Текст книги "Тени и отзвуки времени"
Автор книги: Нгуен Туан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)
Палач завершил свое дело и тотчас, не переводя дух, подбежал к навесу и замер в почтительной позе. Теперь только высокий французский гость разглядел человека в длинной белой одежде с мечом в руке, опоясанного алым кушаком, – разглядел и изумился: на белом его платье не было ни единого пятнышка крови. Наклонив голову, гость – для памяти – спросил у наместника имя непревзойденного палача и пожаловал знаменитому Ле три высоких столбика серебряных монет с отчеканенной дамой в венке и широком платье до пят[105].
Едва француз, взяв свою высокую шляпу, собрался возвращаться в резиденцию, наместник, желая до конца исполнить долг гостеприимства, велел ученому переводчику перевести слово в слово следующее:
– Ваша милость, такую казнь, как сегодня, можно позволить лишь в спокойное время, когда число приговоренных к смерти невелико. Но в дни волнений казни становятся чаще, и преступникам нет счета, на этот случай покорный ваш слуга предусмотрел иной способ. К длинным побегам бамбука привязывают за шею осужденных, стоящих на коленях вереницей, – лицом все в одну сторону. В общем, примерно так же насаживают птицу на бамбуковый вертел, чтобы поджарить ее над огнем. Только вместо повара выступает палач с мечом…
Когда господин резидент торопливо покидал площадь, лишь мельком глянув на двенадцать голов, висевших на шеях двенадцати коленопреклоненных трупов, над лобным местом вдруг взвился неистовый вихрь. Говорят, если войско выступает в неправый поход, налетает вихрь и ломает древко у знамени полководца. Мощный порыв ветра взметнул клубы пыли и закружил их над телами казненных[106].
Случилось все это в часы тхэн[107].
БЕЗЗУБЫЙ МУДРЕЦ
Беда никогда не приходит одна. Не успел почтенный Фу похоронить в начале весны жену и могильный холм ее еще не порос травой, а уж в один из последних весенних дней умер и сын его Тиеу. Если семейные узы сохраняют свою силу и святость и под землей, на берегах Желтого источника[108], то Тиеу и там найдет утешенье в служении – верном и праведном – другой душе, покинувшей бренный мир.
Земной дом почтенного Фу стал печален и пуст. Было у него прежде двое детей; а теперь вот сын умер, и остался старик один с сиротою-дочкой, которая, несмотря на зрелые годы, так и не вышла замуж. Уподобился почтенный Фу петуху, кормящему вместо наседки цыпленка. О милосердное небо, о благая земля! Редкие стебли бамбука не станут густой порослью, хранящей тепло и покой, и ветер всегда будет пронизывать их насквозь, шелестя листвою…
Познаньями своими и успехами на служебном поприще почтенный Фу выделялся среди сослуживцев. Дочь же, ее звали Ту, оказалась достойным чадом государственного мужа, блистала умом, искусно слагала стихи и талантами своими сделала бы честь любой семье. Но владыка небесный, предпочитая во всем равновесие, сотворил почтенного Фу бедняком, а дочь его, Ту, дурнушкой. А ведь в наши дни мало кто ценит талант или душевные качества. Кругом только и слышишь что о житейских удачах да телесной красе.
Гул барабана, отбивавшего стражи на высокой башне, печальным отзвуком отдавался в тихом жилище. Почтенный Фу в срединном покое дома встречал и провожал долгие стражи, общаясь с великими умами, чьи творенья высились на книжном столике, близ тлеющей лампады. А в западном левом покое дочь его, Ту, вела безмолвные разговоры с тенью, отпечатавшейся на шелковом пологе. Дождливыми ветреными вечерами дробь барабана звучала приглушенно и смутно; но Ту слышала ее и тогда, выйдя из своей комнаты, бросала в дымившуюся посреди отцовских покоев курильницу кусочки благовонного чама. А отец, завидя ее, читал вслух старинные вирши:
До утренних зорь возжигаю куренья,
Жду, когда ветер нагрянет с дождем.
