Текст книги "Тени и отзвуки времени"
Автор книги: Нгуен Туан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)
И все-таки он наступил, этот день, когда один из семерых, Ниеу Там, что жил в нижней части деревни, вдруг, ничем до того не болея, умер. Вся деревня только диву давалась: этакий здоровяк и гуляка… Но старому Шэну и пятерым его друзьям все было ясно: по глупости ли проболтался покойный, хмель ли развязал ему язык, но один из семерых умер.
Шестеро мастеров явились в дом, где лежал усопший. Они хотели, они должны были во что бы то ни стало взглянуть на несчастного. И они увидели то, что искали: на шее у покойника, с левой стороны, вздувалась свежая опухоль. Когда на нее надавили, наружу вылез темно-зеленый стержень, удивительно напоминавший листок бамбука. Шестеро мастеров молча переглянулись: «Зеленое лезвие!.. Вот она, кара святого Духа Горы!..»
Старый Шэн тотчас же попросил отдать ему странный зеленый стержень: он, мол, попробует приготовить из стержня целебное снадобье, излечивающее опухоли и болезни кожи. Но, воротившись домой, он посадил зеленый листочек в фаянсовый горшок с землей. К утру в горшке поднялся тощий коленчатый стволик бамбука – точь-в-точь как выращивают на малых подобиях гор[153]. Было у него несколько коленец и ответвлений, но всего лишь один-единственный зеленый листок, тонкий и острый.
Желая отныне еще строже блюсти обет молчания, шестеро мастеров, после похорон Ниеу Тама, стали собираться за выпивкой только в доме у старого Шэна. Обычно он сам созывал их, и они пили хмельную водку, – пили молча, не прикасаясь к закуске, не сводя глаз с тощего коленчатого бамбука, одиноко торчавшего из поставленного у крыльца фаянсового горшка. Их омраченные страхом встречи – несмотря на обилье отменнейшей водки – были самыми безрадостными и горькими свиданиями и самыми постылыми трапезами в жизни друзей. А ведь обычно, что греха таить, в унылой череде деревенских дней дружеская попойка – едва ли не единственное развлеченье.
Зеленый лист по-прежнему оставался одиноким на подраставшем бамбуковом кустике, суховатом и хрупком, словно пучок тонко нащипанной лучины, – страшное, не утратившее своей силы предупрежденье.
Дни и месяцы, становясь все короче, текли чередой сквозь живую бамбуковую изгородь, окружавшую деревню Чангтхон.
Но вот однажды, – не помню только, который тогда был год, знаю лишь, в том году случилось очень сильное наводнение, вода размыла даже насыпь, где горожане творили жертвоприношенья, и снесла часть городской стены с западной стороны, разметав чуть не восемьдесят чыонгов кладки из тесаного ячеистого камня, – однажды, под вечер, когда начинают сгущаться тени и пахари гонят по переулкам буйволов к дому, какой-то древний старик, – волосы его, борода с усами, ресницы и брови были белы и пушисты, как вата, – опираясь на гладкий бамбуковый посох, степенно вошел в деревенские ворота.
Завидя этого странного ветхозаветного старца в шляпе, какие носят обычно отшельники да монахи в пагодах, люди не стали докучать ему вопросами и молча глядели ему вслед. Старец свернул в переулок, что вел к дому старого Шэна. Шел он уверенной, бодрой походкой человека, прекрасно знающего дорогу.
Старый Шэн сидел у очага, помешивая варившееся в котле просо. Заметив вошедшего во двор человека, он, удивленный, – три его черных пса не лаяли, а, виляя хвостами, ластились к незнакомцу, – бросил котел с недоваренным просом и выбежал из кухни. Гость был стар, но пригож и благообразен. Среди почтеннейших старцев, восседавших в общинном доме на верхней циновке, обшитой красною лентой, не видать было таких красивых стариков.
– О досточтимый отец, – сказал Шэн, – я жду вашего мудрого слова.
Старец снял шляпу, как бы желая показать хозяину свое лицо. Но сумеречный предвечерний свет был слишком слаб, и Шэн напрасно старался припомнить гостя.
