Текст книги "Тени и отзвуки времени"
Автор книги: Нгуен Туан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)
Добрый десяток удрученных лиц склонился над книгой: ничего не скажешь, все верно. Здорово закручено!
Хозяин дома в тот вечер проигрался дотла. Однако с обычным своим благодушием он пригласил смотрителя вместе с Монг Лиен снова вернуться летом, в шестом месяце, под его кров и обещал собрать компанию игроков.
– Я ведь, – улыбнулся хозяин, – намерен отыграться во что бы то ни стало.
Прощаясь, он попросил смотрителя подарить ему листочки со стихами, на которые шла игра. И, видя, что тот колеблется, пошутил:
– Полно, не скупитесь, оставьте мне маленький сувенир на память о моем крахе…
Гость рассмеялся и сунул ему в руки десятка два бумажных листков, смятых и надорванных; потом затянул потуже парчовую сумку, где оставалась еще добрая сотня стихов, хранимых в глубокой тайне.
Они обменялись рукопожатием и обещали друг другу непременно увидеться здесь же в первой декаде шестого месяца.
Однако миновала первая декада шестого месяца, за нею вторая и третья, а смотритель с Монг Лиен все не возвращались. Игроки извелись от нетерпения, они ожидали пропавших супругов, как ждут охотники по весне прилета птиц, как рыбаки ждут путину.
Но вот однажды из столицы приехал гость и выложил перед следователем целый ворох новостей.
– А знаете, – сообщил он под конец, – смотритель-то гробниц умер, скончался у подножия перевала Нган[126]. Монг Лиен теперь вдова, ищет, бедняжка, кому бы доверить на сохранение свой дан. Вот как было дело: они переходили Поперечные горы, любуясь открывавшимися им красотами; и тут в душе у них проснулось желание, и они предались любви прямо под открытым небом, возле крепостной стены, там как раз, где Всеблагой прародитель[127] повелел начертать четыре слова: «Самая неодолимая могучая твердыня». Да вы небось помните это место. Смотрителя прохватило злым ветром, и он вскорости умер. Могила его высится прямо у обочины, а дух, по всему судя, стал чудотворным. Тихими лунными ночами в открытых ветру горных лесах призрак смотрителя пристает к пешеходам, идущим в столицу. Тронутый его судьбою, один мудрец из Нгукуанга начертал надпись на могиле. Послушайте-ка:
На Север, на Юг ты сквозь ветер шагал
под луною с сумкой, набитой стихами,
На перевалы входил, опускался к заставам.
Ныне же с тучами ты затеваешь игру на века.
СЛАДКИЕ КАМЕШКИ
Старший внук, наследник дедова имени, с кучей братишек и сестренок возился во дворе. Вымазавшись прежде в золе и измерив глубину ближайшей лужи, они, вырывая друг у дружки бронзовые светильники и курильницы, изображали торжественное шествие.
Дед их по имени Кеп, знаменитый Кеп из деревни Мок, тоже был увлечен своим делом: усевшись под жердями, обвитыми побегами хоа ли[128], он колдовал над стоявшими в ряд горшками с орхидеями.
Год подходил к концу, и вдруг, вопреки всем календарям, во второй половине дня задул теплый юго-восточный ветер.
Порывы его были легки и игривы, словно ветер подтрунивал над стариком, закутавшимся в кафтан из белой овчины. Старый Кеп надел в этот душный сырой день теплый кафтан, привезенный с севера, из Китая, вовсе не для того, чтобы похвастать богатством или изысканным вкусом. Нет. Он не намерен был колоть глаза людям столь вызывающей роскошью. Просто такую уж он завел привычку: за исключением жарких летних дней, выходить в сад в теплом кафтане. Правда, в солнечные дни он расстегивал пуговицы, оставляя кафтан нараспашку. Но начиная с праздника зимнего солнцестояния пуговицы застегивались наглухо. По утрам, едва лишь забрезжит рассвет, и вечерами, когда угасал и мерк солнечный диск, в маленьком саду, среди зеленых деревьев и трав, соседи обычно видели сутулого седого старца с белыми бровями, усами и бородой, в кафтане из белой овчины. Он не спеша ходил по саду, обрывая с зеленых еще крон редкие желтые листья. Старый Кеп, знаток словесности и высоких наук, решил посвятить закат своей жизни пахучим цветам и редким травам.