Но однажды гул барабана прокатился тоскливым эхом по опустевшему дому. Почтенный Фу получил отставку и вместе с дочерью вернулся в деревню. Там, в глуши, он стал преподавать соседским детям китайскую грамоту и словесность. Со временем деревенский люд привык к почтенному Фу и стал без лишних церемоний, называть его Беззубым мудрецом.
Уроки Беззубый мудрец обычно давал по утрам, а досуг свой употреблял на переписку гороскопов, гадание по монетам или составленье рецептов для хворых соседей.
Дочь же тем временем хлопотала по дому: отправлялась на базар, покупала еду, готовила обед, перематывала клубки желтых шелковых нитей, рвала тутовые листья для шелкопрядов. Чахлый и невысокий тутовник в их саду чем-то напоминал увядшую свою хозяйку.
Однажды дом почтенного Фу посетил живший неподалеку старинный друг, с которым они когда-то вместе учились в школе. Дождь, зарядивший надолго, задержал гостя под кровом Беззубого мудреца, и они тешились неторопливой душевной беседой.
– Жаль, – говорил гость, – конечно же, платы за проказливых ваших учеников на прожитье маловато. Да и вы ведь по-прежнему не прочь побаловаться китайским чаем или водкой, настоянной на хризантемах, любите поглядеть на красивый пейзаж и, насколько я вижу, не отрешились от пагубного пристрастия читать при дорогих свечах из белого воска танские вирши[109], оттиснутые со старинного резного камня.
Он помолчал, потом спросил:
– Довелось ли вам за последнее время побывать где-нибудь?
Беззубый мудрец лишь усмехнулся в ответ.
Гость взял бамбуковый кальян и, приминая пальцем табак, продолжал:
– Я давно уж хочу предложить вам, любезный, одно дельце, да боюсь, оно вам покажется неприглядным.
Хозяин, растиравший в блюдце брусок киновари, замер и внимательно глянул на собеседника.
– Что, если устроить игру в стихи? – спросил гость. – На деньги, конечно… Вы согласились бы?
– Уж больно мудреное дело. Помню, еще в службе, игрывал я в стихи и в дому у себя, и в городе, когда бывал у начальства. Месяца не проходило, чтоб мы не сошлись за игрой. И, доложу вам, чем лучше отобраны были стихи да заковыристей выбирались слова, тем горше казался мне проигрыш. Случалось, просадишь за ночь кучу денег – целую дюжину связок[110], а так и не угадаешь ни единого слова.
– Вы, почтеннейший Фу, брались за дело, как говорится, не с того конца. Надо уметь оставаться в барыше. Игра – дело случая: проигравший не всегда невежда, да и выигрывают подчас люди, которые сами не считают себя знатоками поэзии. А в наших краях, учтите, многие хотели б играть в стихи, да только робеют, боятся, что учености не хватит самим затеять этакое дело. Ну а для вас-то это проще простого. Что скажете?
– Да я уж давно все это бросил. Если заводить игру, сколько времени убьешь на одно чтение, ведь надо тьму стихов собрать и запомнить. Боюсь, не в мои годы затевать такое. Для развлеченья хорошо и запал иметь, и бодрость духа, чтоб шумно было и весело. А у меня – ни задора, ни сил. И наконец, подумайте сами, с кем здесь играть? Где взять просвещенных людей? Да тут никто и грамоты всерьез не разумеет, о стихах уж говорить нечего. Велика ли радость сорвать с них куш?! Удовольствия ни малейшего, а шум небось поднимется…
– Ничего, стоит только начать, от желающих отбою не будет. Уж я постараюсь, распущу молву. Они, мол, сетуете вы, невежды; ну и пусть, это их личное дело. Проиграются дотла – не беда, зато хоть стихи послушают. Если человек просвещенный, вроде нас с вами, снисходит до игры с недоучками, пусть раскошелятся. И не вздумайте терзаться угрызеньями совести; у них, в деревне, испокон века так заведено: все покупается за деньги – должности, бумаги, милости начальства – все. Подумайте, прошу вас, взвесьте, прикиньте, какие нас ждут выгоды. И не откладывайте надолго, завтра же начинайте помаленьку перечитывать старых поэтов, выбирайте строки, где удобно опустить слово и сразу наметьте, чем его заменить. Пусть дочка читает вам вслух стихи. У дочери вашей голос приятный и чистый.
