Текст книги "Тени и отзвуки времени"
Автор книги: Нгуен Туан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)
– Да полно тебе. Мне просто не хочется трогать деньги, отложенные на твою поездку. Как можно жить сегодняшним днем и не думать о будущем.
– Мадам, прошу вас, не делайте из этого неразрешимую проблему! Стоит ли во имя будущего жертвовать таким прекрасным вечером?! Надо, друзья, ловить момент. Ради доброй выпивки не грех отказаться даже от дел великих, как небо. Не так ли, Хоанг?
Тот кивнул как заговорщик и улыбнулся.
Мужчины – рюмка за рюмкой – распили бутылку вина, а еду им еще не принесли. Лыу в ожидании ужина грызла поданные с закуской тыквенные семечки и разглядывала сидевших за соседним столиком молодых женщин. Они были наряжены по самой последней моде: поверх длинных платьев из яркой шерсти короткие в обтяжку черные бархатные жакетки.
– Ну и мода! – не выдержала она наконец. – Гляньте на эти куцые жакетики. Точь-в-точь стеганые душегрейки наших прабабок.
– Ах, мадам! – воскликнул Нгуен. – Воля ваша, казните их словом, но не тычьте в них пальцем. Эта благородная компания и так все время косится на нас. Вон, видите среди них верзилу в европейском костюме, похожего на гусака?
– Того, что повернулся к нам спиной? А в чем дело?
– Этот тип не раз грозился меня избить. Правда, одно время он очень хотел подружиться со мной, таскал по всяким злачным местам. Да только характер у него больно вздорный. И голос как гудок скорого поезда – кого хочешь насмерть перепугает. Я ему как-то сказал: «Послушай, приятель, да ты один целый базар перекричишь – тебя и глухой за версту услышит. Нанялся бы лучше в заведение вместо граммофона». Ну а тут ему в уши напели, будто у него талант; пишет, мол, что стихи, что прозу, – на удивленье. Вот и вовсе вознесся до небес: все-де ему по плечу, все по силам. Мне это надоело, и я решил с ним расстаться; напоследок сказал, как на духу: «Хочешь верь, хочешь не верь, но таланта у тебя ни на грош. И лучше тебе не надрываться. Живи, как все, умей находить радость в обыденном. Поверь, в этом нет ничего плохого. Лучше попробуй разбогатеть. Не в деньгах счастье, но с ними скорей станешь счастливым. Кто сказал, что без таланта нет счастья? Вздор это! Пусть талант остается тем, у кого он есть, ты и без него проживешь…»
Вижу, все это ему не по вкусу; дай, думаю, зайду с другого конца. И говорю: «По-твоему, талант проявляется только в изящных искусствах. Это неправда. Во всяком деле нужен свой талант. У тебя, к примеру, великий дар делать деньги. Богач, он всегда талантливей бедняка, а главное – его талант можно точно определить и измерить. Во сколько раз у тебя больше денег, настолько ты и талантливей. Тогда никто не посмеет фыркать над твоими стихами, отворачиваться от твоих картин. Счет в банке – твой бессмертный шедевр, и укажи мне критика, который его осудит. Да ты загляни в газеты: богатство – главный двигатель прогресса. Богачи – самые утонченные люди, их не заботят мелкие житейские блага. Им ничего не нужно, у них все есть. А кто занимается в наше время благотворительностью? Кто врачует ужасные язвы общества? Что-то я не слыхал про бедняков, жертвующих на больницы! И не видал ни одного нищего, который построил бы дом призрения! В чьей власти, я спрашиваю, помочь расцвету искусства? Талантливый богач может помочь талантливым художникам и писателям, стоит им только воспеть этому богачу хвалу. Да и вообще, вдумайся: художник творит, чтобы продать свое произведение; сокровища духа он уступает за бренный металл, а богач отдает деньги, получая духовные ценности. Так кто же, я спрашиваю, стремится к возвышенному и прекрасному и кто – к земному, сугубо материальному?