Сегодня, в последний день последнего месяца года[129], вся семья почтенного Кепа, по стародавним обычаям, собралась в его доме встретить Новый год.
Обе снохи его, сидевшие неподалеку, старательно чистили листья заунга[130] и изредка лишь отрывались от дела – поглядеть да посоветоваться, что еще надо бы приготовить и подать к праздничному столу. Со двора доносились звонкие голоса детишек. Они по-прежнему громыхали бронзовыми и оловянными светильниками, курильницами и треножниками. Время от времени крики их и смех умолкали, и в дверях появлялись бритые головенки мальчишек – с хохолком на макушке и девчонок – с темными прядями на темени и у висков.
– Мама, а мама, – спрашивали они, – когда же папа вернется?..
Женщины, не зная, что отвечать им, молча переглядывались и вздыхали.
Оба сына старика состояли на службе при французах и должны были вроде приехать домой на Новый год, но пока их не было. Знающие люди в деревне поговаривали, будто всем государственным служащим дают праздничный отпуск с двадцать девятого числа. И женщины – а были они уже в годах – старались заглушить неясную тревогу ожидания, нарезая мясо, зелень и овощи для предстоящего пира и украшая блюда сваренными вкрутую яйцами, похожими на дольки чама[131]. Подносы выглядели красиво – глаз не отвести.
Самый маленький внучек Кепа подбежал к матери, младшей из невесток, и, прижавшись к ней, затараторил:
– Мама, мама! Гляди-ка, у тебя развалилось яичко. Давай я его съем.
Мать, не переставая стучать ножом по доске, строго взглянула на мальчика, и того как ветром сдуло. Минуту спустя он уже стоял рядом с дедом и, переминаясь с ноги на ногу, спрашивал:
– Дедушка, что это ты делаешь?
– Эй-эй! Не трогай мои цветы. Я вот смотрю, когда они распустятся.
– Дедушка, дай мне… Дай мне, пожалуйста, хоть один сломанный листочек!
– Нет, это не игрушка. Пойдем-ка лучше в дом. А то мама увидит, как ты тут балуешься с цветами, и нашлепает тебя.
Внук вспомнил, как на днях мать отхлестала его веником из перьев за то, что он нечаянно сломал одну из дедовских орхидей. Он решил на всякий случай спрятаться за спиной дедушки: дед уж его не выдаст. Малыш ухватил деда ручонками за кушак с такой силой, что едва не стащил с него кафтан.
Старый Кеп рассмеялся. Потом он снова нагнулся к своим орхидеям и, бережно раздвигая листья, стал рассматривать и ощупывать почки и побеги. Покончив с одним цветочным горшком, он переходил к следующему.
Забыв о возрасте внука, старик заговорил с ним как с бывалым человеком, знающим, что за погоду надобно ждать с переменой времени года, какие и когда принято разводить цветы и каков должен быть за ними уход, – словом, всю сложную премудрость цветоводства:
– Надо же, в самом конце года задул юго-восточный ветер. Ты небось тоже недоволен? Что теперь делать с орхидеями в горшках? Распустятся все не ко времени!
Но внук, конечно, не понял сетований деда и, подняв на него круглые от удивления глаза, переспросил:
– Орхидеи скоро распустятся? А что здесь плохого, дедушка?
Старик поглядел на внука, стоявшего рядышком в беседке с орхидеями. Ростом малыш был как раз вровень с выгнувшимися дугой над горшками побегами орхидей. Лицо деда расплылось в улыбке, и он заморгал за стеклами очков.
– Если бы не задул юго-восточный ветер, – сказал дед, – орхидеи долго еще бы не распустились. Расцвели бы пятнадцатого числа первого месяца, в полнолуние. День-то этот праздничный. И были б у нас с тобой весенние цветы. Понял? Ну, а теперь сбегай-ка позови сюда старого слугу.
– А он ушел к пруду мыть камешки.