– Ладно, дайте мне срок подумать.
– Да тут и раздумывать нечего. Давайте встретимся через неделю. Нынче у нас конец лета. Начнется осень, станет прохладнее, самое время будет собраться да поиграть в стихи. Живете вы на берегу реки, почему бы, спрашивается, не поставить навес на плаву? Тут вам и развлеченье и прибыль; а деньги, они никому не помешают…
Гость удалился, а Беззубый мудрец долго еще вспоминал былые годы, когда он с друзьями и однокашниками резался в то том[111] или сражался в шахматы[112], играл в стихи или – чего не сделаешь в молодости – взбирался на вершины гор, откуда открывался чудесный вид на всю округу. Увы, жизнь наша коротка и быстротечна. Зачем она снова коснулась души старика, чья судьба, как ни верти, связана со словесностью?
И вот с собраний старинных стихов отряхнули давнюю пыль, и они – одно за другим – покинули лакированный книжный ларец. Беззубый мудрец стал заучивать наизусть строфы древних поэтов. Танские вирши, сунские[113], минские…[114] Он читал и перечитывал стихи, повторял строку за строкой и, встретив острое неожиданное словцо, останавливался, поднеся страницу вплотную к своим близоруким глазам, рассматривал мелкие, похожие на муравьев, иероглифы и, подперев ладонью лоб, долго размышлял, бормоча что-то себе под нос. Потом он присаживался и переписывал заинтересовавшие его стихи в новехонькую книжку. Но чаще всего он выписывал из стихотворения одну лишь строчку; когда пять строк, когда – две или три; и вскоре в его книжке набралось немало отрывков из старой поэзии.
Дочь его накупила, как было ей велено, белой китайской бумаги и нарезала ее полосками – каждая длиною с палочку для еды и шириною в два пальца.
Малолетние ученики отца с неостриженной еще длинной прядью волос на темени, очень заинтригованные этими диковинными полосками, приступили к тетушке Ту с расспросами.
– Ну-ка, не балуйтесь, – говорила она. – Учитель увидит, станет браниться… Для чего такие бумажки? Учитель напишет на каждой строчку старинных стихов и, когда начнется игра, разложит их на циновке.
– Игра? Какая игра?..
– Мы знаем, что учитель сочиняет стихи, но как он в них играет?
– Игра называется «вставка», – терпеливо объясняла им Ту и улыбалась; эти сорванцы были для нее словно младшие братья, – учитель возьмет строку из семисложных стихов[115], но напишет на этой бумажке только шесть слов. А одно слово он пропустит и обведет пустое место кружком, который называется «кольцо». Давайте-ка вместе сыграем, и вы сразу все поймете. Возьмем, например, строчку из Ван Вэя[116]:
Вы приехали, друг,
из далекой родной стороны…
Теперь пропустим одно слово, например «родной», и поставим вместо него «кольцо». Значит, строка эта будет читаться так:
Вы приехали, друг,
из далекой… («кольцо»)… стороны…
Вот тут-то и начинается игра: вместо «кольца» надо поставить другое слово – «вставку», ее обычно выбирают из пяти слов, среди них есть, конечно, и пропущенное. Возьмем пять возможных «вставок» – «родная», «чужая», «своя», «лесная», «глухая»…
Малышам рассказ об этой неизвестной им прежде игре пришелся по вкусу. Они не сводили глаз с тетушки Ту и хором просили:
– Дальше!.. Дальше…
– Ну слушайте, игрок выбирает из пяти «вставок» одну и предлагает ее вместо «кольца». Если слово подходит, он за каждый поставленный на кон донг получает целых три. Только запомните, игра эта для взрослых, вам увлекаться ею еще рановато. Ступайте-ка лучше готовить уроки. Подрастете и займетесь стихами.
– Нет-нет! Вы только растолкуйте, что значит «слово подходит»? Мы послушаем и сразу примемся за уроки.