Вдруг старец увидел кустик бамбука с одиноким листом, что торчал из фаянсового горшка у крыльца, тотчас подошел к нему, наклонился и тихонько пощупал пальцами острый зеленый лист. Потом он поднял голову и встретился взглядом с хозяином, не сводившим с него глаз. Старец слегка усмехнулся. И мастер, побелев как полотно, рухнул на колени и стал отвешивать поклоны: «Дух! Святой Дух Горы!..»
– Полно, – сказал Дух, помогая мастеру подняться, – полно, здесь не место для дворцовых церемоний. Встань, распрями плечи. Мы повелеваем тебе этой же ночью явиться к Нам со всеми давешними друзьями. Есть для вас дело.
– Слушаюсь.
– К концу четвертой стражи соберитесь на пристани Гон и ждите. Едва завидите подплывающую пирогу, смело садитесь в нее. Не усядетесь все в одну пирогу, придет вторая.
– Слушаюсь.
– Гляди. Мы оставляем немного серебряных зерен. Бросьте их в воду; зерна, какие упадут на дно, разделите поровну меж своими близкими. А те, что всплывут, заверните в тряпицу и возьмите с собой; в положенный день вам их обменяют. Вас не будет по здешнему, земному, времени около месяца. Да помните, никому ни слова – ни жене, ни детям.
С этими словами Дух поднял руку и указал на лист бамбука, зеленый – совсем как в ту пору. Другой рукой он придержал мастера, собравшегося было снова пасть ниц.
Потом он надел шляпу, взмахнул широкими рукавами и удалился. Черные псы не залаяли и на этот раз.
Пристань Гон. Начало четвертой стражи. Шестеро мастеров, выпив и подкрепившись на дорогу, в праздном ожидании, словно пахари в непогоду, сидят на холодных круглобоких валунах. Пристань эта пустует вот уж который год. Жители деревень, стоящих по обе стороны реки, на базар ли в уезд, на окружную ли ярмарку переправляются теперь с пристаней, лежащих выше и ниже по течению. Давно уже ни один челн не причаливал к пристани Гон. Не приставали сюда ни бамбуковые плоты, на каких перевозят лесную добычу, ни даже утлые лодчонки-однодревки. Над пристанью царила такая тишина, что даже речные воды не смели нарушить ее своим журчаньем и плеском. Но вот наконец с реки послышался какой-то загадочный всплеск, отзвук его полетел над водой и замер в старых тростниках, стоявших на отмелях за изгибом речной излучины. Неведомый шум повторился снова и снова. От сотрясения воздуха с вековых деревьев шунг попадали в воду перезрелые плоды. И сквозь ночную тьму стали видны разбежавшиеся по застывшей, как масло, реке редкие круги.
Негромко защебетали ночные птицы. Видно, близился конец четвертой стражи. Потому что лишь на исходе ночи разлетающиеся на добычу ночные птицы – самец и самка – окликают друг друга.
Старый Шэн и пятеро друзей его – уж больно долго просидели они на камнях, даже спины задеревенели, – тотчас встрепенулись и расправили плечи. Сложенные в мешки стамески, рубанки и сверла коротко звякнули, ударившись друг о дружку.
Вялое течение повлекло прочь белые сгустки слюны – люди время от времени поплевывали в реку, чтоб хоть как-то скрасить чересчур затянувшееся ожидание.
Ночной мрак снова сгустился, стал черен и непроницаем. На сторожевом посту в старом уезде барабан пробил новую стражу.
Вдруг старый Шэн увидел, – нет, не увидел, скорее ощутил каким-то шестым чувством, – как некий смутный предмет проплыл мимо пристани, потом развернулся, поплыл назад и застыл неподвижно перед истомившимися в ожидании людьми. Наклонясь к воде, они разглядели вблизи пирогу и за нею… еще одну. Обе пироги с поручнями на носу тесно прижались бортами к каменным скосам берега. Шестеро мастеров молча спустились к лодкам. Пироги оказались невелики, – человека на три, от силы четыре, каждая, – и на обе был только один лодочник с шестом. Лодочник не промолвил ни слова, даже не глянул на мастеров. Сразу же развернув пироги носом к утонувшей во тьме середине реки, он с силой оттолкнулся от дна шестом, и пироги рванулись с места.
