Текст книги "Тени и отзвуки времени"
Автор книги: Нгуен Туан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)
У Оая, он представлял «Телеграфные новости», слезы стояли в глазах всякий раз, когда он видел, как читатели с жадностью набрасывались на его статьи, в последних строках которых он не забывал сделать гневные критические замечания или, напротив, выразить полнейшее удовлетворение и признательность властям, а заодно вовремя принести кому следует соболезнования по поводу бедствий и утрат. Засунув руки в карманы, он провожал взглядом покупателей, валом валивших из магазина с «Телеграфными новостями» в руках. Глаза его, гордо поблескивая, щурились за колечками дыма: он, как человек волевой и бывалый, то и дело затягивался сигаретой, торчавшей в уголке рта. В такие минуты ему больше всего хотелось, чтобы его увидали друзья, которые – что взять с людей ограниченных и неинтеллигентных! – советовали ему заняться торговлей. Пусть убедились бы, какая великая сила журналистика, казавшаяся им пустым делом.
От волненья Оай не мог устоять на месте, он выскакивал из магазина и шагал куда глаза глядят. Стук его модных кожаных башмаков барабанной дробью отдавался у него в ушах, и сердце сильнее прежнего колотилось от счастья. Он понимал всю важность свою и значительность и спрашивал самого себя, замрет ли общественная жизнь Нгеана, если безвременная смерть вдруг вырвет его из этого мира? Спрашивал, зная наперед, что кончина такого человека, как он, будет невосполнимой утратой для сограждан. И похороны его, конечно, затмят траурную процессию в Шанхае, – о ней много писали в газетах, – когда дипломаты великих держав шли за гробом двух английских журналистов, убитых во время перестрелки. Да, эти двое британских коллег Оая рискнули жизнью ради сенсационного материала. Таков долг журналиста – истинного трибуна и борца! А разве Оай поступил бы иначе? И, как это бывало с выдающимися людьми, именем его, Оая, после смерти назовут корабль, который торжественно проплывет мимо здешних берегов…
Но и у оптимистов случаются черные дни. И вскоре приятели, встречавшие Оая на улице, стали с изумлением замечать, что их друг очень изменился. Он ходил хмурый, унылый, сердился, брюзжал, поносил всех и вся и постоянно сетовал на великие трудности газетной работы. Только самые близкие его друзья понимали, в чем тут секрет: вот уж который день он посылал в редакцию лишь жалкие крохи новостей, а сегодня, впервые за долгие годы, он вовсе не написал ни строчки. Видно, сама судьба ополчилась против Оая: нигде ни с кем ничего не происходило.
А ведь какие бывали времена… Вон когда коммунисты подняли восстание в Нгетине[60] и каждый гражданин мог доказать законным властям свою лояльность и преданность… В эту тревожную пору Оай чувствовал себя как земледелец, пожинающий щедрый урожай. Стоило лишь заглянуть в канцелярию губернатора или в резиденцию трибунала, и блокнот заполнялся десятками имен помещиков и деревенских старост, награжденных похвальными листами правительства, описаньями подвигов уездных начальников, усмирявших бунтовщиков, а то и текстами приговоров, вынесенных политическим преступникам, которых отправляли по этапу в каторжные тюрьмы. Да в то время Оай успевал только писать – бегать за новостями не приходилось…
Припомнив те золотые деньки, он горестно щелкнул языком. Нет, Оаю не надо было объяснять, как устроен общественный механизм; он и сам знал, кто движет колеса, а кто шестеренки, и понимал, процветанье возможно лишь в условиях мира и покоя, смута же всегда чревата бедой… Но… Если во время смуты сенсации множатся, как грибы после дождя, пусть разразятся беспорядки – умеренные, конечно, и лично для него безопасные. А то ведь все ягодицы отобьешь, разъезжая с утра до ночи на мопеде: из полицейского управления в жандармерию, из городского суда в окружной, потом – в налоговое управление и на автовокзал; повсюду дежурные и клерки изысканно вежливы, но нигде никакого материала для газеты нет.
