
– Да…
– Что «да»?! Известно ль тебе, какой Мы решили отдать приказ?
– Да…
– Двенадцать приговоренных к смерти выведут разом на лобное место. Верховный резидент Франции пожелал самолично взглянуть на эту казнь. Тут надо головы рубить мастерски. Замешкается палач, не снесет башку одним ударом, получит вместо награды хорошую взбучку. Чтоб дюжина голов слетела красиво – как Мы любим!
– Да…
– Награду пожалует сам господин резидент из секретных фондов. Мы решили, пусть этот куш достанется тебе. Будет на что, как говорится, потешить старость. Потому-то Мы и призвали тебя. Но помни, всех обезглавить надо красиво! Смотри не подведи Нас. Мы похвалили тебя господину резиденту. Он изумился, узнав о твоем знаменитом ударе, когда голова не падает наземь, а повисает на уцелевшем клочке кожи. Господину резиденту не терпится увидеть твое искусство. Что скажешь?
– Да… Ваше высочество, вы чересчур добры ко мне. Я, недостойный, готов служить вам до последнего вздоха, быть верным псом вашим, вьючной скотиной. Но я уже стар и слаб и, боюсь, не смогу угодить вам, как прежде. Ведь я почти год не брал меча в руки, и удар у меня уже не тот.
– Мы подумали и об этом. У тебя будет время поупражняться и вернуть былую сноровку. Раз уж никто не может перенять твое мастерство, блесни-ка им напоследок перед западным вельможей, пусть он посмотрит, как отсекает голову истинный мастер.
– Да… Высочество, я…
– Помолчи, к чему ненужные слова! Вот, возьми, Мы даем тебе на время Наш меч. К твоим услугам банановый сад у городской стены, можешь вырубить его весь – до последнего дерева. Если же кто-нибудь вздумает тебе препятствовать, покажешь Наш личный знак.
Наместник достал из круглого пенала красную плашку, вывел на ней несколько слов и протянул палачу.
С этого дня знаменитый Ле, вооруженный мечом наместника, стал подниматься на насыпь у крепостной стены и рубить бессловесные деревья, чтобы затем перерубить шеи двенадцати узникам, томящимся в ожидании смертного часа.
Бананы в саду росли не шпалерами, а как попало. И знаменитому Ле предстояло выискать меж ними стоящие в ряд деревья. Он шагал, широко расставляя ноги, от дерева к дереву – по всему саду – взад-вперед, вправо и влево. Наконец, выбрав подходящие бананы, он легкими ударами меча очистил стволы от листьев. Теперь для первых упражнений палача, давно не практиковавшего на лобном месте, все было готово.
Прежде чем обрушить свой меч на стоявшие шеренгой бананы, он попробовал срубить соседние деревья, вложив в свои удары всю силу; так орудует клинком человек, бьющийся не на жизнь, а на смерть, пролагая себе кровавый путь сквозь вражеское кольцо. Утро едва занялось, когда он двинулся вприпрыжку по саду, вращая мечом над головой и нанося удары то вправо, то влево, каждый стремительный взмах клинка отмечал гулкий стук поверженного дерева, еще отягченного ночною росой. Белая повязка, стягивавшая волосы Ле, взмокла от пота и брызг древесного сока и в первых лучах солнца постепенно меняла свой цвет.
А он все метался, как безумный, меж упавшими стволами и всякий раз, когда подрубленный банан тяжко рушился наземь, подхватывал новую строку своей песни:
…Жили, не ведая вражды.
Что враждовать, когда мертвы?..
Грохот падающих деревьев отмечал ритм песни, и она уносилась со стены вниз, к шумевшему у самого рва тутовнику…
Так упражнялся он, набивая руку, все утро и весь день. Назавтра поутру он снова явился в банановый сад. Живые еще деревья расправили уцелевшие листья, случайные раны на их телах затянулись и подсохли. Опершись на рукоять меча, он в волнении созерцал хаос разрушенья и смерти; так воин, вступающий на ристалище, полон тревог и опасений накануне решающего часа. Затем он торжественно направился к деревьям, выбранным еще со вчерашнего дня, дабы начать завершающие упражнения, и остановился меж двумя рядами бананов, держа меч наперевес в правой руке.
Он отступил на три шага, мерно вдохнул, выдохнул и, затянув во весь голос «Вихри вздымаются выше, выше…», двинулся вперед. Меч обрушился со страшной силой на первое дерево в правом ряду, казалось, будь это не мягкая плоть банана, а твердая древесина железного дерева, клинок все равно рассек бы его до конца. Но меч врезался в тело банана лишь на девять десятых его толщины; клинок вдруг замер и рванулся прочь, роняя тяжкие капли хлынувшего из раны сока. Ствол надломился и рухнул наземь.
А знаменитый Ле со словами «Черный повсюду сгущается мрак» шагнул к первому дереву в левом ряду и, высоко подняв меч, нанес новый удар. Второе дерево рухнуло наземь, словно человек, умоляющий о пощаде. И так, размеренно нанося удары направо и налево, он допел до конца четырнадцать строк песни и обезглавил четырнадцать деревьев.
Он остановился, обернулся и посмотрел на мертвые тела бананов. Все четырнадцать стволов не отпали от своих пней, а свисали с них на уцелевших полосках коры.
Усмехнувшись, Ле стащил с головы повязку и обтер ею клинок – сталь совсем потемнела от густого сока.