Люди в лодках крепко держались за руки. Пироги шли по реке – борт к борту – неслышно, будто в совершеннейшей пустоте. Казалось, днища их скользят по пологому ровному спуску, устланному мягким и шелковистым мхом. Они и от пристани отчалили беззвучно, словно со дна реки всплыли на ровную ее гладь. Как в сновидении, исчезло ощущение пространства и времени.
Задул утренний ветер. С едва заметным запахом речной воды смешивался непривычный пряный дух свисавших с берега трав. Запахи эти заполняли пироги, все глубже и глубже вонзавшиеся в густое месиво предрассветного тумана.
Когда лодки подплыли к подножию Горы-балдахина, можно было уже разглядеть человеческие лица. И лодочник с шестом – кто б мог подумать! – оказался молоденькой девушкой. Взгляд ее был остр, как нож, которым режут плоды арека, и холоден, как промозглая стужа, что леденит поутру кровь в росистом, туманном лесу.
Эхо барабанов, отбивавших последнюю стражу, пробралось меж скал, раскатилось по лощине и вернулось обратно, принеся долгие и печальные крики гиббонов.
Лодочница вместе с мастерами сошла на берег. Крутая горная тропка вилась по буровато-красным камням, окаймленным зеленым мхом. Люди старались попасть пальцами ног в выбоины на камнях, чтоб не поскользнуться, не потерять равновесия.
Они миновали деревню Датьонг.
Горные чащи вобрали в себя почти весь туман, пологом накрывший окрестные склоны. Белые влажные клочья свисали с деревьев на опушке, время от времени облетая с верхних ветвей на нижние. И тихий стук капель отмерял замедленный грустный ритм времени. В лесу было пусто и сыро, все затянуло плесенью. Дыханье в груди стеснилось. И чем выше люди забирались в горы, тем ясней понимали: жизнь, которую они привыкли вести день за днем, осталась далеко внизу. Здесь начиналась чужая, непривычная жизнь, – такой породили ее каменья, воды и травы во времена сотворения мира.
Нижний храм…
Средний храм… Тут еще не было никаких чудес. Старый Шэн почитал места эти заурядными. Кто только из жителей здешней округи хоть раз не поднимался сюда? Чудеса начинаются выше, ближе к вершине, там, где стоит Верхний храм.
Огромные камни, источавшие из своих пор холодный пот, громоздились, преграждая путь. Перед путниками, восходившими по склону, встала отвесная каменная стена. И, глядя на неприступные горные скалы, старый Шэн, давний поклонник затейливого и глубокомысленного повествования, именуемого «Троецарствием»[154], тотчас припомнил описанные в этой книге горы земли Башу, где искусные полководцы наголову разбивали врага. Да, вот в такой узкой горловине ущелья, когда к перевалу ведет единственная крутая и узкая тропа, один человек, если под рукой у него припасено достаточно тяжелых камней и поленьев, сможет, обрушив их лавиной на неприятеля, остановить целое войско.
Лодочница, она была теперь их провожатой, обернулась. И мужчины, все шестеро, остановились, напрягшись и чуть наклонясь назад, чтоб не потерять равновесия. Даже здесь, в укромнейшем месте, молодость и красота девушки ни у кого из них не вызывала непристойных помыслов. Старый Шэн, глядя на нее, вспоминал свою младшую дочь, такую же невысокую и ладную. Да и сама девушка как-то переменилась: в сдержанном и уверенном облике ее угадывался человек, могущий повелевать, отдавать приказания.
В руке у нее вдруг оказалось шесть красных листьев. Она раздала их мастерам и велела проглотить листья: это придаст, мол, им новые силы для подъема в горы и ободрит на непривычной для них высоте. Пройденный ими путь по крутым перевалам и склонам занял, считая мерою времени, принятой на земле, чуть ли не половину дня. Так сказала им лодочница. Потом она приказала мастерам привязать получше заплечные мешки с инструментом, взяться покрепче за руки и закрыть глаза. И тут они вдруг почувствовали, что летят, как птицы, по воздуху, буравя насквозь слоистые облака. В ушах у них только слышен был свист ветра. Они взлетели в небо в мгновение ока, словно крупицы железа, взметенные ввысь необоримой силой исполинского магнита. Волшебная сила проглоченных ими красных листьев раскалила тела мастеров, и они совершенно не зябли в леденящем холоде горных высей, где дух захватывает от стужи. Никто из них не чувствовал робости или страха. Ведь они уже – несколько лет назад – летали по воздуху точно таким же образом. Старым путем они возвращались на вершину Горы.