Нгуен подкрепил свой ораторский пыл рюмкой вина и продолжал:
– Увы, дорогая мадам, все мои тонкие аргументы не возымели никакого действия. И тогда я решил: «Буду краток и прям!..» «Слушай, – говорю я ему, – человек должен знать свое место. Как ты ни лезь вон из кожи, поэтом тебе не быть. Не пиши, прошу тебя, больше стихов. Упаси тебя бог их печатать или распевать их на старинный манер. Иначе тебя привлекут к суду за членовредительство (ибо глаза и уши, в конце концов, равноправные органы нашего тела!); а в случае рецидива, тебе припаяют статью о преднамеренном покушении на убийство. И не верь, умоляю, льстецам, утверждающим, будто у тебя есть талант. Гони их в шею!.. Не хочешь гнать? Ну что ж, ценю твою деликатность. Тогда едва лишь они откроют рот, вели им молчать, дай каждому денег и с почетом проводи за дверь. А тех, кто придет снова, гони в три шеи. Вот увидишь, люди будут восхвалять твою скромность.
Ты вроде любил меня, водил в театр, поил, кормил. И я в знак благодарности даю тебе эти искренние советы. Если после всего сказанного ты решишь, что я тебя презираю, спорить не стану. Но ведь и презрение это – искреннее, а значит, советов моих не испортит». Тут, гляжу, он начинает пыжиться, как индюк. «Понимаю, – говорю я, – у такого мыслителя, как ты, лучшие аргументы – кулаки. И если твои кулаки позволят кому-то тебя переспорить, ты, боюсь, заболеешь от горя. Да и люди тебя засмеют. Нет, не могу я выставить вас на посмешище: еще расхвораетесь от огорчения, потратитесь на докторов. Бейте меня, не стесняйтесь… Ну, бейте же! Да поторапливайтесь, у меня еще деловое свидание…»
Вторая бутылка вина фатальным образом распалила красноречие Нгуена. Он говорил и говорил без конца. Лыу заслушалась и позабыла про еду. Хоанг же, слыхавший все это не раз, с видом опытного провизора смешивал в своей пиале соусы и приправы, время от времени подливая оратору вина.
– Ну и как – побил он тебя или нет? – в сердцах спросила Лыу.
– Представляете, дорогая мадам, он даже рукава засучил, а драться – не знаю уж, что ему стукнуло в голову, – не стал. Я отвесил ему поклон и удалился.
– А потом?
– А потом мы с ним перестали здороваться. Не узнаем друг друга при встрече – и все. Но однажды он подослал ко мое своего дружка и тот пригрозил мне: «Если не перестанешь нас задирать, так и знай, сделаем из тебя отбивную…»
– Скажи, а он и вправду бездарен? – снова спросила Лыу.
– Ах, мадам, неужто я стал бы тратить столько слов, чтоб опорочить талант? Да при моей лени его бы давно уже успели оклеветать другие. А потом, если речь идет о настоящем таланте, хула в конце концов всегда обернется похвалой. Похож ли я на завистника?! Гляньте-ка сами на его физиономию в зеркале на стене. Ну как, бездна глубокомыслия, не правда ли?
То ли ораторский пыл Нгуена заворожил Лыу, то ли и впрямь незнакомец был таков, как о нем говорилось, только она, кивнув головой, сказала:
– О да, с таким узеньким лобиком только в торговцы и идти. А манеры, манеры!! Глянула я, как он хлебает лапшу ложкой, сразу есть расхотелось. Неужели он так уж силен и нельзя на него найти управу?
Хоанг, желая внести ясность, сказал:
– Я сейчас только вспомнил: ведь он и меня собирался бить. Его зовут Фу. Сам-то он из Ханоя, но за то, что он все время гнусавит песенки из кайлыонга[8], его прозвали Фу «Сайгонец». Я, правда, не поносил его в лицо, как Нгуен, не гулял с ним и не пьянствовал. Охота была связываться с таким типом! Вы спросите, за что же тогда он против меня ополчился? Вид мой ему не понравился: я, видите ли, слишком аккуратен, не хожу в рванье…
– Правильно, тебя за это убить мало! – подхватил Нгуен. – Увы, мадам, если бы вы знали, сколько на свете людишек, которых рисом не корми – дай лишь унизить нас хоть самую малость. Они бесятся, когда мы не желаем иметь с ними никакого дела, – нет, не вредим им даже, а просто не имеем никакого дела. Если к тому же и внешность у нас привлекательна, этого они просто не могут перенести. Глядят на нас, как звери на добычу. На их языке это называется «закадычной дружбой». Выходит, я должен сидеть с утра до ночи дома при полном, как говорится, параде, не писать, не есть, не пить, не дышать даже, а только глядеть в окошко – не идет ли кто из «друзей» осчастливить меня?