Вот и все – неповторимый удар его отработан заново. Он ощутил в душе радостное предчувствие. Медленно спускаясь с травянистой насыпи по глубоко врезанным в откос земляным ступеням, он то и дело озирался по сторонам и поглядывал на свою сухую жилистую руку, словно намереваясь опять взяться за меч.
Однажды, осенним днем, поросшая травой просторная площадь перед резиденцией наместника совершенно преобразилась. Обычно здесь бродили одни коровы с телятами, жадно объедавшие траву, да иногда появлялись солдаты, добродушные и улыбчивые, они косили серпами траву, чтобы задать корм лошадям наместника. Но сегодня на пространстве чуть ли не в целый мау воздвигли навес с балдахинами, опахалами и яркими флагами. Перед навесом торчали двенадцать бамбуковых кольев, вбитых в прочные деревянные основания. Всю площадь оцепили солдаты в форме с яркой оторочкой, в руках у них были обнаженные мечи.
Предвечернее небо грозно нахмурилось. И земля казалась светлее небосвода. В вышине ползли фиолетово-багровые тучи, принимавшие самые чудовищные очертания. Темные и косматые, они спускались все ниже и ниже, нависая над самой площадью; тяжелая влажная духота стала невыносимой.
Люди томились неясными предчувствиями.
Со стороны тюрьмы показались двенадцать приговоренных к смерти узников; они медленно приближались, шагая меж двумя рядами конвойных. На площади воцарилось молчание. Связанные веревкой шейные колодки смертников скрипели и постукивали в лад их неверным шагам, и звук этот напоминал щелканье шеня[99], которым устроители похорон отбивают шаг для идущих с гробом носильщиков.
Вдруг откуда-то появился знаменитый Ле, люди увидали его уже стоящим близ бамбуковых кольев. В мгновение ока всех осужденных на смерть поставили на колени и веревкою накрепко притянули за локти к бамбуковым кольям, отчего спины у них выгнулись дугой. Смертников разместили в два ряда наискосок друг от друга, лицом к навесу. Тотчас помощники палача принялись мять им бока, растирать шеи, чтоб гибче сделались их хребты, ослаблять или затягивать узлы веревок, дабы смертники приняли нужную позу, пятки должны были упираться в крестец. Узники, казалось, постепенно мертвели; жизненные силы покидали их. Издалека они похожи были на коленопреклоненные изваяния тямских пленников[100], украшающие алтари и храмы династии Ли[101].
Оркестр из восьми инструментов[102] сыграл древнюю мелодию «Текучие воды». Потом все услыхали стук шеня, увешанного звонкими монетами. У людей захватило дух. Знамена и опахала заслонили небо, а за солдатскими спинами не видно стало травы. Взметнулись клубы пыли, словно здесь проходило огромное войско.
И тут взорам собравшихся предстал верховный резидент Франции: в белом мундире с золотыми кистями и галунами, он шел рядом с наместником. Оба вельможи – один в сапогах на старинный манер, другой в гетрах – выступали торжественно и величаво, как и подобает в таких случаях (публичная казнь – тоже важная церемония!). Следом за ними семенили тощие ординарцы с телохранителями, держа над головами вельмож желтые, синие и фиолетовые балдахины.
Великое множество народа согнали сюда, на устрашающее зрелище. Люди, боясь даже взглядом задеть столь высоких особ, стояли, потупясь, глядя на зеленую траву.
Вельможи уселись под навесом. За спиною французского резидента встал, скрестив на груди руки, ученейший переводчик, вьетнамец родом из Намки[103].
Прежде чем подать знак к началу казни, наместник сказал:
– Преступники, которых сейчас обезглавят, последние скрывавшиеся от властей разбойники из Байшэя[104]. Я, ваша милость, надеюсь, что это вообще последние бунтовщики. И благодаря вашей счастливой судьбе скоро покой и порядок воцаряется здесь навсегда.
К навесу подошел, придерживая меч, знаменитый Ле, сложил перед грудью ладони, поклонился и застыл, глядя в землю.
Наместник приподнялся в кресле:
– Позвольте, ваша милость, представить: перед вами мой старый и верный слуга. Сегодня он казнит злодеев.
– Не о нем ли вы говорили, будто он умеет рубить головы особым ударом.
– Да, именно о нем. И сегодня он единым духом снесет двенадцать голов. А теперь, с вашего разрешения, я прикажу начинать казнь.
Француз кивнул головой.
Распорядитель казней и знаменитый Ле разом отступили от навеса.
Резко прозвучал голос из рупора.
Грохнул барабан.
Трижды прозвенел гонг.
Потом гулкий звон его участился. Этот роковой звон умолкает лишь в тот миг, когда душа смертника расстается с телом.
Бом-бом!.. Бом-бом!.. Бум!..
Знаменитый Ле взмахнул мечом, клинок сверкнул над его головой. Он затянул свою песню: слова ее должны были примирить палача с душой осужденного на смерть. Но вельможи, восседавшие под навесом, услыхали только неясные звуки напева.
Француз глядел во все глаза на знаменитого Ле. А тот, приплясывая и напевая, двигался меж двумя рядами связанных узников, и каждый шаг его танца, каждую фразу песни отмечал взмах меча и судорожный рывок отрубленной головы. Струи крови вырывались из рассеченных глоток и фонтанами били в предвечернее небо. Но ни одна голова не упала на запятнанную кровью траву.