Неожиданно они низверглись с высоты на твердую и холодящую поверхность. Тотчас лодочница разрешила им открыть глаза. Они стояли на плоском камне шириной примерно в один мау. А вокруг высились отвесные скалы, зеленые вершины которых, точно цветной кушак, окружали белые и желтые тучи. Старый Шэн припомнил, как люди там, внизу, завидя такие же тучи вкруг горных пиков, говорили, что горы надели шапку. Деревья и травы здесь были незнакомы им и удивительны. Мастера и в прошлый раз видели здешние красоты; но, спустившись с вершины и вкусив риса, растущего на равнине, они обо всем позабыли. Да и прошло с тех пор лет десять, не меньше. Вот почему, поднявшись на сей раз в поднебесье, они всему виденному однажды изумлялись вновь. Могучие горы и леса подавляли людей, будили в них смутную тревогу.
Лодочница, исчезнувшая было за поворотом каменистой тропы, появилась из-за утеса, приблизилась к мастерам и объявила волю Хозяина Зеленой горы.
– Хозяин Горы сегодня занят, – сказала она. – Он играет в шахматы на соседней вершине. Так что вы можете весь остаток дня посвятить отдохновенью. Завтра Хозяин Горы вернется и объяснит, каковы будут ваши труды и занятья. Я, таково повеленье Хозяйки Горы, приготовила для вас травяной шалаш у Ручья тишины. Вам дозволено поблизости от ручья стрелять птиц, ловить рыбу и рвать с деревьев плоды. Но помните: вдали от ручья не смейте касаться ни былинки, ни малого листа. Законы здесь, на вершине Горы, блюдутся строго. И тем, кто преступит их, несдобровать.
Затем появилась служанка из свиты Хозяйки Горы, поманила мастеров пальцем, приглашая идти следом за ней по тропе. Они повернули налево за утес и спустились чуть пониже. Из-за перевала послышалось журчанье воды. Едва подошли они к стоявшему у берега травяному шалашу, струи Ручья тишины умолкли, словно онемели. Да и воды его бежали несмело, почти неприметно. Зато они были прозрачны и гладки, как хрусталь, кротки и ласковы. Старый Шэн зачерпнул горстями воды из ручья и испил ее большими глотками.
Шестеро мастеров сложили в шалаше мешки с инструментом.
Времени, как ни считай, прошло уже очень много, а дню все не видно было конца. И мастера отправились на прогулку – полюбоваться горными видами, скалами и древесами близ Ручья тишины.
Из плодовых деревьев по берегам ручья больше всего рос миндаль, лишь отдаленно похожий на земное растение. Среди желтовато-зеленых плодов его самые зрелые выделялись своими красными щеками. Все, кроме старого Шэна, бросились рвать плоды с веток. Семечки в этих плодах походили на свернувшегося клубочком во сне младенца. Оброненные же на травяной ковер семена прорастали рядами семилистных марсилий. И, увидев это чудо, все, кроме Шэна, захохотали в голос. Лесные птицы всполошились и залетали по небу.
Старый Шэн поднял глаза и увидал стоящую у шалаша давешнюю их проводницу. Он совсем было приготовился выслушать выговор за учиненное бесчинство и шум. Но нет, она протянула ему черный тугой лук из рогов горного козла, два перстня, вырезанных из диковинного желто-красного, как янтарь, камня, и две стрелы – одну с золотым наконечником, другую с серебряным.
– Здесь, на вершине Горы, – сказала она, – главная наша пища во все четыре времени года – плоды и травы. Но если вам это невмоготу, промышляйте птиц на деревьях и рыб в глубине вод. Чудесный лук вам поможет. Золотою стрелой сбивайте птиц, серебряной – бейте рыбу. Стреляйте, не бойтесь, стрелы сами вернутся к вам в руки, покуда на пальце у вас будет надет перстень.
Взяв стрелы, старый Шэн долго молчал.