– Здесь, Нгуен, я позволю себе перебить вас! – Хоанг поднял руку (он обращался к другу на «вы» лишь в самых серьезных случаях). Вы на словах презираете весь этот сброд, – на словах! Но этого мало. Мало!.. Ну, хорошо, давайте припомним, как складывается такая «закадычная дружба». Картина и впрямь напоминает охоту. Вот ваш будущий друг заметил вас, обложил со всех сторон, и начался гон. Он настигает вас! И куда же влечет он свою добычу? Конечно, в театр… В театр, потом – в ресторацию. В роскошный театр и шикарную ресторацию – если он щедр; или в захудалый балаган и убогую харчевню – если прижимист и скуп. Ах, как чудесно вы проводите время: развлекаетесь, пьете, хохочете до упаду. Друзья расспрашивают о вашем творчестве; они – само внимание, сама тонкость. Они полны сочувствия: еще бы, такой талант, такой невиданный талант и – этакое невезенье! Еще немного, и они, огорчаясь за вас, наложат на себя руки… Лыу, ты почему смеешься? Будь серьезнее, дорогая… О чем это я?.. Да, наложат на себя руки… Но потом бедняги решают жить. Жить, чтобы вместе с вами мечтать о будущем счастье. Они просто не в силах выносить даже недолгую разлуку с вами. «О небо, – сетуют они, – какая жалость, что мы встретились так поздно! Едва познакомились, вручили друг другу визитные карточки, а солнце, как говорится, уже угасает на западе, и базар обезлюдел…» Вы же, понятно, уши развесили. Воспылали к ним глубочайшей симпатией и благодарностью, словно они подарили вам роскошный особняк. Вы ведь у нас такой чувствительный. Назавтра уже поспешаете к новому другу, – еще бы, долг вежливости! И вам невдомек, что вчерашний ваш задушевный приятель тем временем перемывает вам косточки: «Я-то думал, будто он (то есть – вы!) – личность незаурядная, да только, как поглядишь вблизи, ничего особенного. Вчера весь вечер муа авек люи[9] слушали музыку, выпивали… В общем-то, он забавен: анекдоты, знаете ли, шуточки. Но, повторяю, ничего особенного. И эта его страсть клянчить у всех деньги в долг…»
Хоанг видел, как Нгуен помрачнел и нахмурился, но продолжал с еще большим пылом:
– Что, не нравится? Понимаю, куда приятней считать себя всеобщим любимцем и избранником. Они лгут вам. Они торгуют вами, одалживают вас друг другу – ведь вы лучшее украшение общества. Вы украшаете их, потешаете, и за услуги они вам платят пирушками и развлечениями. Ну а кто платит, тот по законам коммерции получает на вас права. Неужто вы не заметили, как они со второй или третьей встречи начинают вам тыкать? «Ох и характер же у тебя!.. Прочти непременно эти книги, слышишь? (Книги-то, как правило, – дерьмо!) Нет уж, ты, брат, делай что я говорю… Ты… тебе…» Как вы можете все это терпеть?! Поставили б их на место хоть раз. Не позволяйте им лезть вам в душу. Они вон для вас уже и духовное меню составили: «Прочти то, прочти это…» Вы не подумайте только, будто я ревную вас к новым вашим друзьям. Я знаю, вы человек широкой души. Но не будьте чересчур расточительны! Если уж растрачивать жизнь, так с пользой, ради истинного счастья. У вас есть, к примеру, жена, дети; но вы не прочь завести роман с другой – по-вашему, «идеальной» – женщиной. И ищете вечно свой «идеал», находите, потом разочаровываетесь снова. Вы и писать стали как-то странно. Последние ваши вещи похожи на письма без адреса, они мрачны, я ощущаю в них злобу, сарказм… О нет, я не вмешиваюсь в ваши дела. Мне ли, неофиту, ничего еще не достигшему, пытаться завладеть безраздельно вашим вниманием и временем, вашей душой?! Беда мне!.. Горе мне! А вы… вам…
Лыу встревожилась: Хоанг напился.