Стараясь не падать духом, Оай покатил на своем трескучем мопеде к железнодорожной станции. Но и эта, последняя его ставка оказалась битой. Господи, думал про себя Оай, отчего бы в такой, как сегодня, день скорому поезду не потерпеть крушение или хотя бы паровозу не сойти с рельсов где-нибудь на полустанке, неподалеку от Виня? Уж он бы домчался первым к месту катастрофы и сделал сногсшибательные фотографии!.. Эти снимки уже мерещились ему крупным планом на первой странице «Телеграфных новостей», он видел кричащие заголовки и под статьей жирным шрифтом – его имя…
Да и рабочие фабричные тоже хороши! Нет чтобы устроить забастовку, поднять народ и выйти на улицы. Организовали бы хоть демонстрацию в поддержку своих требований. А где демонстрация, там и полиция…
Или, скажем, его императорское величество мог бы прислать сюда тайно своего эмиссара с особыми полномочиями. То-то заварилась бы каша…
Окрыленный надеждой, Оай сделал еще один круг по городу. Увы, все напрасно! Люди брели с работы домой, чиновники в европейских костюмах ехали на своих велосипедах. И нигде ни малейших признаков возмущения и беспорядков… Ну ладно, бог с ней, с сенсацией! Ну хоть бы какое-то мелкое происшествие, уличный скандал? А ну как зазевавшийся велосипедист угодит под машину командующего округом и в запальчивости нанесет оскорбление словом столь видному лицу…
Но нет, улицы пустынны; лишь неподалеку, у перекрестка, столпились детишки и женщины вокруг бродячего торговца целебными мазями и припарками, а он во весь голос нахваливает свой товар, заставляя при этом ручную мартышку выделывать всякие трюки.
Оай вернулся домой, лег на кровать и проспал до вечера. Проснувшись, он поразмял суставы, дергая пальцы на левой, потом на правой руке, уселся на край кровати и сунул ноги в башмаки.
– Проедусь-ка еще разок по городу, – решил он. – Если уж ничего не найду, считай – день пропал.
Желая взбодриться, он завернул в кафе и потребовал чашку кофе покрепче и без сахара. На днях он сидел в этом же самом кафе, и кто-то из приятелей (вот только кто именно?) убеждал его в том, что крепкий кофе без сахара прекрасно стимулирует умственную работу; всякий же другой напиток творческой личности противопоказан. Оай пригубил кофе, – он был горше китайского лекарства, – поморщился и, оглядевшись по сторонам, едва не потребовал пару кусков сахара, как вдруг увидел в дверях Тхо, своего коллегу и конкурента, с портфелем, раздувшимся от бумаг.
– Каким счастливым ветром вас сюда занесло? – воскликнул Оай. – Торопитесь? Видно, дел по горло?
– Вам бы все шутить надо мной. И так уж «Телеграфные новости» скоро оставят «Утренние известия» без читателей, – улыбнулся Тхо.
Оай, скромно выслушав похвалу, придвинул к своему столику второй стул и предложил гостю выпить с ним чашечку кофе.
– Нет-нет, – вежливо отказался Тхо, – вы уж простите великодушно, но мне надо срочно написать несколько строк. Позвольте, я присяду за соседний столик, набросаю страничку и потом – весь к вашим услугам.
С этими словами Тхо уселся за стоявший рядом пустой столик, раскрыл портфель, извлек из него блокнот, бумагу и фирменный конверт «Утренних известий», вынул из кармана авторучку с никелированным колпачком и, уставясь в блокнот, начал быстро строчить абзац за абзацем. Если бы он хоть на секунду поднял взгляд, то заметил бы, как Оай пытается краешком глаза заглянуть в его писанину. Но Тхо не отрывался от дела. А коллега его и конкурент, следя за порхавшим по бумаге кончиком вечного пера, не мог, как ни тщился, понять ни слова. Одно лишь было ясно: Тхо только что узнал какую-то важную новость и теперь торопился отправить депешу со скорым поездом. Оай прямо кипел от злости и зависти. Шутка ли, какой-то жалкий листок обскакал его почтенную газету!