Так оно и было, на мостике у пруда, в другом конце сада, старик слуга, наклонясь над плетенкой, ополаскивал в воде камешки и просеивал их, точь-в-точь как иные люди просеивают рис. Камешки подпрыгивали на дне плетенки и, падая, звонко ударялись друг о друга. Их перестук напугал цапель, опустившихся было передохнуть у живой бамбуковой изгороди, они захлопали белыми крыльями и улетели прочь. Старик оторвался на минуту от своей работы, с облегчением разогнул спину и уставился на кружившихся в высоте птиц. Он глядел на них и улыбался: человек неприхотливый во всякой малости найдет для себя отраду.
Старик этот жил в доме почтенного Кепа очень давно, с тех пор когда сам Кеп еще был двадцатилетним школяром; он тогда уже, как говорится, вкушал здешний рис. Именно он нес палатку с бамбуковой лежанкой, когда Кеп отправлялся сдавать экзамены на ученую степень. Ему ведомы были без изъятья все дела семьи – большие и малые. Помнил он назубок дни и порядок поминок. Если б не его напоминанья, старшая сноха Кепа небось перезабыла бы почти все даты поминок. Можно было подумать, будто старый слуга живет на свете лишь для того, чтобы в семье, не связанной с ним узами крови, не забывали дни поминания мертвых.
– Уважаемая госпожа, шестнадцатого числа четвертого месяца день поминок по деду с материнской стороны… Уважаемая госпожа…
Старшая сноха, желая отблагодарить его, подносила тайком старику бетель[132] и свежайшие плоды арека. В тихом семействе Кепа все любили старого слугу за его прямодушие и честность. Он никогда не лицемерил и не отмалчивался. А если в дом приходили раздоры и беды, вел себя как человек, облеченный властью и правом соединять заново людские судьбы. Самой заветной мечтой его было, когда подойдет к концу отмеренный ему земной век, улечься в могилу в «одеянии» из несокрушимого дерева ванг тэм[133].
В доме никто не смел сказать старому слуге дурного слова. Все старались избавить его от лишних забот и тягот. Уже давно у него только и было дела, что заварить да подать старому Кепу китайского чаю или сменить ему трубку. Даже в хлопотные и суетливые предновогодние дни он, бывало, не ударит пальцем о палец. Заколоть ли свинью, запечь, как должно – в листьях, свиную ногу, сготовить ли строганину, перемыть рис, сварить на пару пироги из зеленых бобов, надавить ли масла для светильников или стереть пыль с жертвенных алтарей – все эти заботы никак не касались старика. Лишь в полдень тридцатого числа, последнего дня в году, старый Кеп давал слуге особое поручение: вымыть как следует сотни две-три обкатанных белых камешков. И все от мала до велика посмеивались, глядя, как торжественно и важно старый слуга принимался за дело. Особенно веселились дети. Но старый Кеп, обращаясь к слуге, был невозмутим.
– Отнеси-ка камни к пруду, – говорил он, – и вымой их там хорошенько да ототри добела мохнатой кожурой кокоса. Потом отбери камешки покруглее в отдельную плетенку, а кривые да щербатые сложишь в другую корзинку.
– Знаю, знаю, хозяин, – отвечал слуга. – Вы, верно, надумали устроить винопитие, именуемое «Каменья благоуханной орхидеи». Но не рано ли в этом году мы готовим камешки? Я ведь, почтеннейший, помню, что обычно вы посылали меня мыть их после того, как повалят новогодние шесты…[134]
– Эх, старик, старик! Или ты не заметил, что дует юго-восточный ветер? И тебе невдомек, что цветы в этом году раскроются раньше обычного? Я и рис-то велел вымачивать вот уж который день; проросшие зерна, сам знаешь, пойдут на сладкую пастилу.