– А как же пять злаков?[155] – наконец спросил он.
Девушка улыбнулась и показала на берег ручья.
– Вон из той гальки, когда расколете ее, появится рис. Из синих камешков – простой, из желтых – клейкий. Если же вам захочется водки, расколите белые камешки, сердцевину их опустите в воду и пейте. Нынче у вас день свободный, отведайте, какова она, здешняя водка. Потом, когда возьметесь за работу, вам без разрешения Хозяина Горы нельзя будет пить хмельное.
Мастера помоложе, раскрыв изумленно очи, переглянулись с явным недоверием. Девушка повернулась и зашагала было прочь, но тут же вернулась и сказала:
– Вниз от вашего шалаша Ручей тишины промыл в скалах широкую впадину, там теперь подземное озеро. В озеро это уходят могучие корни вековых благовонных деревьев. Рыбы, что стаями вьются в подземном озере, заглатывают источаемые корнями капли пахучего масла. Там лучше всего стрелять рыбу. От пахучего масла мясо ее вкусно и ароматно. Многое в наших горах несходно с земной жизнью, не удивляйтесь и не тревожьтесь.
Сказала и удалилась.
А мастера, узнав от нее сокровенную тайну, натаскали к самому шалашу множество гальки, ссыпав каменья кучами – рис к рису, хмельное к хмельному. И началась веселая трапеза. Они разбивали подряд синие камни и желтые, дивясь всякий раз тому, что ничего не надо было ни варить, ни жарить: загребешь горстью сердцевину камней, метнешь в рот – ни дать ни взять вареный да паровой рис, все сходится – и вкус и запах. А сердцевину белых каменьев они опустили в сосуд из огромного колена бамбука, доверху полный ключевой водой. Отведали вдоволь хмельной влаги, опьянели и вдруг почувствовали, что вроде бы привыкли к этим чужим местам.
Тем временем старый Шэн, прихватив лук из рога и обе стрелы, отправился вниз по ручью к вековому сандаловому дереву и добыл серебряной стрелою шесть превосходных рыб. На обратном пути, проходя мимо древнего дерева дай[156], концы ветвей которого были нежны и бархатисты, словно оленьи панты, Шэн увидал птичью стаю и тотчас наложил на тетиву золотую стрелу. Тетива звонко запела, стрела, промелькнув меж ветвями, упала в заросли аспарагуса и выкатилась на поросший травою черный камень. Чудеса! Ровно шесть птиц нанизаны были на стрелу, будто на вертел над очагом в харчевне. Старый Шэн наклонился за добычей. Птицы, пронзенные золотой стрелой, сладостно пахли поджаренной жирной дичиной. Шэн снял с пальца красный каменный перстень, надел на плечо лук и вернулся в шалаш с низками жареной птицы и печеной рыбы.
Выпив вина, поев дичи и рыбы, шестеро мастеров захмелели и, подложив под голову мешки с инструментом, уснули в шалаше, не ведая, на каком они свете.
Утром, открыв глаза, они увидали точь-в-точь такой же, как и вчера, блеклый беловатый свет, похожий на воду, оставшуюся после промывки риса. И свет этот был неизменен в любую пору – вечером, на рассвете и в полдень.
Мимо шалаша пробежали белые слоны, тащившие в своих хоботах огромные бревна. Тяжкие слоновьи ступни двигались с удивительной быстротой, из-под них, как пули, летели во все стороны обкатанные каменья. Вослед хвостатым тушам промчался ветер.
Спустя немного времени мастера увидали вчерашнюю свою знакомую. Она подошла к шалашу и сказала, что Хозяин Горы велел им всем явиться и выслушать его приказанья.
Девушка привела их к воротам храма, кровля которых покосилась и готова была вот-вот рухнуть, и отошла в сторонку.
Хозяин Горы-балдахина обмахивался опахалом из перьев и глядел на белых слонов, что стояли на коленях во дворе храма, уткнув бивни в землю и уложив перед собой прямые длинные бревна. Дух Горы повелел белым слонам и шестерым мастерам подняться с земли. И мастера следом за Духом вошли в храм.