Он отхлебнул из чашки остывший кофе, надеясь оправиться от потрясенья, но напиток, хоть он и бросил в чашку три куска сахара, показался ему горше прежнего. Оай мечтал только об одном: как бы прочесть эту паскудную статейку, которую Тхо с торжествующим видом дописывал за соседним столиком. А может, схитрить: затеять разговор и исподволь выведать у Тхо, в чем, собственно, дело? Но с чего начать? Как ни ломал Оай голову, придумать ничего не смог. Он и сам ведь никогда бы не поделился с собратом по перу самой зряшной новостью. Тхо – тоже парень не промах…
Рядом за столиком коллега и конкурент, пристукнув самопишущей ручкой по бумаге, поставил точку в конце последней фразы и широким росчерком вывел в углу листа свою фамилию.
«Черт возьми!» – подумал Оай.
– Эй, бой! – крикнул Тхо. – Принеси-ка пузырек с клеем!
– Простите, господин, у нас нет клея. Могу предложить вам немного разваренного рису – склеит бумагу намертво. Желаете?
– Ладно, давай. Да, у вас туалет во дворе? А собаки там нет?
Оай, дождавшись, покуда шаги Тхо стихли за дверью, вскочил, рванулся к соседнему столику и одним духом, словно опрокинул рюмку, пробежал выведенные вечным пером строчки. Через минуту он снова чинно сидел за своим столиком, помешивая ложечкой кофе, и лишь губы его беззвучно повторяли прочитанное.
Из коридора послышались тяжелые шаги Тхо. Он вошел, потирая руки, как это обычно делают люди, когда им зябко или они чем-то очень довольны.
– Ну вот, – улыбнулся он, – если позволите, я присяду теперь за ваш столик и с удовольствием попью кофе. У вас-то небось каждый день проходят срочные депеши?
– А в чем дело? Что-нибудь важное? Может, поделитесь со мной…
– Да ну, ерунда. Несколько подписчиков сменили адреса, и еще всякие мелочи. Вам это все известно, повторять – ни к чему. Вы у нас мастер репортажа, факты сами плывут к вам в руки. Нам за вами не угнаться! Не знаю, конечно, где как, а здесь, в Вине, «Телеграфные новости» – любимая газета. Вот увидите, скоро читателей у вас станет еще больше. Конкурировать с вами – напрасный труд. Я даже подумываю, не бросить ли мне «Утренние новости?» Маешься, бегаешь, а пользы – чуть, да и с деньгами туго. О гонорарах, которые заслуженно получаете вы, мне и мечтать не приходится.
Оай, сощурясь с достоинством слушал излиянья своего незадачливого собрата. В душе же он знай себе посмеивался, вспоминая сообщение, которое Тхо собирался отправить в Ханой: господин Шэм, правитель народа мыонг, в Фукуи убит диким вепрем во время большой охоты.
Однако Оай решил взять себя в руки и как ни в чем не бывало довел до конца дружескую беседу. Он даже попробовал на прощанье утешить пригорюнившегося коллегу.
– Полно, – сказал он, – вы уж очень меня захваливаете. Нет у меня никаких особенных талантов. Набьете со временем руку, и у вас все пойдет на лад. А гонорары, – продолжал он, скромно пожав плечами, – гонорары везде одинаковые. Труд наш неблагодарный, в газете не разбогатеешь. Но ведь для нас с вами главное – моральное удовлетворение? Не правда ли? Я высоко ценю вас, Тхо, и даю слово, кроме вас, в Вине мне не с кем духовно общаться. Я уважаю в вас достойного коллегу и единомышленника.
Встав из-за стола, они так долго препирались, кому заплатить за кофе, что у боя едва не началось раздвоение личности. Но и покинув кафе, они не расстались и вместе, как закадычные друзья, отправились на почтамт. Тхо должен был отправить свое письмо, а Оай хотел убедиться, что письмо отправлено.
Когда наконец Тхо откланялся и ушел, Оай тотчас вернулся на почтамт и дал телеграмму в редакцию. Он, не считаясь с затратами, описал трагическую гибель господина Шэма, растерзанного диким вепрем, приведя массу выдуманных здесь же на месте душераздирающих подробностей, и пообещал в один из следующих номеров специальный репортаж об этом событии.