– Ладно уж… Запомните, на маленькой бумажке учитель пишет одну из «вставок», свертывает ее трубочкой и прячет. Допустим, учитель записал слово «чужая», если кто-то из вас назовет это же слово – значит, он выиграл. Ведь стихи могут звучать и так:
Вы приехали, друг,
из далекой… чужой… стороны…
Тот, кто выиграл, за каждую свою монету берет с кона три. Ну а если никто не угадает «вставки», учитель забирает все деньги себе.
Мальчишки выслушали тетушку Ту и давай переглядываться, перемигиваться, хохотать, покуда она не прогнала их наверх – заниматься. Но озорники то и дело высовывались за дверь и кричали:
– Вот погодите, мы вырастем.
– Выучим все стихи на свете!
– Вырастем, поедем в городскую школу, а на каникулах будем заходить к учителю. И вы, тетушка, сыграете с нами в стихи… «Кольцо»… «Вставка»… Договорились?
Вечером четырнадцатого числа восьмого месяца люди во второй раз собрались поиграть в стихи под гостеприимным кровом Беззубого мудреца. Первая игра состоялась в начале седьмого месяца, и хозяин назначил тогда следующую встречу на нынешнее четырнадцатое число. Кто-то из игроков спросил, почему бы уж им не собраться пятнадцатого, в ночь полнолуния?
– Нет-нет, – отвечал хозяин, – луна четырнадцатого дня всегда приятней. В эту пору она достигает всей полноты и прелести. А в ночь полнолуния каждому ведомо, что луна вот-вот пойдет на убыль, и мысль эта навевает какую-то грусть.
Все, кто хоть сколько-нибудь понимал толк в красоте, тотчас с ним согласились.
Луна четырнадцатого дня клонилась уже к западу. Река в лучах ее казалась холодной и белой, словно застывшее олово. На светлой ее глади темнело большое пятно. Это отражался в воде стоявший на сваях навес, крытый пальмовыми листьями.
Под навесом восседали Беззубый мудрец и десятка два гостей. Хозяин доставал из сумки стихи с «кольцом», открывал «вставки»… Игра шла крупная на наличные деньги. Над осенней водой звучали стихи: одни, уверенные и звонкие, означали чью-то удачу; другие, негромкие и печальные, были эхом уныния и потерь. Они сливались в ясные и стройные созвучия, и чудилось людям, будто где-то неподалеку читают свои творенья сошедшиеся на поэтическое ристалище знаменитые стихотворцы.
Каждый вечер, когда затевалась игра, Ту садилась рядом с отцом. Она держала его сумку со стихами, вынимала оттуда полоски бумаги с начертанными на них словами и раскладывала на циновке. И время от времени, когда игрок выбирал очень уж неуклюжее слово и все-таки срывал банк, она, улыбаясь, глядела, как он подгребал к себе деньги, словно хотела сказать удачливому невежде: «Да, сударь, в жизни главное – везенье. А талант или знания, не правда ли, мало стоят?..»
Месяцы сменялись чередой – друг за другом, и молва о словесных играх под навесом Беззубого мудреца разошлась по всей округе. Но злые языки распустили слух о том, что хозяин якобы затевает эти игры, желая пристроить замуж свою великовозрастную дочь.
И теперь уж никто не видел, чтобы Ту, как бывало, вместе с отцом спускалась к реке и усаживалась рядом с ним под навесом. Беззубый мудрец сам читал старинные стихи, сам выкладывал на циновку бумажки с иероглифами. И неведомо отчего, но отныне он проигрывал игру за игрой.
ИГРА В СТИХИ
В последние годы правления государя нашего Тхань Тхая[117], когда в Поднебесной взошел на престол новый император, по всей округе Тхуэнхоа[118] гудела молва о трех веселых девицах.
Красотой ли, приятностью ль голоса, искусным ли обхождением – вдали от нескромных взоров и на людях – трое прелестниц долго украшали столичный город Хюэ. В ту пору правительство объявило во всеуслышанье, что наконец усмирены все мятежи и волнения. Но сумеречными беспросветными днями северо-восточный ветер приносил с границы запах пороховой гари.