В рядах колонн – малых, стоявших по краю, средних и главных – многих колонн недоставало, иные покосились и треснули, не в силах нести и дальше высокую тяжкую кровлю, выложенную пятицветными изразцами черепицы, массивные деревянные замки, стропила и балки[157]. Из фундамента храма было выворочено и унесено бог знает кем немало каменных оснований колонн; исчезла и большая часть плит, которыми вымощен был храм. Мастера оглядели здание и про себя решили, что это Царь вод похитил колонны и камни во время наводнения. Кто же, кроме него, посмел бы вторгнуться в Верхний храм? Колонны храма вытесаны были из стволов сумаха – да не простого, а золотисто-желтого с разводами и полосами наподобие рыбьего плавника. И исчезнувший камень был не просто диким камнем, а переливчатым мрамором. Конечно же, это Царь вод нанес храму такой ущерб. И теперь Хозяин Горы призвал их восстановить здание.
– О Высочайший дух гор, в храмах, подобных вашему, утраченные колонны заменяют обычно опорами, выточенными из старых балок. Если сделать это искусно, никто не заметит подмены.
Дух Горы-балдахина, переступая через огромные дыры, зиявшие в каменной кладке крыльца, стал спрашивать мастеров, почему обязательно надо обтачивать старые балки и заменять красивые колонны.
– Благоволите, о Высочайший дух гор, преклонить слух к нашим словам; мы всегда поступаем так, когда не хватает дерева на колонны. Всего утрачено шестнадцать колонн, а во дворе лежат лишь девять стволов сумаха. Если же делать колонны из разного дерева, нарушится, на наш взгляд, вся красота. Просим вас объявить свою волю, чтобы мы могли приступить к работе.
– Как был поставлен храм прежде, так и извольте его восстановить. Никаких замен и перемен! Неужто в горах у Нас мало сумаха с узорами наподобие рыбьих плавников, ужели не хватит переливчатого мрамора?! О, Мы готовы даже, как говорят игроки, дать фору этому нечестивцу, который надеется, подняв воды, разграбить все наше драгоценное дерево и цветные камни. А семь недостающих стволов сумаха нынче же к вечеру доставят Наши белые слоны. Двор же и помещения храма вымостят мрамором каменщики и гончары.
Артель начала свою работу. Нелегко было мастерам вести счет времени, потому что здесь, на вершине, день не отличался от ночи и вечно светил неяркий свет, похожий на отблеск жемчуга. Случалось, правда, что небо обкладывало тучами и свет становился более тусклым. Тогда храм освещался полыхавшими как пламя лучами – их испускали настланные на крыше черепицы. И на каждом сверкающем изразце можно было прочитать четыре слова: «Кровля святилища Горы-балдахина». В такую пору особенно ясно высвечивались узоры на колоннах из сумаха, и каждому становилось понятным достоинство благородного дерева. В мерцающих отсветах изразцов разводы и прожилки древесины напоминали переливы золотых драконьих плавников.
Концы стропил и балок Верхнего храма украшены были резьбой, изображавшей четыре времени года и четырех чудотворных тварей: дракона, единорога, черепаху и феникса. На деревянных досках под потолком вырезаны восемь старинных предметов храмового культа. Искусство, с которым резец запечатлел все это в дереве, намного превосходило творенья земных ваятелей и резчиков. Шестеро мастеров, разделившись, подновляли резьбу: одни корпели над изображениями мечей, вееров, опахал из перьев, другие отделывали контуры звонких рогов, сумок со стихами и фляг из тыкв-горлянок, в которых обычно держат водку… Фигуры соединялись меж собою причудливыми извивами лент; искусно вырезанные парчовые гирлянды, казалось, вот-вот улетят ввысь.
Настал день, когда мастера начали вырезать на восьми створках алтаря воплощенья Восьми бессмертных[158], но тут небо совсем посерело, а света чудесных изразцов явно не хватало для этой тонкой работы. Пришлось Хозяину Горы ударить в изогнутый полумесяцем каменный гонг, чтобы призвать в храм двух синих носорогов. Носороги стояли рядом с мастерами и освещали своими рогами линии, намеченные для резца. Рога их излучали голубоватый фосфорический свет. Странные звери пряли ушами, слушая стук долот и звон стамесок, непривычным звучаньем своим тревоживших безмятежную тишину горного леса.