Старый слуга закивал головой…
Почтеннейший Кеп любил выпить доброй водки, почитать вслух стихи да полюбоваться цветущими орхидеями. И ныне, в преклонных летах, он мог себе это позволить. Ведь в дому теперь завелся достаток. Кеп с давних пор мечтал о собственном саде, где по утрам и ввечеру можно было б предаться покою и неге. Он любил поразмыслить о том, каково ему, ученому-конфуцианцу, жить в эту пору, когда столкновение всего французского, европейского с китайским диковинным образом погубило старые воззрения и идеи, обесценило прежние духовные ценности. А он, неудачно выбравший век своего появления на свет, человек, в общем-то, не способный воздействовать на хитросплетения жизни и утвердить самое себя; что еще остается ему, как не печься о редкостных цветах и травах…
Кеп обычно говорил своим старым друзьям: обзавестись садом – дело немудреное, а вот уделять достаточно времени заботе о нем куда труднее. Не каждый может отдать всего себя, весь жар своей души безмолвным, бессловесным растеньям?! Но ведь это – единственный путь для истинного ценителя красоты! Разве можно, не ведая волненья, обнести оградой участок земли и с холодным сердцем сносить туда отовсюду цветы и деревца, обрекая их как бы на ссылку под бесстрастными небесами в зной и дождь, не зная, когда же распустятся первые листья и скоро ль настанет пора цветения? Нет, это только б умножило и без того долгий список человеческих провинностей и ошибок!
И старый Кеп лишь недавно, убедившись, что обладает всеми этими качествами, позволил себе завести орхидеи. Каких только здесь не росло орхидей! Каждой разновидности отведено было самое малое два-три горшка. Отсутствовала в саду лишь одна орхидея – «Белая жемчужина». Старый Кеп не выращивал ее вовсе не по причине дороговизны, хотя один отросток «Белой жемчужины» стоил десять донгов серебром. Однажды вечером, попивая чай с приятелем, зашедшим расспросить его об уходе за садом, старый Кеп раскрыл ему этот секрет.
– Нет, – сказал он, – я понимаю, мне не по силам ухаживать за «Белой жемчужиной». Уж очень она прихотлива. Подул ветер – глядишь, уже сломались побеги; чуть припечет солнце – желтеют и вянут листья; в ливень набухают и жухнут черенки. Ничего не скажешь, «Белая жемчужина» хороша, и запах у нее дивный. Только возни с ней не меньше, чем с новорожденным младенцем. Капризна и привередлива, словно позднее дитя, вымоленное родителями у неба. Чуть ошибешься, сделаешь что не так – и конец. Эти редкостные создания не долго живут среди людей. Да, «Белая жемчужина», говорят, предпочитает женщин. Ее в самый раз выращивать там, где много барышень…
Чтобы вознаградить себя за отсутствие «Белой жемчужины», почтенный Кеп развел во множестве «Черный лепесток», «Земную грезу», «Восточный цветок». Эти орхидеи были неприхотливы, давали много цветов и побегов; случалось, цветы вырастали на них всего за полмесяца, а не то и за десять дней; и если хозяин забывал вовремя подкормить их удобреньями, растения все равно не погибали.
Сегодня к вечеру начали раскрываться «Черные лепестки».
Завтра, в первый день года, они расцветут по всему саду.
Опустилась предновогодняя ночь. Рядом с котлами, где шумно булькала вода и готовились на пару пироги, сидел старый слуга, он присматривал за особым котелком, в котором варилась сладкая пастила из проросшего риса. Хозяин велел ему быть начеку: неровен час огонь разгорится жарче положенного и пастила пригорит.
Оба сына старого Кепа – они как раз поспели к празднику – тоже сидели неподалеку; были они, невзирая на солидный возраст, послушными и почтительными сыновьями и потому плели из бумаги и бамбуковой дранки коробы-крышки, чтобы накрыть распустившиеся орхидеи. Сам Кеп стоял тут же, рядышком, и каждую минуту отдавал новые распоряжения.
– Эй, первенец, – волновался он, – я думаю, крышка должна быть пошире горшка. Сбегай-ка принеси метр и обмерь горшки, а то весь труд пропадет впустую… Да не все горшки обмеряй, только с «Черными лепестками»!
Сыновья старого Кепа сплели уже десяток крышек. Они рады были угодить отцу. А он, вобрав голову в плечи, уже семенил во всю прыть от котелка с пастилой, мимо бумажных крышек прямо к пруду. Там он уселся на корточки и стал самолично накладывать в особую плетенку камешки покруглее да побелее. Сыновья, тяжело дыша от натуги, притащили в дом горшки с орхидеями. Потом они вместе с отцом принялись выкладывать в горшках щербатые, неровные камешки. Всякий раз, когда кто-нибудь из сыновей случайно задевал камешком побег орхидеи, старик стонал в голос, словно в тело ему втыкали иглу.