И все-таки, что бы ни случалось на свете, здесь, у подножия стен запретного города[119], на реке, чью гладь никогда не тревожили волны и где лодочники обычно не поднимали своих парусов, каждый вечер появлялись три девицы и заводили песни, звучавшие от заката до восхода солнца. Старцы в полотняных одеждах, едва заслышав их песни, сходили к пристани, опершись на бамбуковые трости и устремив взоры на угасавшую над левым берегом Ароматной реки вечернюю зарю, начинали горько сетовать. Слезы, скатившись по сморщенным щекам, падали на песок, и он жадно впитывал соленые капли. Спешили вдаль текучие воды, время меняло облик прибрежий, и лишь струны дана да голоса трех красавиц неизменно звучали над Ароматной рекой.
…Ах, неизбывна тоска
по родному краю,
Горе свое
я поверяю волнам…
Имена их исполнены были прелести и поэзии: первую звали Монг Лиен – Греза Лотоса, вторую – Монг Хюйен – Греза Струны, третью – Монг Тху – Греза Осени. По всему Хюэ мужчины, вошедшие в возраст, не тая друг от друга своего влеченья, только и говорили что о трех очаровательных Монг; восторженно щелкая языком, они твердили пущенную кем-то остроту: «Нынче столица троицей Грез гордится»[120].
Три прелестные Грезы безраздельно царили в мире столичных любителей музыки и пения. Каждую ночь доведенные до совершенства голоса их и их красота производили опустошенье на всех пристанях, разбросанных вдоль реки. Каждую ночь они звонко стучали деревянными дощечками фатя[121] и перебирали струны, заливаясь то и дело веселым смехом. Уловки эти должны были пуще прежнего распалить желания щеголей в синих одеждах, украшенных бляхами из слоновой кости – знаком чиновного звания.
Но однажды, прекрасной лунной ночью явился некий смотритель императорских гробниц и одержал победу над строптивым нравом одной из Грез. Монг Лиен – Греза Лотоса, покинув подруг, ушла следом за ним.
Улыбчивый рот, задушевный голос и десять проворных пальцев, дарившие прежде радость всем и каждому, стали отныне семейным достоянием. Впрочем, супруги – оба – взысканы были талантами.
Смотритель императорских гробниц и жена его никогда не задерживались подолгу на одном месте.
Да и самый род их занятий понуждал супругов вечно скитаться и странствовать. Словно паломники или бродячие купцы, исходили они из края в край всю землю Чунгки[122]. И всюду, куда бы ни забрели они, смотритель императорских гробниц открывал свою сумку, набитую стихами, и приглашал любителей игры ставить деньги на кон. А Монг Лиен перебирала струны дана и пела для избранных ценителей. Голос ее умножал радость выигрыша и подслащал горечь неудач.
Придя в какой-нибудь город, они обычно оставались там на неделю. Игра затевалась в доме окружного или уездного начальника, а не то и самого губернатора. Превратности жизни то возносили их, как говорится, на слоновью спину, то повергали рядом с дворовым псом, но они, ничуть не печалясь, брели по градам и весям и завлекали тамошний люд игрою и музыкой. Супруги кормились за счет старинных виршей и, случалось, срывали знатный куш! Но были они по натуре завзятые гуляки и моты, деньги не держались у них в руках, и приходилось им частенько с тревогою помышлять о еде и ночлеге на завтра. И все же они и в мыслях не держали осесть наконец на одном месте, свить свое уютное гнездышко.
Их дом был повсюду, где шла игра и звучали песни, а достаток зиждился на извечной страсти рода человеческого к развлечениям и утехам. В общем, непрочные вроде расчеты их оказывались на поверку не столь уж ошибочны: о них вспоминали и говорили, их ждали повсюду, где не перевелись еще знатоки и любители стихотворной игры. Стоило им задержаться против обычных сроков, и люди, не чая предаться любимой забаве, то и дело поминали Монг Лиен и смотрителя императорских гробниц. Их ожидали все – и те, кому улыбнулась судьба, и неудачники, проигравшиеся в пух. И не было, пожалуй, человека, который не считал смотрителя императорских гробниц первейшим на свете «хозяином» игры: когда он читал, бывало, мудреные вирши, все – и выигравшие, и просадившие десятки донгов – в упоении повторяли причудливые строки. Голоса их заполняли весь дом, как на состязанье сладкоголосых чтецов, и кому какое тут было дело, утроилась ли твоя ставка или канула в чужой кошелек. На циновке пестрели разбросанные полоски бумаги. А Монг Лиен сидела, прижавшись к мужу, играла на дане и пела песню «Безысходная печаль Юга».