Хозяин горы не раз и не два разрешал мастерам выпить водки из белых каменьев, и они засыпали, хмельные, без памяти. Однажды старый Шэн, пробудясь от пьяного сна, увидал, что лежит на земле, примостив голову на хоботе белого слона, тут же белые гиббоны резвятся, обрывая миндаль и бросая плоды в храпящих людей, а рядом фиолетовые водяные курочки расклевывали черные, как эбен, бутоны орхидей.
Сегодня мастера из деревни Чангтхон высекали на закраинах досок, обрамлявших навес, витую бахрому, отделяя сквозной прорезью каждую нить. День шел за днем, и восстановление Верхнего храма приблизилось к концу. Старый Шэн с грустью думал о том, что скоро им придется спуститься с Горы. Здесь, на вершине, они могли сколько душе угодно рассуждать и спорить о чудесах потаенных лесов и гор; но стоит уйти отсюда, и им никогда не сыскать обратной дороги на Гору. Да и там, внизу, на равнине, никто из них не посмеет и словом обмолвиться с земляками о диковинах и чарах здешнего мира.
И еще старый Шэн печалился, что недалек день, когда Святой дух Горы снова вручит каждому из шестерых мастеров острые листья бамбука.
ХАРЧЕВНЯ «СВЕЖЕСТЬ»
Кхэу пришел в провинциальный центр, пожалуй, слишком рано. Поправив висевший за спиной вещевой мешок, он оглядел базарные ряды, крытые соломой. Нигде ни души. Ну, не беда; солнце вот-вот сядет, и соберется вечерний базар. Он вспомнил вдруг, как приятель, недавно побывавший здесь, говорил: «Слушай, а ведь по сравнению с дореволюционными годами, народу прибавилось. Ну, не здорово ли, кругом война, а население растет?! Вечерами, куда ни сунься, всюду полно людей: все идут куда-то, сидят, стоят на каждом углу. Базары-то, базары – на прилавках, в корзинах полно всякой снеди! Шум, толчея, пересуды…»
Подойдя к соломенной хижине с вывеской «Парикмахерская», Кхэу заглянул в «салон» и, увидав свое отражение в кривоватом зеркале, рассмеялся и громко сказал:
– Прошу не искажать мою неотразимую внешность!
Мастера, – за неимением клиентов они сами восседали на табуретах перед зеркалами и, чтоб не испортить руку, тихонько клацали длинными ножницами, – как по команде, дружно уставились на него.
– Смотрите не переутомитесь, – снова засмеялся он и двинулся дальше.
Городок был совсем невелик; Кхэу и сам не заметил, как очутился на окраине. Тут на глаза ему попалось небольшое кафе. Выглядело оно необычайно уютным и привлекательным, может быть, потому, что не было в нем никаких сверхсовременных кухонных приспособлений, которые почему-то всегда вызывали у Кхэу мысль о гильотине. Термосы, посуда – стеклянные стаканы, чашки с блюдцами, тарелки, – все было чисто вымыто, и девушка, подававшая кофе, могла бы сойти за пример аккуратности и чистоты; но здесь не чувствовалось той «медицинской стерильности», один лишь вид которой лишает еду и питье всякого вкуса.
– Нет, спасибо, – ответил он на вопрос девушки, – я кофе не пью. Взбейте мне, пожалуйста, яйцо с сахаром.
Решив, пока девушка готовит крем, полюбоваться на шоссе, он вышел на крыльцо, огляделся и вдруг радостно воскликнул:
– Вот удача! Сапожник прямо под боком.
Быстро сняв сандалии, он протянул их старику, который с очками на носу сидел в самом центре диковинного мира, сотворенного из обрезков кожи и автомобильной резины – черной и красной.
– Дедушка, – попросил он, – будьте добры, прошейте эти перепонки. Боюсь, они у меня на полдороге распрощаются с подошвами. Я постою, подожду.
– Нет уж, – сказал за спиной у него чей-то голос, – вы, дедушка, сперва меня отпустите. Нас как-никак с конем двое.
Тут только Кхэу разглядел, что старик колдует над седлом с оборванными тороками.
– Прошу вас, – окликнула его девушка, – крем готов.