Он не пил – почти никогда и ни с кем. И часто отказывался от приглашений на дружеские пирушки, боясь, что в подпитии станет всеобщим посмешищем. Лишь изредка, вдвоем с Нгуеном, позволял он себе выпить спиртного. И опрокидывал рюмку за рюмкой, хоть и знал наперед, что ему будет худо и придется потом пролежать бревном весь день. Лыу тогда готовила отвар из мелкой зеленой фасоли и поила его из чашки, а Нгуен прикладывал ему компрессы к ступням… Любимая жена и верный друг… Он и сейчас сидит между ними. А перед ним – хрустальный бокал с вином – красным, как кровь Христова. И он видит, как выплывают, покачиваясь, из бокала яркие цветные пузыри, огромные, словно воздушные шары в день праздника.
Он выпил еще. «Не станут же друг с женой меня высмеивать…»
Налил и снова выпил.
Сквозь пелену алкоголя лицо жены казалось совсем юным, а в уголках рта и на переносице Нгуена четче обозначились морщины – следы скитаний и страстей. В затуманенной памяти Хоанга вдруг всплыли герои «Троецарствия»[10], они двигались, разговаривали, как живые. В чужеземной царице он узнавал Лыу, а в горделивом полководце – Нгуена…
Книги… Книги… Он тоже напишет книгу – очерки, эссе, – родит свое духовное детище и отдаст его людям… Запечатлеет меж письменами вечности прожитые им мгновенья… Перед мысленным взором его все время стояли страницы ненаписанной книги; возникали новые строки, складывались в абзацы и главы. Иные слова или строки он перечеркивал, заменял, восстанавливал заново. В тайники его души укладывались события и факты, ощущенья и краски, волнение, гнев, отчаянье… С чего же начать эту книгу? И как оставаться мудрым и беспристрастным? Но ведь самая лучшая книга – это та, которая никогда не будет написана! Нет, прочь!.. Прочь, не желаю слушать слова, порожденные бездарностью и бессилием! Это – утешение для слабых духом…
Хоанг убеждал себя:
– Я должен, должен писать. Не зря ведь меня искушает и влечет в манящую бездну всемогущий демон творчества. Так чего же я жду?.. Жду, пока жизнь моя станет еще запутанней и тяжелее, пока душу отравит горечь. Вот тогда уж я, обмакнув перо в чернила воспоминаний, всколыхну смрадный осадок былого. И буду писать – писать сердцем и разумом, кровью и желчью… Куда торопиться?.. Кто говорит, будто уже поздно?..
Разве Марсель Пруст не расточил безрассудно первую половину жизни и лишь потом, когда плоть его вступила в разлад с духом, на одре болезни писал книгу за книгой, стараясь заново отыскать утраченное время? Вот вам печальный, но убедительный пример!..
Он вздрогнул. В лицо ему ударил порыв ледяного ветра.
– Я знаю, – бормотал он, – что закончу книгу и умру. И шелкопряд погибает, источив до конца свою нить… Да и ради чего потом жить?.. Не понимаю, почему иные люди живут слишком долго? Зачем, когда жизненные соки уже иссякли, есть, пить, одеваться и принимать гостей, которые приходят пожелать вам долголетия? Слишком долгая жизнь – это отреченье, постепенное, медленное отреченье от самого себя!..
Я знаю: последний час мой наступит с последней страницей книги. Изможденный, обессилевший, я стисну пальцами рукопись и прежде, чем закрыть навеки глаза, улыбнусь жене и скажу: «Дом наш, семью оставляю на тебя. А мое духовное детище передай Нгуену…»
Друг издаст мою книгу. Не желаю, чтобы она попала в холодные руки коммерсантов!..
Он выпил еще один бокал, взглянул на пустую бутылку и встал. Перед глазами Хоанга все плыло, и ему почудилось вдруг, будто он стоит посреди пустынного, необитаемого и безжизненного острова – пустого, как мир.
– Пора, – размышлял он вслух, – пора мне поднимать паруса и плыть домой. Домой!.. Там можно лечь и уснуть. А когда проснусь, Лыу скажет: «Знаешь, родной, ты проспал два дня и две ночи…» Я попрошу у нее напиться. Вода… Она освежает горло, врачует пылающий жаром желудок… Вот оно – утоление жажды!..