И, наверно, во многих казенных учреждениях судейские чиновники, законники, письмоводы и прочие служащие затевали на исходе присутственных дней такие разговоры:
– Чудеса несусветные! Куда, интересно, запропали шальные супруги?
– Долго ли нам дожидаться настоящей игры?!
– Оно верно, играть с господином смотрителем сущее удовольствие; до того войдешь в раж, что и о деньгах забудешь. Уж он такие стихи откопает да так «кольца» поставит – уму непостижимо. Послушаешь стих и на все махнешь рукой…
– Вот-вот. Видно, поэтому наш следователь набрал денег в долг под будущее жалованье и спустил их в один вечер…
– Во всякой игре свой азарт; только уж если кто возомнит себя знатоком да повадится играть в стихи – пиши пропало: по гроб жизни будет просаживать на кону все – до гроша.
– Бывает и так, что невежды да тупицы столько гребут денег, руки отваливаются.
– Хотите, открою вам все, как на духу? Я думаю, нету «хозяина» игры ловчее смотрителя гробниц. Он всегда приноровится к денежному игроку. Скажем, вы любите стихи строгие, благозвучные, безупречные по размеру и рифме; смотритель непременно об этом проведает, выберет строку с корявым, режущим слух словечком и на его место вставит «кольцо». Вы-то, конечно, не поставите деньги на неуклюжее, неблагозвучное слово и – проиграете. А он, знай себе, снова выбирает такое же словцо.
– Вы, господин следователь, ездили месяц назад в деревню разбирать дело об убийстве и опоздали к прошлой игре. Мне в тот раз повезло неслыханно. Сами судите: случайно, из-за оплошности Монг Лиен, я узнал секрет одной ставки. В том коне смотритель гробниц достал из сумки бумажки с пятью словами. В самом же стихе говорилось о ночи и светильнике, чей луч проникает в сердце чего-то или кого-то. Но чего или кого? Что выбрать из пяти слов: «кэм»[123], «печаль», «дева», «верность», «грусть»?.. Тут было над чем подумать. И вдруг, заметил я, Монг Лиен, нервно перебирая струны, глянула на бумажку со словом «кэм». Я тотчас поставил все свои деньги – двадцать донгов – на «кэм». Казалось, я вижу наяву ночь накануне игры: смотритель отбирает строчки стихов и слова, а Монг Лиен, прижавшись к нему, тихонько бренчит на дане, и он, покоренный ее игрой, выводит на бумажной полоске слово «кэм». Да и потом, очень уж хорошо оно становилось в строку. Я выиграл и взял с кона шестьдесят донгов. Чувствуя себя обязанным как-то отблагодарить музыкантшу, невольно принесшую мне удачу, я на другой день купил в подарок Монг Лиен лунный дан с четырьмя колками из слоновой кости. Так что, скажу я вам, в игре интуиция иной раз поважнее поэзии.
– Верно сказано, но интуиция здесь ни при чем. А знаете ль вы, у кого смотритель гробниц покупает обычно стихи? Нет?.. у китайца Цао Шаня, специально ездит за ними к старику в Китай. Платит два или три донга за сто строк. Цао Шань ему и «кольца» в стихах ставит. Тут уж нашему брату на выигрыш надеяться глупо.