Наутро Оай горделивой походкой вошел в книжный магазин. Читатели уже накинулись на свежий номер «Телеграфных новостей». Сообщение из Виня было напечатано крупным шрифтом на первой странице. «Эх, – подумал Оай, – сюда б еще парочку фотографий!»
Хозяин магазина – он прочитал «Телеграфные новости» сразу, как только их доставили с поезда, – нарушил благоговейную тишину, витавшую над завсегдатаями, уткнувшимися в газетные страницы.
– Я, – сказал он, обращаясь к Оаю, – преклоняюсь перед вами, господа журналисты! Вы – наши глаза и уши. Подумать только, позавчера случилось это несчастье в Фукуи, где-то у черта на рогах, а сегодня мы читаем о нем в газете. Думаю, даже в Европе новости не печатаются быстрей, чем у нас.
– А как же иначе, – отвечал Оай, заложив за спину руку со свернутой в трубку газетой. – Мы, корреспонденты, только так и работаем. Жаль, если вы до сих пор не поняли, что такое пресса. Пресса это – всевидящее око…
Совершенно счастливый, Оай решил денек-другой посидеть дома – отдохнуть и на покое насладиться своим триумфом. Да и страшновато было выйти на улицу: а ну как встретишь «достойного коллегу» из «Утренних известий», и он, разъяренный, накинется на тебя, точно дикий вепрь…
Он долго размышлял над этической стороной дела: что можно сказать о человеке, прочитавшем без спроса чужое письмо? Но, приходил он к выводу, суть в том, кто́ этот человек и для чего он читает чужие письма. Если бы сам он, к примеру, свято соблюдал правила чести и не покушался на тайну частной переписки, что оставалось бы делать ему, корреспонденту столичной газеты, здесь, в Вине?! Откуда бы взялись тогда новости для первой полосы? Значит, рассуждая с позиций общественного блага, поступок его вовсе не заслуживает осуждения, а напротив, положителен и полезен. Это – лепта в великое дело прогресса!.. Ну а для подтвержденья своего безупречного джентльменства он решил при первом удобном случае пригласить Тхо отобедать во французском ресторане. Ведь как-никак именно ему обязан он последним своим блистательным успехом…
Прошел день, другой, третий. Оай по-прежнему пребывал в блаженном безделье. Но на четвертый день покой его был нарушен приходом странного гостя. Незнакомец, высокий и дородный, поразил его диковинным одеяньем, сочетавшим в себе нечто от вьетнамского костюма, наряда мыонгов и еще чего-то, невиданного и непонятного.
– Простите, – сказал, поклонившись, гость, – могу ли я видеть господина Фам Там Оая, корреспондента «Телеграфных новостей»?
– Я к вашим услугам.
– Я хотел бы, если позволите, побеседовать с вами о трагической охоте в Фукуи, про нее на днях писала ваша уважаемая газета. Я, чтоб увидеть вас, добирался сюда с гор, от самого Ташоя.
– Польщен… Очень рад… Вот только, с вашего разрешения, покину вас на минутку – переоденусь и милости прошу в чайную, тут рядом, за углом. Нам там будет гораздо удобней.
– Что вы, что вы, не беспокойтесь, мне удобно и здесь… Ах да, я забыл вам представиться. Мое родовое имя Шэм, я правитель мыонгов из Фукуи.
– ?!
– Как видите, попечением духов моей земли, я жив и здоров. И скажу вам больше, вот уж полгода я не охочусь, хотя, – вы верно подметили – страстный охотник. Ведь не со всякой охоты живым вернешься. Чаще всего я охочусь на тигров, – тут тебе за каждую голову приз, да и тигриные кости знахари берут на лекарство. Конечно, если часто ходишь на зверя, рано или поздно угодишь к нему в когти. Об этом я и не спорю. Только уж больно поторопилась уважаемая ваша газета с известием о моей смерти. Может, вы хотели этой телеграммой накликать на меня беду – чтобы вепрь и впрямь вырвал у меня внутренности?
У Оая все поплыло перед глазами.
Он слушал гостя молча, от стыда не поднимая глаз. Ему хотелось бы стать муравьем и юркнуть в какую-нибудь щелку или растаять, как облачко дыма, чтобы гость не видел его и не слышал. Наконец, откашлявшись, Оай спросил:
– Значит, вы решили судиться с «Телеграфными новостями»?