Лыу хоть и привыкла к таким монологам, все же забеспокоилась. Счастье еще, что к этому времени ресторан опустел и бессвязные слова мужа не слышал никто посторонний, кроме убиравших со столов официантов. Нгуен, – как всегда, сама предусмотрительность, – заранее сунул им чаевые, и потому они не выражали ни малейшего неудовольствия, видя Хоангово буйство.
Лыу, в который уж раз, подмигнула Нгуену: пора, мол, заканчивать пир и уводить Хоанга домой. Да и время было позднее. Официанты поднимали жалюзи на окнах, и стук деревянных пластинок вдруг оглушил ночную улицу.
Однако Нгуен как ни в чем не бывало восседал за столом, наслаждаясь хмельным красноречием Хоанга, и не обращал на ее знаки никакого внимания. Хоанг вообще-то был немногословен и скрытен, и Нгуен решил, что ему представился наконец удобный случай разобраться в характере друга.
Опытный следователь, добившись от преступника признания своей вины, не слушает его с таким вниманием, как Нгуен слушал бессвязные речи Хоанга. Не зря ведь говорится: «Что у трезвого на уме…» Вино отмыкает самые молчаливые уста, запечатанные страхом, робостью или добротой. Скольких заговорщиков и злоумышленников оно вывело на чистую воду!..
– Слава вину! – пробормотал Нгуен.
Нет, пожалуй, ничего огорчительней, чем зрелище упившегося вконец человека. Хоанг лежал на кровати в призрачном свете мигающих на сквозняке свечей.
Конечно, если б электрическая компания не отключила свет, Лыу, глядя на распластавшегося на постели мужа и Нгуена, молча менявшего свечи, не чувствовала бы такой щемящей тревоги.
Лоб Хоанга скрывало мокрое полотенце. На тумбочке у изголовья стояла бутылка с водой, стакан, пузырьки с лекарствами. Лыу сидела в ногах, держа иголку с ниткой, и не могла отвести глаз от мужа. «Ах, какой отвратительный тусклый свет», – подумала она. Нгуен уселся возле спиртовки, на которой закипала вода для компресса. Огонек спиртовки похож был на голубой призрак.
– Ручаюсь, – сказал Нгуен, – еще два компресса, и муж будет в полном порядке. Нет ли у вас чая «Дар богини Куанэм»?..[11] Он прекрасно тонизирует организм… Есть? Вот и отлично. Оставьте-ка на минуту супруга и повелителя, никуда он не денется… Заварите лучше чай и несите сюда банку сгущенного молока.
– Погодите! Я пришью вам пуговицы к пиджаку… Так, одна уже готова…
– Хорошо еще, он успел за меня ухватиться. Костей бы небось не собрал… Не волнуйтесь. Сидите спокойно и наблюдайте за своим благоверным: увидите, какая глупейшая физиономия у проспавшегося алкоголика.
Чайник закипал. Над спиртовкой послышались долгие размеренные вздохи. На улице заскрежетали колеса мусоровозов…
Хоанг приподнялся и сел, бессмысленно озираясь вокруг и потирая лоб. Он пожевал воздух, потом высунул бледный язык и судорожно облизал губы.
Первое желание любого протрезвевшего человека – немедленно определиться во времени и в пространстве: «Где я? Кто это рядом?.. Который час?..»
Хоанг, по всему судя, тщетно напрягал память; потом, с трудом повернув голову, так, что казалось, шея его заскрипит от натуги, огляделся.
В ногах у него, прикорнув на свернутом валиком одеяле, дремала Лыу. Нгуен сидел, склонясь над маленьким столиком, стоявшим у самой стены, и торопливо водил пером по бумаге.
Хоанг спустил ноги на пол и, с трудом сгибая колени, двинулся к другу. Ощутив чье-то дыхание на своем затылке, Нгуен поднял голову. При виде Хоанга он нисколько не удивился, ибо с минуты на минуту ждал его пробуждения. Они посмотрели друг на друга.
– Что, встал?
– Чем это ты занят?
– Да вот дописываю письма, задержался с ответом. Дай-ка я зажгу новую свечку. Видишь, сразу стало светлее. А то ты еще, чего доброго, перевернешь чайник да обваришь кого-нибудь внизу, на первом этаже. Тебя жажда мучит?