Пастила в котелке наконец сварилась; но надо было еще ждать до конца второй стражи, покуда она остынет.
Старый слуга теперь освободился и примкнул к троице, раскладывавшей камни. Тем временем подошел черед круглых и белых камней: их макали в пастилу, сладкая масса обволакивала камешки, и потом их тоже укладывали в горшки с орхидеями поверх угловатых камней.
Едва успели накрыть бумажными крышками все десять горшков с «Черными лепестками», как подошло время жертвоприношения и молитв, какие положено творить в новогоднюю ночь.
Повязав головы тонким шелком и надев темные платья, старый Кеп с сыновьями отвешивали поклоны перед алтарем, стоявшим у дома, под открытым небом. Новогодняя ночь нынче выдалась тихая и ласковая.
Все утро старый Кеп был занят в деревенском общинном доме. Но перед уходом он, как водится, дал подробные наставления старику слуге, чтобы к полудню все было готово: хозяин пригласил почтенных старцев после общинного дома откушать у него водки и полюбоваться цветами.
Слуга расставил посреди двора четыре сине-зеленых фаянсовых тумбы из Батчанга[135]. Перед тумбами он поместил небольшие столики, на каждом высились под нахлобученными на них бумажными крышками горшки с орхидеями и большой глянцево-коричневый, как кожа угря, кувшин с водкой, заткнутый сухим банановым листом. Все было устроено ловко и красиво. Старику слуге всякий год по весне[136] приходилось вот так, как сегодня, готовить все для винопития «Каменья благоуханной орхидеи».
– Что-то нынче, – сетовал он, повстречав младшего из хозяйских сыновей, – батюшка ваш очень рано затеял винопитие, да еще среди бела дня. Мы ведь всегда приглашали гостей в пятнадцатый день первого месяца. Да и водку они пили вечером, когда уже темнело и в саду зажигали расписные фонари. Глянешь, бывало, на пирующих под цветами гостей – душа радуется.
Собеседник же, пользуясь случаем, спрашивал старика:
– Объясни-ка мне, что хорошего – закусывать водку камешками, обмазанными пастилой? Только желудок расстроишь, и все тут!
– О горе, что это вы говорите? Батюшка услышит – рассердится. Умоляю, ни слова про расстройство желудка. Да ведь не кто иной, как ваш батюшка, объяснял мне: истинные знатоки перед винопитием ничего не едят и не пьют; пить надо с чистой душой. И упаси вас небо за выпивкой закусывать чем-то соленым, скажем, мясом там или рыбой. В кувшинах этих водка – крепче не сыщешь. Батюшка ваш ценит ее больше золота. Если прольешь случаем каплю-другую, он, едва гость за ворота, так выбранит – со стыда не знаешь куда и деться. Заткните, прошу вас, кувшин, чтобы хмель не выдыхался!
За воротами послышался собачий лай.
Слуга глянул в ту сторону: четверо старцев шествовали по середине проулка, в одной руке веер, в другой – бамбуковый посох, у кого коленчатый, точно крабья лапа, у кого прямой и круглый, как куриная ножка.
Старый Кеп испил для начала с гостями чаю, потом пригласил их во двор – к винопитию. Слуга, изогнув кольцом руку, поклонился им, дождался, покуда они уселись на свои места, подошел к горшкам с орхидеями и по очереди снял с них крышки.
Пряный дух орхидей, еще с прошлого вечера заточенный в бумажных темницах, вырвался наконец на волю и заполнил весь сад. Четверо старцев и слуга, раздувая ноздри, вдыхали сладостный запах; взгляды их бездумно бороздили пространство, словно надеясь узреть уплывавшие в небо невидимые ароматы. И легчайший ветерок насыщал округу дивным дыханьем цветов.