– Да нет же, – как ни в чем не бывало отвечал господин Шэм. – В законе не нашлось статьи, чтобы привлечь редакцию к ответу за сообщение о моей смерти. Я был у главного судьи…
– Тогда вы, верно, требуете опровержения? Что ж, это ваше право, мы с удовольствием…
– А какой мне в нем прок? Я ведь и без того жив. Надеюсь, мой приход к вам успокоит уважаемую вашу газету, уж очень она меня оплакивала. А опровержение – это ваше личное дело: хотите – печатайте, не хотите – не надо. Честь имею кланяться…
Оай беззвучно, как рыба, открывал и закрывал рот. Гость удалился, но Оай не скоро еще смог собраться с мыслями. Придя в себя, он поразмыслил и решил, что еще хорошо отделался. А ну как господин Шэм накинулся бы на него с бранью или… Страшно подумать!.. Охотник, привыкший ходить на тигра…
И тут его осенило: бог с ней, с охотой и с дичью, ведь это его самого «достойный коллега» Тхо угостил хорошенькой «уткой»!..
ОБЛАВА НА САМОГОНЩИКА
Нет уж, кому-кому, а жителям деревушки Фаунгкок грех нынче жаловаться, будто начальство обошло их своими заботами и вниманием. Об этом теперь только и слышно на базарах и большаках, за зеленой бамбуковой изгородью[61], в каждой хижине.
Шутка ли, сам окружной начальник (а надо сказать вам, деревня Фаунгкок относится к округу Тхиеухоа, что в провинции Тханьхоа), – сам окружной начальник всякий раз, бывая в здешних краях, не забывает заглянуть в деревню хоть на четверть часа, узнать, как живет тамошний люд.
По таким торжественным дням в общинном доме[62] собирались старосты, писари, выборные, – словом, вся деревенская власть, – и окружной начальник витиевато и мудро наставлял их, как и чему должно учить простой народ: пускай, мол, чтут и любят начальство, даже в мыслях не смея перечить его воле, пусть, как положено в мирной и благоденствующей державе, исправно платят налоги и подати; а ежели деревенская власть в делах этих преуспеет, пускай не успокаивается на достигнутом и десятикратно умножит старания, ибо порядок и иерархия должны совершенствоваться вечно. Государство же, обещал он всегда напоследок, воздаст всем и каждому по заслугам; да и он сам не оставит их своей милостью…
Сегодня, как и всегда, завершив свою речь, окружной начальник, прежде чем отправиться в соседнюю деревню, не забыл дать здешнему старосте особые личные советы.
– Вам надлежит, – изрекал он величественно и плавно, – радеть обо всех даже самых на первый взгляд малых делах и главное – пресекать в корне всякие беззакония. Знаю, ответственность ваша велика, труд ваш нелегок! Вы приняли бразды правления следом за прежним старостой (который, добавим для ясности, покинул недавно этот мир ужаснейшим и позорным образом), и я верю, окажетесь на высоте, а со временем добьетесь наград и отличий…
Староста же, оробев от страха, только поддакивал да кланялся, поднося к груди сложенные ладони. Он не смел поднять глаза на окружного начальника и лишь изредка поглядывал на секретаря уездной управы. Тот, едва войдя в общинный дом, приказал младшему из чиновников набить лаосским табаком[63] и возжечь кальян окружного начальника – величественное сооружение из выгнутого спиралью бамбукового стебля длиной едва ли не в четыре тхыока[64]. Глаза его сверкали сквозь сощуренные веки, как раскаленные угли, и был он удивительно похож на филина, когда тот, сидя на ветке капока[65], высматривает с высоты падаль. Староста не сомневался в душе, что посмей он глянуть в секретарские очи, и взор их заворожит его, так околдует, что он собственными руками выложит перед господином секретарем все свое имущество, поведав как на духу, что откуда взялось. А всеведущий секретарь заухает по-совьи, предрекая беду.