Послышался какой-то неясный гул, он звучал все ближе и ближе. Кхэу насторожился: «Черт, неужели опять самолеты?!»
– Нет-нет, – словно угадав его мысли, сказала девушка, – это повозки.
Она оказалась права. Выйдя – на всякий случай – за дверь, Кхэу увидел целую вереницу новехоньких повозок. Они были нагружены с верхом солдатскими одеялами и военными мундирами, только что окрашенными желто-зеленым соком кой[159]. Груз раскачивался и подпрыгивал на камнях и ухабах. Ополченцы, подталкивавшие повозки, – тоже, конечно, в новой форме, – вид имели внушительный и солидный. Торопыга, ожидавший седло, разъяснил всем смысл происходящего:
– Да-а, товарищи, нынче куда ни глянь – во всем свой порядок: власти вникают в каждую мелочь. Ну а снабжение войск: обмундирование, провиант – тут без повозок да быков не обойтись. Много ли на коромыслах перетаскаешь? В наше время, когда все идет по науке, коромысло – штука отсталая. Думаете, случайно всюду мостят насыпи, расширяют колеи? Вся сила теперь в хороших дорогах! Или возьмите обувь, – тут он подмигнул собравшимся, – обувь – великое дело. Оттого и дедушка наш – сапожник – первый человек. Хороши бы мы были без резиновых сандалий! Кого ни возьми, каждый на каучуковом ходу. – Парень с седлом снова подмигнул слушателям и спросил: – А вы, дедушка, обратили внимание: комсостав-то весь нынче расхаживает в кожаных ботинках? Говорят, к концу года и рядовым выдадут по паре ботинок. Любой марш-бросок будет нам нипочем.
Старик оторвался от работы и сквозь очки испытующе глянул на оратора.
Здесь, в городке, на что ни кинь взгляд, все было Кхэу по душе. Даже закатное солнце, светлою желтизной ложившееся на старые и новые тростниковые крыши, казалось особенно мягким и приятным. Наверху, в горах, где служил Кхэу, вечернее солнце светило резче, и лучи его были какими-то блеклыми и бесцветными. Золотистые зайчики прыгали по круглым бокам металлических кружек, по стеклянным колпакам фонарей и тускло отсвечивавшим конусам рупоров в лавке жестянщика. Нет, невмоготу было Кхэу молча сидеть в кафе, и он, единым духом доев свой крем, выбежал на затопленную солнцем дорогу.
Став рядом с жестянщиком, он долго не мог оторвать глаз от фонарей, рупоров, кружек и коробочек для шприца с ампулами. «Да-а, – думал он, – вот бы преподнести такой рупор нашему Отделу информации, начальник возликовал бы!.. И хорошо бы купить для нашего врача коробку и футляры… Все больные небось бы разом выздоровели… А фонарь! Сунул его в рюкзак – и шагай, а по ночам на привале извольте – собственное освещение. Работай, не хочу. Мог бы, все б отсюда унес!»
Старый жестянщик ловко управлялся с листком французской жести, нарезая его на ровные длинные полосы. Рядом в печи багровели угли и ворчал тигель с расплавленным оловом. Зажатые щипцами полосы жести быстро закручивались в кольца. «Здорово!.. – думал Кхэу. – Много ли надо, один вот такой мастер сразу бы оживил наш горный базарчик».
Четверо жеребцов, жевавших траву у коновязи, рядом с кузницей, вдруг, словно учуяв поблизости кобылу, громко заржали, а один даже встал на дыбы. Кхэу перебежал туда и, подперев щеку кулаком, застыл у дверей кузницы, глядя, как подковывают коня. Мерно вздыхал кузнечный мех. На почерневшем от грязи и копоти простенке висели образцы «местной продукции»: ножи, тесаки и даже сабли, сделанные на японский манер; рядом с оружием, лезвия которого зловеще отсвечивали в багровых вспышках огня, висели остро отточенные серпы – близилась жатва. Кхэу нравилось все в здешней кузнице. Дыхание мехов вздымало летавшую в воздухе пыль и золу. Но он не замечал этого, глядя с улыбкой на бородатого кузнеца, словно сроднившегося с раскаленным железом и звонким молотом, на маленькую девочку, державшую за повод смирную лошадь, которую должен был подковать кузнец.