– Прошу вас, почтеннейшие. Прошу…
Едва умолк голос старого Кепа, все четверо, сложив ладони, поклонились один другому и, соблюдая старшинство, пригласили друг друга отведать первую рюмку. Винопитие началось. Старик слуга, скрестив на груди руки, стоял за спиной хозяина с таким видом, будто ему уже довелось пригубить хмельного.
– Не правда ль, хозяин, погода чуть попрохладнее нынешней была бы для винопития «Каменья благоуханной орхидеи» в самый раз?
– Ваша правда. – Старый Кеп, отвечая соседу, усмехнулся и погладил бородку. – Но я побоялся, как бы до наступления прохладной поры не отцвели мои орхидеи. Знаю, и пастила не застыла как следует. Вон, камешки слипаются. Что поделаешь? Сами видите, юго-восточный ветер.
– Да нет, почтеннейший Кеп, пастила на каменьях сладкая и пахучая. Жаль только, к аромату орхидей примешался запах гари. Наверно, котел стоял на слишком жарком огне, вот пастила и подгорела.
Сделав еще несколько замечаний по поводу угощения и напитков, – пусть видят люди, каждому ведом толк в изысканных наслаждениях, – четверо старцев заговорили о поэзии.
– А я уж нынче утром обновил кисть, – сказал почтенный Ту, живший неподалеку. – Сочинил два-три парных изречения[137]. Благоволите, прошу вас, поправить мои огрехи и упущения, я потом перепишу стихи на красную бумагу и наклею на ворота.
Трое старцев осушили свои рюмки и заговорили разом:
– Нет-нет, почтеннейший Ту, выпейте прежде три полных рюмки, а там уж читайте новые стихи… Слушать вас – одно удовольствие. Ни у кого рука не поднимается тронуть хоть одно-единое ваше словечко. Полно вам скромничать… Ну, читайте, читайте; мы ждем…
Старый Ту откашлялся, попробовал голос. А слушатели бросили в рот по камешку с пастилой, напоенной запахом орхидей, и они заскрипели на крепких еще зубах.
Потом и другие старцы прочитали по два-три стиха. А там уж за каждой новой рюмкой зазвучали звонкие строфы. Так незаметно день подошел к концу.
Старцы же знай себе рассыпались в похвалах друг другу, считая сегодняшние стихи самыми удачными. Строки их плыли в тишине мягкого весеннего вечера, пробуждая чувствительный отзвук в сердце старого слуги. Он вместе с хозяином и гостями радовался наступлению Нового года и умилялся, глядя на благочинное и торжественное винопитие.
Хмель веселил душу, краски весеннего вечера незаметно темнели и таяли.
Кувшины с водкой постепенно пустели. И на фаянсовых тарелках росли груды белых камешков, начисто обсосанных от пастилы. Старый слуга убирал их и подавал чистые тарелки.
С околицы, от деревенских ворот, долетели первые разрозненные залпы шутих и хлопушек.
И внуки почтенного Кепа, прятавшиеся за колонной, все чаще выглядывали во двор; они боялись упустить мгновенье, когда можно будет вперегонки броситься к старому слуге – выпросить уцелевшие после пира сладкие камешки.
ЧАЕПИТИЕ В ПОРУ ТУМАНОВ
Дни стояли студеные. Но в малые ли, в большие ли холода[138] старый Эм просыпался всегда затемно. Вот и сегодня он встал совсем рано. Взяв с алтаря благодетельной Куанэм лампу, он зажег ее, выкрутил повыше оба фитиля, и свет масла, отжатого из семян шо[139], вспыхнул яркой, как рисовая рассада, зеленью на фаянсе из Батчанга.
Старый Эм достал чайный поднос и поставил его на старую циновку из сыти, обшитую давно истрепавшейся красной лентой. Рядом он водрузил полоскательницу, медный чайник и маленькую глиняную печурку. Старик сделал затяжку из кальяна, и в сосуде его, расписанном белыми цветами сливы и журавлями, родился мерный высокий звук, долго звеневший в тишине. Пряный дым лаосского табака густой пеленой окутал огонек лампы. Потом дым поредел и стал белесым, как водяной нар. За клубами дыма то появлялся, то исчезал сам старик. Он восседал, опершись на складную кожаную подушку, веки его были прикрыты, словно у буддийского монаха, погруженного в самосозерцание. Казалось, будто строгим своим обличьем и молчаливой повадкой хотел он остановить белые облака дыма, плывшие вдоль кирпичных стен. Во всех трех покоях дома бодрствовал лишь один человек.