От этих мыслей староста оробел пуще прежнего и вовсе уж не поднимал головы, почтительно созерцая кожаные французские башмаки окружного начальника и расшитые цветной нитью матерчатые сандалии на деревянной подошве господина секретаря. Мода на такие сандалии пошла из королевской столицы Хюэ, и потому их называли «столичными». Рядом с этой роскошной обувью собственные его босые ступни были уж очень неприглядны. Растерянный и запуганный вконец, он на все вопросы начальства отвечал, как заведенный: «Да… да… да…» И вдруг староста затрясся от страха, услышав разгневанный голос окружного начальника:
– Староста этот сущий остолоп! Мы его спрашиваем, сколько алкоголя выпивают в деревне по будничным дням, сколько – в праздники, а он долдонит, как попугай: «да-да»… Черт знает что!
– Ваша… ваша милость, – забормотал староста. – Я насчет алкоголя… не очень-то… Еще ведь и трех месяцев нет, как меня поставили вместо прежнего старосты.
Ответ его – староста еле выдавил из себя слова – был, конечно, искренен; но у него хватило ума понять, что начальство теперь и вовсе рассвирепеет и начнет разоряться на весь общинный дом. Так оно и случилось. Окружной начальник, переменившись в лице, завопил:
– Нет, почтеннейший, дрянной из вас староста! Никудышный! Этак вам не то что повышения, а и похвального листа не дождаться. Если не станете работать как следует, вас скоро из старост погонят. Слыхано ли, вся деревня потребляет алкоголь, а старосте оно и невдомек! Так дело дальше не пойдет. Да не пожалей я вас и доложи обо всем в городе, недолго бы вам тут царствовать! Это-то хоть вам ясно?!
И окружной начальник в сопровождении секретаря и стражников величественно удалился. Властям же деревни Фаунгкок осталось лишь переглядываться да пялить глаза на своего старосту. А того, беднягу, даже пот прошиб: коричневую шелковую рубашку и долгополое платье из легкого газа прямо хоть выкручивай.
Староста вышел на площадь. Северный ветер, рвавший с деревьев пожелтевшую листву, подхватил полы его одежды, обдал холодом потную спину, и староста, как говорится, «восчувствовал» прохладу. Он начал постепенно приходить в себя и, повернув к воротам своего дома, совсем уже успокоился.
Дома он сбросил нарядное платье и тотчас улегся передохнуть, отказавшись от выпивки и отменной закуски. Бутыль с рисовой водкой, настоянной на целебных травах, напомнила ему давешнюю сцену в общинном доме, и он в сердцах едва не швырнул проклятый «алкоголь» в пруд.
«Таким я его еще никогда не видела, – изумлялась жена. – Не захотел и козлятину, свежайшую, чуть поджаренную, хрустких коржей рисовых не пожелал. А я-то чуть свет ходила за ними на базар за реку, старалась, выбирала, ждала гостей».
– Что случилось? – спросила она наконец. – Я слышала, будто начальство прибыло к нам в деревню на открытие школы и нового колодца. Отчего же гости не заглянули к нам выпить и закусить? Я вон как постаралась…
– Школа, новый колодец!.. И кто это тебе наплел? Здесь дела государственные, нечего всюду совать свой нос! Убери лучше водку.
Он больше не обращал внимания на жену, оставившую на всякий случай возле него поднос с едой. Мысли его то и дело возвращались к досадному происшествию: шутка ли, сам окружной начальник поносил его перед всеми. Увы, человек на виду, словно позабытое наседкой яйцо, – всякий волен взять его, расколоть и съесть… А уж если мелкая сошка не умудрится вовремя «отблагодарить» высокое начальство, ей головы не сносить… Благо хоть здесь не вышло прокола. Он ясно помнил тот день, когда окружной начальник, милостиво приняв из его рук конверт с «мелочишкой», усадил его на почетное место рядом с собою, а он кланялся до земли, всем своим видом изъявляя смиренную благодарность. Ему не забыть выслушанные им тогда наставления – тон их был пренебрежителен, высокомерен, будто начальник обращался к слуге или лакею…
Староста провел рукою по лбу и снова закрыл глаза. Как все-таки несколько минут могут все перевернуть в человеке! И много ль подобных минут выпадает в жизни каждого старосты? Сегодня окружной начальник на себя непохож был. Или за множеством разных дел его милость позабыл недавние знаки благодарности? Да нет, пожалуй… Староста хорошо помнит его слова: «Вы, староста, человек расторопный и умный. Уважили меня – лучше не придумаешь…» В чем же тогда дело? Откуда ждать напасти? Того и гляди, пропадешь зазря…
Прошло дня три или четыре, а старосте по-прежнему кусок не лез в горло – разве что откушает без удовольствия чашку-другую риса с приправами. И спал он плохо, – подремлет часика два, а там уж сна ни в одном глазу. Мозг неотступно сверлила одна и та же мысль: «Что теперь делать? Как быть?..»