– А вы, господа, слыхали, что смотритель заказывает для себя у китайских резчиков особые литографские камни и оттискивает с них тоненькие книжонки стихов? Тех самых мудреных – для игры, в каждой строчке самые неожиданные слова. Но к этим магическим книжкам он прибегает только при крупной игре. Отыщет какого-нибудь высокого начальника, любителя словесных забав, и уж тогда извлекает свои «темные» вирши. Ставки, сами понимаете, велики, а высокопоставленное лицо проигрывает раз, и другой, и третий. Бывает, конечно, люди требуют, чтобы он предъявил оригиналы стихов. Ну, да он и тут не теряется: прикроет рукою название книги и корешок, покажет одну-две строчки и заявляет с улыбкой, это, мол, сунские стихотворения. А письмена, оттиснутые с его литографских камней, мелкие, как муравьи, без очков и не разглядишь, а то, что они очень уж свежи для старой книги, что ни один штрих не поблек, и вовсе не заметишь. Вот проигравшие и укоряют сами себя: мало-де они читают древних. Щелкают, знай себе, языком да сетуют: «Ах, в старину писали изысканно и красиво, только слово, какое ни возьми, двусмысленно; ломаешь, ломаешь голову, а все без толку. Конечно, большой талант, он слагает стихи по-своему, да только нам от этого одни убытки. Разве тут угадаешь, что к чему?..» В прошлом году смотритель гробниц за два вечера вернул все свои проигрыши. Впрочем, и они с женой частенько остаются внакладе, иной раз им даже не на что купить струны для дана. Если находит такая несчастливая полоса, они сказываются хворыми и подолгу отсиживаются где-нибудь в укромном местечке.
Прежний наш окружной начальник за игрой забывал всякую вежливость и своими придирками изводил, бывало, злосчастных супругов. Он, слыханное ли дело, после игры в его доме требовал с них долю, даже если они были в проигрыше. Мало того, он и в игру вмешивался. Говорили еще, будто старик делал Монг Лиен непристойные предложения.
– Думаю, какую-то малую мзду с них брать не грех. Старик ведь, бывало, в начале месяца, когда в его доме затевалась игра, приглашал кучу чиновников, городских да уездных. Должен же был кто-нибудь раскошелиться на угощение и выпивку?
– Вы небось все знаете уездного начальника из Бинькхе. С виду-то он человек деликатный и скромный, но только с виду. Обычно люди еще не сделали ставок, а он уж кричит, торопит всех: этак, мол, на одну-единственную строку уйдет вся ночь. Хватает с циновки свернутые трубочкой полоски бумаги и грозится, что вот сейчас дунет, как водится, на бумажку, развернет ее, прочитает заветное слово, и ставки будут закрыты до следующего кона. А сам тем временем слегка раскрутит похожую на кокон бумажную трубку и подсмотрит краешек надписи. Глаз у него острый, как у ястреба, ему и секунды хватит. Однажды смотритель гробниц поставил «кольцо» вместо слова «кисть». Уездный начальник, как всегда, поднял крик, стал грозить, что сейчас дунет в трубку, успел заметить черту иероглифа и тотчас поставил все деньги на «кисть». Но Монг Лиен разгадала его уловку. И с тех пор каждый раз, когда он протягивал руку к бумажной полоске со стихами, она опускала дан и придерживала пальцами скрученный листок, глядя в лицо злоумышленнику…
Наконец игроки собрались дома у следователя. Все были довольны и веселы: здесь они чувствовали себя вольготней, чем в хоромах высоких особ. Да и сам следователь, человек высокой и чистой души, обрадовал гостей, заявив, что ни с кого не потребует мзды. Он предложил лишь: пусть тот, кто сорвет самый крупный куш, даст немного мелочи старому слуге, который заправлял маслом светильник, варил гостям похлебку и подавал им трубки. К игрокам же у него была одна только просьба – не очень шуметь.
– Я понимаю, кому не хочется после выигрыша прочесть удачную строку? – говорил он, улыбаясь. – Счастливцу ведь рта не заткнешь. Ну и, как водится, один читает, а все ему вторят. Гомон стоит, как на базаре. Но я прошу вас, почтеннейшие, не забывайте, мы с вами в самом центре города, до резиденции наместника рукой подать. Шум здесь, сам понимаете, неуместен. Будем говорить спокойно, не повышая голоса, главное – слышать друг друга.
Игроки, – сегодня у следователя собрался весь цвет общества, – ухмыляясь с понимающим видом, не спеша направились в комнату, посередине которой была уже расстелена циновка.