В сумерках, когда еще не отграничилась ночь ото дня, благообразный старец похож был на древнего мудреца, исчисляющего шаги времени. Зимние ночи длятся и длятся, простор их безбрежен, и кажется, что рассвет никогда не наступит.
Северный ветер, врываясь сквозь щели в дощатых дверях, доносил петушьи голоса; петухи не желали мириться с царившей вокруг темнотой. А в переулке за стеной звучали уже чьи-то шаги – то легкие, то тяжелые и гулкие. Жизнь постепенно просыпалась от сна.
Старый Эм быстрыми взмахами веера раздувал огонь в глиняной печурке. Древесные угли, прокаленные на жаровнях, как делают это китайцы, весело потрескивали, услаждая и слух и взор; сумбур не подвластных ничьей воле огненных языков складывался в причудливый яркий узор. Когда рядом со стариком у печурки сидели его внуки, он всегда спрашивал, нравится ли им этот маленький фейерверк?
Угли горели ровным багровым пламенем, а над ними резвились зеленоватые огоньки. Казалось, будто согревшийся воздух качается, и следом за ним поднимаются все выше пляшущие зеленые язычки. Наконец пламя слилось в ровное огненное озерцо, красное и сверкающее, словно расплавленное золото.
Время от времени из сердцевины умирающих углей вырывался краткий негромкий вздох. И жизнь минерала на этом кончилась. Вместо него оставался лишь огненный призрак, укутанный в легкий и рыхлый белый саван. Старый Эм пригладил расчесанные на обе стороны седые волосы и длинной лучиной разгреб уголья в печи, желая до конца увидеть агонию неодушевленного камня. Он подбросил в печурку простого древесного угля. Больше не слышалось из печи благозвучного треска; но из-под крышки чайника, давно уж стоявшего на огне, послышалось долгое шипенье: вода готовилась изменить свое естество и напоминала о себе человеку.
Старик и сам перевел с облегчением дух, словно после мучительного ожидания повстречал наконец старого друга. Он снял красное покрывало из европейского сукна, оберегавшее от пыли чайный поднос палисандрового дерева с затейливыми резными ножками. Бережно взял с подноса щербатую миску, разливальную чашу и маленькие чашки. С особыми предосторожностями извлек он глиняный чайник для заварки и долго любовался отливающей киноварью поверхностью, гладкой, без единой щербинки. Чайник имел форму плода шунг, и каждый, глядя на него, понимал: китайский гончар, сработавший его и закаливший в оплавляющем пламени печи, был знаменитый мастер. Старый Эм долго поглаживал чайник ладонью, словно надеясь найти на ровной лоснящейся глине хоть малейший изъян.
Вода в медном чайнике давно закипела. Но он, следуя заведенному правилу, плеснул на пол несколько капель – вернейший способ – по пузырям – отличить крутой кипяток от горячей воды. Начиная суетные дневные труды, старый Эм больше всего опасался разбить ненароком глиняный чайник. Ему даже иногда мерещилось, что краснобокий чайничек падает вдруг с высоты, раскалывается вдребезги и по полу лужицей расплывается шипящий кипяток.
Сняв с печурки медный чайник, он тотчас водрузил на огонь другой – точно такой же. Истинные знатоки, которые, как и старый Эм, следуют древнему обряду чаепития, всегда держат под рукой самое меньшее два медных чайника. Едва закипает на печи один, место его занимает другой. Так и сменяются они над багровеющими угольями, покуда длится чаепитие, кипяток не должен иссякнуть, дабы в любую минуту вы могли заварить свежий чай.
По правде сказать, старик никогда не пил много чаю. Обычно он ограничивался двумя чашками. Но ради этих двух чашек соблюдался весь установленный ритуал.