Близился полдень. Староста бережно укладывал в черный ларец медную печать со старинными иероглифами. Вдруг он услышал громкие крики детворы:
– Эй, глядите! Глядите!
– Тэй[66] идут! Тэй!..
– Тэй идут к нам в деревню!
Староста переменился в лице. Смутное предчувствие беды охватило его. Он принялся было оправлять платье, чтобы выйти узнать, что случилось, но тут его черный дворовый пес огласил лаем весь дом. В ворота вошли какие-то люди. На них были штаны, рубашки и шлемы цвета хаки. Двор старосты сразу как будто съежился и стал тесен. Пришельцы держались нагло и вызывающе. Одни держали в руках острые железные палки, у других в кожаных кобурах висели на поясах пистолеты.
– Черт подери… – забормотал староста. – Опять эти солдаты с таможни!
И выбежал во двор.
Таможенники тотчас обступили его, словно свора собак, затравившая волка.
– У вас в деревне гонят самогон! – закричал один из них на ломаном вьетнамском. – Идемте сейчас же! Здесь таможенные власти…
Тут только староста признал француза, начальника Налогового управления. «Плохо дело!» – мелькнула у него мысль. И он, сложив у груди ладони, стал кланяться на все стороны.
Минуту спустя они уже – все скопом – быстро шли по улице следом за старшиной таможенников, лицо которого украшали усы – точь-в-точь черные отростки рогульника. Судя по ухваткам его, таможенник знал наперечет все деревенские закоулки.
Войдя в улочку возле общинного дома, процессия повернула к дому дядюшки Тина, он был, кстати, освобожден от повинностей и налогов. Староста, встревоженный и озабоченный, шагал вместе со всеми. Только сейчас он вдруг понял, куда попал: до него дошло, что таможня зачислила в самогонщики дядюшку Тина, и он вспомнил, как время от времени тот подносил ему бутыль самогона, ароматного, крепкого и чистого, как слеза. Такую водку не грех было возлить и на алтарь предков. Староста в глубине души посочувствовал дядюшке Тину, с ужасом ожидая возможных последствий обыска.
– Эй, хозяин! Ти-ин! Ты где? – хрикнул один из таможенников.
В это мгновение во двор ворвался усатый старшина, громко крича:
– Вон он! Вон, драпает за деревенские ворота с кувшином – небось сусло тащит! Думает уничтожить улику. Держите его! Держите!
Таможенники, француз-начальник, а вместе с ними и староста припустили со всех ног за злоумышленником, бежавшим прямо к пруду, что поблескивал на солнце рядом с общинным домом. Они отстали от беглеца шагов на тридцать, не больше.
А вокруг ревели дети, лаяли собаки, голосили женщины. Старики со старухами, опершись на палки, словно крабы на суставчатых лапах, пялились на дорогу, пытаясь хоть что-то увидеть в клубах пыли, поднятой бегущими.
Когда староста, запыхавшись, подбежал следом за таможенниками к пруду, преступник уже бултыхался на самой середине, держа в руках заткнутый пробкой высокогорлый кувшин. Народу вокруг пруда собралось видимо-невидимо. Начальник Налогового управления сверкнул глазами на старосту, потом на усача-старшину и, налившись кровью от гнева, долго говорил что-то по-французски и размахивал руками. Староста, глядя на него, затрепетал.
Таможенный старшина, подняв железную палку над подернутым ряской прудом, заорал во всю мочь:
– Эй, Тин, тебе что, жизнь надоела? Вылазь, слышишь! Если уж мы полезем за тобой в воду, придавим на месте! Понял?