Хозяин зажег еще несколько свечей, воткнутых в основание бронзового светильника. Теперь в комнате горело больше десятка свечей. От наплывавшего тепла свечей и людского дыхания раскрылись лепестки более сотни лилий, стоящих в тяжелой широкогорлой вазе, и аромат цветов заполнил всю комнату. Гостям, со свистом затягивавшимся из кальяна крепким лаосским табаком, чудилось, будто в курево их подмешаны лепестки лилий. Аромат лилий возносился к потолку, путаясь в волосах Монг Лиен и заглушая исходивший от них запах кокосового масла. Одетая в платье огненно-желтого цвета, она сидела рядом с мужем. На нем было одеянье из дымчатого шелка, расшитое светлыми нитками.
Достав книгу со стихами, он спросил у собравшихся:
– Значит, почтеннейшие, играем в старинные стихи, не так ли? И «кольцо» будем ставить на голову.
Самый молодой из гостей, не часто, должно быть, садившийся за игру, переспросил:
– Старинные стихи, говорите? Ну, тогда нам лучше, наверно, сразу отдать вам все свои деньги… И еще, что такое «голова»?
Хозяин дома, возлежавший подле подноса с прибором для курения опиума, присел и, повернувшись к гостям, сидевшим на циновке, ответил:
– Э-э, да вы, любезный, хитрите. Решили небось вытянуть у нас деньги, а сами спрашиваете, что такое «голова». Да будет вам ведомо: первое слово в семи-сложном стихе и называют «головой».
– Что-то уж больно мудрено. Мы ведь не знатоки, не поэты; нам такая игра, боюсь, не по силам.
Смотритель гробниц и Монг Лиен переглянулись с улыбкой; они поняли: гости себе на уме и не желают рисковать.
Первая строчка появилась на свет из парчовой сумки. Прозвучали в тишине звонкие слова. И вот уже бумажный листок белеет в руке Монг Лиен:
…увенчали цветущие сливы,
ах, одряхлела весна…
Поди тут разберись! Что же, скажите на милость, увенчали цветущие сливы? А под строкою «холм», «пик», «двор», «склеп», «вэнь». И вся компания, не сговариваясь, повторила:
«Кольцо»… увенчали цветущие сливы,
ах, одряхлела весна-а-а…
Да, было над чем поломать голову.
Первым опомнился самый молодой из гостей.
– «Холм»… «пик»… «двор»… «склеп»… «вэнь». – Он запнулся и, помолчав, сказал: – Я, пожалуй, поставлю на «холм»… «Холм увенчали цветущие сливы, ах, одряхлела весна»…
Однако он продолжал колебаться и, увидав, как письмовод – человек в летах, слывший большим знатоком, – сделал ставку на «вэнь», изумился:
– «Вэнь»?.. Но ведь «вэнь» означает «словесность», как же на ней могут цвести сливы? Что-то я в толк не возьму…
Он нервно перебирал лежавшие перед ним деньги, не решаясь сделать окончательный выбор. Смотритель гробниц с напускной вежливостью, сквозь которую проглядывало пренебреженье, сказал:
– «Вэнь», почтеннейший, здесь со знаком воды слева и означает вовсе не «словесность», а названье реки, протекавшей в царстве Лу[124], на родине великого Конфуция. «Вэнь увенчали цветущие сливы, ах, одряхлела весна»… Вот что имел в виду господин письмовод, и ничего тут странного нет.
Видя, что никто больше не делает ставок, смотритель испросил у собравшихся разрешения объявить результат первого кона, взял бумажную трубочку и надул щеки. Тем временем несколько замешкавшихся игроков торопливо сделали ставки на «холм», «пик» и «двор». Только на «склеп» никто ничего не поставил.
Монг Лиен заиграла песню «Безмятежна тишь Юга»[125].
Смотритель дунул изо всех сил на свернутую бумажку.
Она распрямилась, и все остолбенели, прочитав:
Склеп увенчали цветущие сливы, ах,
одряхлела весна…
– Да уж, – стряхнув наважденье, зашумели игроки, – древние не ведали жалости! Прямо уложили наповал! Тут будь хоть семи пядей во лбу, не разгадаешь секрет.
Смотритель, прежде чем загрести с циновки весь банк, – ставок на «склеп» не было, – предъявил собравшимся книгу, раскрытую на этом самом стихотворении, и, проведя пальцем по мелко напечатанной строчке, объявил имя автора и названье стиха.