– Я жутко надрался… Что, уже пятый час?
С красноватым светом свечей слилось голубое сиянье спиртовки. Кипяток забурлил громче и веселее прежнего. Свет и шум разбудили Лыу, она открыла глаза и стала приглаживать упавшие на лоб волосы.
Все трое собрались вокруг белого фаянсового чайника, окутанного клубами пара. Нгуен, по натуре обстоятельный и неторопливый, встал, аккуратно сложил и спрятал в карман свои письма.
Чай был горячий, крепко заваренный. И больше всех наслаждался им, не скупясь на похвалы, протрезвевший Хоанг. Его одолела жажда. Он пил и все не мог напиться. Старомодный поэт сравнил бы его наверняка с иссохшею нивой, над которой пролился долгожданный дождь.
Вскоре чай стал жидким и остыл. Проскользнул холодок и в беседе, завязавшейся было за чаем. Радужное настроение Хоанга испарилось. Он застыл неподвижно, словно бонза, предавшийся самосозерцанью. Весь облик его и печальные чувствованья так и просились на страницы душещипательного романа.
Лыу – у нее совсем слипались глаза от усталости – запросилась спать. Хоанг кивнул головой в знак согласия. Она встала и направилась в спальню.
– Правильно, мадам, ступайте почивать, – сказал Нгуен, затягивая замысловатый узел на ботинке.
– А вы, Нгуен, собираетесь спать в своих модных башмаках?
– Нет, мадам, не угадали. Уже рассветает. В шесть ноль-ноль отходит мой поезд. Я отбываю в Лангшон, честь имею кланяться.
Лыу застегнула ворот платья и обернулась:
– У вас остались деньги на поездку?
– А вы уж решили, что Нгуен в одну ночь спустил весь капитал?.. Нет, мадам, я еще сказочно богат – наберу без малого два донга серебром – как раз на билет!
– Но ведь одними билетами сыт не будешь. Да и знаю я вас, привереду, не станете вы есть картон. Оставайтесь-ка лучше с нами и укладывайтесь спать. Завтра раздобудем денег, тогда и поезжайте. Чего себя зря мучить? Добро бы еще вас ждали великие дела.
– Нет уж, нет, вы меня не удерживайте. У меня, мадам, душа горит. Желаю вдохнуть ветер дальних дорог, Я мог бы остаться и до завтра и до послезавтра. Но я уезжаю! А деньги… к чему они? Хватило бы на билет в один конец.
Хоанг и не собирался перечить другу. Он глянул на циферблат будильника, равнодушно отстукивавшего секунды. И тотчас, как по заказу, часы залились звонкой трелью.
– Ну, позвенели и хватит, – сказал Нгуен. – Кого вы будите? Здесь вроде никто и не спит.
Хоанг нажал кнопку, и звонок замолчал.
– Ровно пять, минута в минуту! – объявил он и, после паузы, спросил: – Мне надо знать заранее, когда ты вернешься? Через неделю ты мне понадобишься по делу. Речь идет о заработках. Нет, сегодня я ничего не могу объяснить тебе. Так когда тебя ждать?
– Небось извести меня решил?.. Человек еще не уехал, а его уже допрашивают, когда он вернется.
– Ладно, ладно. Поезжай. Все будет в порядке. Я что-нибудь сам придумаю.
Нгуен укладывает в распахнутый кожаный портфель свой «багаж». Он сложил тщательнейшим образом пять или шесть носовых платков, потом метнул в разинутую пасть портфеля несколько пар носков и трусы.
Хоанг, сидя у стенки, наблюдал за сборами. Его стали обуревать сомнения: «А может, надо удержать Нгуена? Но чем соблазнить его в Ханое? Нет, ничего не выйдет»… Он чувствовал, что с отъездом друга теряет нечто очень важное…
Чтобы хоть как-то рассеять наплывавшую на него тоску, Хоанг решил заняться делом (правда, совершенно бесполезным!). Он открыл самый дальний ящик шкафа и извлек оттуда толстую тетрадь в красной обложке. Тетрадь оказалась исписанной более чем наполовину. Страницы ее были испещрены мелким торопливым почерком, исчерканы, изобиловали сокращениями и вставками. Кое-где попадались стенографические записи. Вдоль и поперек, как на старинных магических листках, пестрели чернила – зеленые, фиолетовые, черные, красные. Судя по всему, тетрадь заполнялась от случая к случаю: дома за удобным столом, на улице, в кафе – словом, повсюду, где автору приходили в голову важные, достойные увековечения мысли.