Он ни разу не позволил себе ни малейшей небрежности. Готовил ли он чай для себя или для гостей, старый Эм вкладывал в это дело все свое умение. Чаепитие сделалось для него со временем святой обязанностью. Да оно и понятно, ведь в добром чае есть и своя поэзия, и свой, особенный, смысл.
Попадались ему, увы, и невежи, хлебавшие чай безо всякого вкуса и толка. О них, бывало, говорил он со своими друзьями, людьми изысканными и книжными:
– Боюсь, боюсь, почтеннейшие, придется мне скоро купить во французском магазине большие чашки с блюдцами и большой чайник специально для нынешних государственных мужей. Им, какую бурду ни нальешь, все ладно. Завидя четыре чашечки на подносе, из которых пивали отцы наши и деды, они только корчат унылые рожи. Какое, мол, от чая веселье? А ведь древние мудрецы не любили шумных утех. Благородные люди, чьи помыслы и вкусы были сходны, наслаждались беседой за чашкою чая. В те времена хозяин самолично творил чаи, не доверяя чужим рукам даже ничтожной малости, иначе люди могли бы утратить к нему уважение. Помню, когда я в отрочестве обучался в школе, Учитель удостоил меня чести прислуживать ему за утренним чаем. Он имел обыкновение пить чай прежде, чем начинать урок. Другие дети, завидуя мне, все уши Учителю прожужжали: надо бы, дескать, и другим оказать честь, всякому из них лестно быть поближе к Учителю. Но он лишь улыбался в ответ: «Благодарю, благодарю вас. Только, прошу, не гневайтесь, из вас ни один не сумеет заварить чай на мой вкус. Вы с большей пользою употребите это время на уроки. А Дам (вообще-то меня звали Дом, но Учитель боялся называть запретное имя[140], чтоб не навлечь на меня беду), Дам пускай и впредь готовит мне чай; он в этом деле мастак. И не думайте, будто я сержусь на вас или люблю его больше.
Старый Эм, вздохнув, помолчал, потом заговорил снова:
– Нынче за утренним чаепитием я всякий раз вспоминаю, как Учитель читал стихи. Он всегда читал стихи по утрам. Голос его, прозрачный и мягкий, и сейчас еще звучит у меня в ушах. Особенно любил он одно старое китайское четверостишие о пользе вина и чая. Но слух мой томили созвучия чуждых слов, с меня их хватало тогда на школьных занятьях. И как-то однажды, видя Учителя в радостном расположении духа, я попросил у него разрешенья прочесть сделанный мною перевод этих виршей на наш родной язык:
Встав на рассвете, я пью ароматный чай,
Вечером кубок не раз поднимаю хмельной.
Правилу этому не изменял никогда,
И лекаря обходят мой дом стороной.
Учитель кивнул головой и сказал, что перевод сносный…
Вот и сегодня, в одиночестве сидя за чаем, старый Эм читает стихи. Он верит: ежели в тишине, пробудившись от сна, прочитать вслух хорошие стихи, то дух ваш укрепится и просветлеет. Нет и не может быть для мыслящего человека лучшего средства, чтоб исторгнуть из своей плоти все тягостное и принять в себя самую первую щедрую доброту проснувшейся природы. Может, это – одна из тайн врачевателей прошлого? Недаром, чтоб сохранить здоровье, древние пили чай. Ведь дух и естество, они связаны меж собой.
Вопрошая себя о многоразличных вещах, дабы исправить свои слабости и ошибки, старый Эм именно за чаепитием вспоминал дошедшее от древнейших времен изречение Цзэн-шэня:[141] «Я каждый день проверяю себя в трех отношеньях».
Дом наполнился звуками: просыпались живущие в нем люди. Старый Эм тоже начал откашливаться, словно до сей поры он старался сдерживать дыхание, боясь нарушить загадочное молчание, связующее ночь и день.
Мягко ступая, подошел его старший сын и, вполголоса справившись о самочувствии отца, тихонько уселся на инкрустированный перламутром край лежанки. Он взял веер, переставил печурку на свободное место и стал раздувать тлеющие уголья.
– Я уже попил чаю, – сказал старик. – Ты, сынок, если хочешь, сам завари себе чай. Да и тот, что в чайнике, крепок еще и пахуч.