– Ваши милости, – лопотал преступник, то и дело оскальзываясь на илистом дне, – ваши милости… Сжальтесь, сделайте снисхождение… Не убивайте меня, не убивайте!
– Ладно уж! Давай сюда кувшин!
– Ваши милости… Ваши милости! Я по недомыслию сварил соус из бобов – совсем немножко, для дома, не для продажи… Право слово, мы соусом не торгуем!
– Что там еще за соусы с подливками?! Выйдешь ты или нет? Не дай бог, мне придется лезть в воду, я… я тебя…
– Горе мне, горе! Пожалейте меня, ваши милости. Матушка моя кровная, гибну ни за что ни про что! Раз ваши милости хотят покарать меня, вылью к чертям этот соус в пруд! Пусть его…
– Эй ты!.. Если выплеснешь сусло в пруд, начальник пристрелит тебя из пистолета! Думаешь следы замести, сволочь?!
Француз, все кричавший что-то по-своему, вытащил из кобуры пистолет и, положив палец на спусковой крючок, прицелился в Тина. А старшина обернулся к старосте и сказал:
– Учтите, если он выльет сусло – главную улику самогоноварения, вы тоже понесете ответственность.
Староста вздрогнул, а потом и вовсе затрясся от ужаса: начальник уже на него, а не на Тина навел свой пистолет. Ведь в их деревне всего полгода назад вот так же, во время облавы на самогонщиков, приехавший из города начальник по фамилии Бернардье стал палить из пистолета и первой же пулей уложил наповал бывшего старосту. Потом городские законники, разбиравшие дело, определили, что мосье Бернардье вынужден был стрелять исключительно в интересах самозащиты.
А посреди пруда по-прежнему бултыхался злополучный Тин и умолял начальство не заходить в воду, грозя утопить свой кувшин.
– Хочешь жить, вылезай! – орал ему старшина.
– Выходи-ка! – подхватил перепуганный староста. – Ну прошу тебя, Тин! Ты своими беззаконными действиями бросаешь тень и на меня. Хочешь, чтоб со мной случилось то же, что с прежним старостой? Или у тебя память отшибло начисто?!
– Ах, господин староста, отец вы наш и благодетель! – взмолился преступник. – Уж вы заступитесь за меня перед их милостями, пусть они меня не убивают…
– Ты сперва выйди из воды, тогда я за тебя заступлюсь. Да гляди не вырони кувшин. Вылезай и подойди к господину начальнику…
Десятки глаз уставились на дядюшку Тина, бочком вылезавшего из пруда. Он весь дрожал от холода и страха. Таможенник ухватил его за руку, приволок пред светлые очи господина начальника и приказал тотчас открыть кувшин. Злоумышленник испуганно поглядел на начальника-француза, на старшину, потом на старосту и стал потихоньку вытаскивать пробку.
Видя, что господин начальник пришел в ярость из-за этой новой проволочки, старшина закричал:
– Давай пошевеливайся! Прикажешь нам целый день здесь торчать?!
Слава богу, таможенник наконец-то заполучил кувшин и с превеликим удовлетворением заглянул в горлышко, понюхал содержимое. Но что это? Отчего брови его нахмурились и брезгливо сморщился нос?
– Что там в кувшине? – быстро спросил он Тина.
– Соус, ваша милость. Бобовый соус… Смею ли я вас обманывать! Скорей у меня язык отсохнет. Сварил вот маленько соусу, а то ведь рыбу есть не с чем. Сухой кусок, сами знаете, в горло не лезет. Но я не продавал соус на базаре! Видит небо…
– Молчать! – заорал старшина. И, поворотясь к господину начальнику, почтительно доложил, что в кувшине оказался всего-навсего бобовый соус.
Дотошный француз пожелал узнать, не может ли эта приправа быть исходным продуктом для получения алкоголя. Но таможенник ответствовал, что, мол, соус он и есть соус и алкоголем здесь даже не пахнет. Ручается ли старшина, осведомился его милость, за свои слова. И тот отвечал твердо, что да, ручается.