Посередине красной обложки, блестящей, как полированный рог, было размашисто выведено: «Тетрадь седьмая», а сверху вилось затейливой вязью имя владельца: «Хоанг». Тетрадь эту он никому не показывал. Он был скрытен, как поэт, прячущий наброски стихов, исправляя и шлифуя которые позже создаст лаконичные, звучащие как музыка строки. Но здесь стихами и не пахло. Это были краткие, мимолетные заметки – стремительные, словно удар ножа, беглые зарисовки, из которых потом должна была сложиться большая многокрасочная картина. Даже Нгуен и Лыу не имели доступа к красной тетради. Хоанг уселся возле свечи, воткнутой в горлышко зеленой бутылки, и стал что-то писать…
Ханой спал, и сон его был безмятежен.
Но земная цивилизация отнюдь не прервала свой бег, не впала в бесплодную спячку, если хоть один-единственный человек творил, напрягал разум и сердце! И человек этот был Хоанг… Он – о, глубина помыслов! о, возвышенность дерзаний! – запечатлевал в тетради неясные видения нынешней бурной ночи и свои ощущенья опьянения и похмелья. Лицо его казалось вдруг постаревшим. Сосредоточенный и угрюмый, он облекал в нетленное слово мимолетные мысли и образы, создавая свою диалектику духовного мира. Нелегкое дело – описать на бумаге то грубые, то неуловимо тонкие движения собственной души. Вот так, отмеряя по капле реактивы в свои пробирки и колбы, ученый улавливает малейшие изменения консистенции, запаха, цвета и ждет появления нового, рождающегося из прежних, вещества. И как достойное завершенье сегодняшней страницы дневника Хоанг написал:
«Женщина длинными острыми ногтями – ярко-алыми, словно их в канун Праздника лета[12] обагрил сок листьев маунга[13], – снимает натекшие на стол сгустки воска, причудливые, как сталактиты. Воск ломается и мнется в тонких, изящных женских пальцах. Ах, отчего прелестная эта рука трудится корысти ради?
Говорят, при дворе французского короля Людовика XVI обожали ночные балы и празднества и в раззолоченных залах дворца горел целый лес свечей. Одни не успевали еще догореть до конца, как вспыхивали другие – сотни, тысячи новых свечей. Дамы и фрейлины, что победнее, тайком собирали огарки и продавали их с великой выгодой. Кое-кто из них на этом нажил целое состояние, достаточное, чтобы обеспечить безбедную старость, когда августейший властитель даст им «отставку». Но грянула революция, и всех этих красавиц – и юных и перезрелых – разметал ураган, заодно унесший и их достоянье.
Но были и другие женщины…
Рассказывают еще о прокаженных, которых общество заточает в лепрозории, где они медленно умирают. Так вот, эти женщины – обычно в тех летах, когда трудно уже надеяться на счастье, – движимые внезапным порывом, уходили по собственной воле в царство неизлечимой и страшной болезни. Становясь соложницами прокаженных, они отдавали свою плоть на съеденье бациллам Хансена и, если заболевали, гордились этим, ибо благая жертва их была велика и недуг, поразивший их, никогда не находил исцеления.
Любимая! Отчего ты не из тех женщин, что жертвуют всем?! Отчего ты способна лишь, наподобие давних жительниц дворцов, собирать застывшие восковые слезинки после распутной хмельной ночи?
Видно, оба мы ничего не значим – и я и ты! И все наши жалкие мечты и иллюзии не стоят доброго слова. Когда же, любимая? Когда?..»
Утренний ветер осушил чернила на раскрытой странице. Хоанг захлопнул тетрадь и спросил Нгуена, окончившего свои сборы:
– Можно, я провожу тебя на вокзал? – И, обернувшись к жене, добавил: – Ложись спать, дорогая. И пожалуйста, не ходи на базар. Я вернусь часов в двенадцать, принесу какой-нибудь еды, и мы позавтракаем.
Вагоны поезда Ханой – Лангшон поблескивали от ночной росы.
Нгуен не торопился, как другие пассажиры, занять свое место в вагоне. Он медленно шел рядом с Хоангом по перрону. Присутствие друга почему-то стесняло его. Ему казалось, что эти проводы лишают его отъезд всей прелести импровизации. Он вообще не любил, когда его провожали. «Отъезжающего, – считал он, – не должны обременять ни приятели, ни поклажа. Никаких тюков и чемоданов! Если уж не обойтись без багажа, пусть это будет только груз эмоций, заполняющий лишь тесное купе человеческого сердца. Да и что еще, кроме эмоций, может пригодиться в дороге для общенья с попутчиками, чьи имена и обличье не задержатся в памяти?..»
Стоявший рядом Хоанг мешал Нгуену сосредоточиться на мысли об отъезде. Но ведь не мог же он запретить своему лучшему другу проводить его на вокзал. И потом, он понимал, Хоанг пришел сюда отчасти еще и ради каких-то своих потаенных мыслей: ведь в душе у каждого человека вокзалы и уходящие куда-то в неведомое поезда вызывают особенные, неповторимые ощущения и надежды.
Нгуен уехал…
День его возвращения стал для друзей настоящим праздником. А где праздник, там и затраты. Они тратили деньги, не задумываясь, словно сами печатали их в свободное от развлечений время. И казалось, дружба их никогда не иссякнет и не увянет.
Всякий раз, возвращаясь из своих поездок, Нгуен подолгу рассказывал Хоангу и Лыу о чужедальних краях; потом он расспрашивал их о столичных новостях и всегда слышал одно и то же:
– Разве обо всем расскажешь? Давай, дорогая, прогуляем «провинциала» по улицам.
И они шагали по вечернему Ханою, покуда ноги не начинали гудеть от усталости. Тогда они заходили в ближайший ресторан или харчевню.
Счастливые дни всегда коротки. Да и счастливые годы не очень-то долги. Кто в силах остановить время?!
Годы их дружбы летели незаметно. Сколько рождалось у них совместных планов, замыслов и надежд! Им хотелось жить по-новому, лучше, счастливее. Даже Лыу, веселый, беспечный жаворонок, и та иногда страшилась их безоглядной, бесшабашной жизни и хотела все изменить, чтоб не накликать беду…
– Я, дорогая, только что встретил Нгуена.
– Да ну? Давненько он не обедал у нас. Небось разъезжал по чужим краям; веселых историй, конечно, привез тьму. Надо было привести его к нам. – Она поглядела на мужа: – Что у вас вышло с Нгуеном? В чем дело, милый?..
Ему стало жаль Лыу. Он попытался улыбнуться, но кривая улыбка выдала разъедавшую душу горечь:
– Нам никогда, дорогая, не гулять уже вместе. Нгуен теперь человек занятой.
– Что случилось?
Хоанг понурился и отвел взгляд:
– Он все это время был в Ханое, просто старался избегать нас.
– Избегать?.. Нас?!
– Да, дорогая. Он очень переменился.
– Может быть, мы сами чем-то оттолкнули его? Ты ведь знаешь, какой он обидчивый и скрытный. Надо с ним по-дружески объясниться. Ты должен это сделать! Слышишь?
– Эх ты, глупышка! Тебе мало своей семьи, а меня она вполне устраивает. Ну ладно, шутки в сторону! Знаешь, дорогая, выяснять отношения всегда трудно, а с близким человеком особенно. Есть вещи, которые толком и не объяснишь. За примерами ходить далеко не надо, – стоит мне задуматься о своих делах, я имею в виду, дорогая, литературу, мысль еще только-только забрезжит, а ты уже тут как тут: «В чем дело?.. О чем ты думаешь?..»
Он тронул ее за подбородок:
– Ну, полно, полно, не сердись… Конечно, мы с тобой – одно целое; нам всегда легче понять друг друга, проще договориться. И все-таки выяснения эти чаще всего – напрасная трата времени. Лучше употребить его с пользой и самому разобраться в своих делах и чувствах. Как говорится – познать самого себя.
Лыу глядела на него, широко раскрыв глаза. С языка у нее готова была сорваться шутка, но, видя серьезность мужа, она промолчала. Хоанг только сейчас сообразил, что он так и не объяснил ей, в чем дело.
