Текст книги "Тени и отзвуки времени"
Автор книги: Нгуен Туан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)
Каково же было ему услыхать от одного из их общих знакомых такие слова: «Мы тут с Нгуеном как-то говорили про вас, и он охотно признал, что вы – фигура и светоч. А потом добавил, мол, в лучах такого светоча только лягушек ловить по ночам…»[35]
Мой не знал, нарочно съязвил Нгуен на его счет, уверенный, что слова его бережно доставят по адресу, или просто острил в обычной своей манере. Но дело в конце концов было не в этом. И Мой воспылал справедливым гневом, он жаждал мести. «Значит, Нгуен презирает меня!» – твердил светоч мысли.
Мой, по натуре человек легкий и общительный, никогда не отказывался помочь ближнему. Он был незлопамятен, и обиду на весах его души почти всегда перевешивал добрый обед с вином. Во всем предпочитал он золотую середину. Даже своим мечтам о будущем, – а он понимал отлично, что это всего лишь мечты, – придавал он окраску умеренности и скромности. Человек, считал он, должен избегать безрассудных порывов и в основу своих поступков класть трезвый разум и расчет. Самому ему трудно было бы отказать в мудрости и расчетливости. Только уж он так рассчитал и расписал наперед всю свою жизнь, что вряд ли мог получить от нее хоть малейшее удовольствие.
С ним не случалось никаких неожиданностей. Да они, собственно, и не предвиделись. И в книгах его, в его романах тоже не было драматических коллизий. Все вытекало одно из другого; все шло гладко и очень разумно. И герои его творений – все, как один, – держались крайне осмотрительно и осторожно, не позволяли ни себе, ни другим никаких экстравагантных выходок и даже в мыслях своих были скромны и благопристойны. Верно сказано: «Стиль – это человек».
Итак, Нгуен пренебрегал Моем. Но то ли еще началось, когда Мой выпустил книгу своих стихов! Вы спросите, не был ли этот поступок его слишком смелым? Да как вам сказать… Знаю одно: Нгуену книга не понравилась. Свой приговор он облек сперва в форму вопроса:
– Помилуйте, это стихи или кирпичная кладка?
Но затем высказался менее лапидарно:
– Думаю, если б почтенный автор бросил поэзию и заделался полководцем, он бы до самой смерти играл с неприятелем в прятки, как некогда испанцы – с Наполеоном Бонапартом.
(Ай да Нгуен! Он и в военном искусстве дока. Ну, да незаурядные умы, они все таковы!)
Разумеется, верные друзья передали Мою оба эти отзыва. И он рассердился сильнее прежнего. Единственно утешало его то, что гении, волей судьбы рожденные в одну и ту же эпоху и в одном государстве, редко почитали друг друга и вечно затевали смертельные распри. Если уж небо послало на землю Моя, зачем же оно сотворило еще и Нгуена?!
А дни в Ханое были прекрасны, словно картины, выложенные переливчатым перламутром; вечера и рассветы – синевато-алы и золотисто-лиловы. Мой, весь переполненный воспоминаниями о Тханьхоа, не мог работать и не в силах был усидеть дома.
Он надевал свою новую шляпу и выбегал на улицу.
Он жаждал найти родственную душу, чтоб перемолвиться хоть словечком об оставшейся где-то вдали родимой земле.
И безотчетно, поворачивая налево, потом – направо, он шел в ту сторону, где обитал Нгуен.
О, у Нгуена поэтическая душа. И он долго жил в Тханьхоа. Они непременно должны увидеться, погулять вдвоем, отобедать, выпить чего-нибудь и главное – вспомнить свой маленький городок, дом и семью!
Ну не обидно ли, – двое земляков, двое сверстников, – что они, собственно, не поделили? Отчего все пошло вкривь и вкось?
Мой преисполнился миролюбия и дружбы и отправился на поиски Нгуена.
Вот он уже стоит перед дверью Нгуена и, согнув крючком палец, готовится деликатно постучать в раскрашенную филенку. Но… здесь вдруг Мой вспомнил, что Нгуен презирает его. Он отвел руку и, нахлобучив шляпу, зашагал прочь.
Солнечные зайчики весело прыгали в кронах деревьев шэу[36], высившихся вдоль тротуара. Золотые лучи, пробившись сквозь зеленые пласты листвы, жарко ударялись оземь; а иные угодили прямо в раскрытое настежь сердце Моя, и он едва не повернул назад. «Ах, Нгуен, Нгуен… Когда мы подружимся наконец и отдохнем от всех передряг и сплетен?» Но тут, как назло, чей-то неведомый вкрадчивый голос прошептал ему на ухо про «лягушачьего светоча» и «кирпичную кладку». «Нет! Нет, Нгуен, – вздохнул он, – ты перегнул палку. Еще этот проклятый Бонапарт…»
И Мой, разодетый, словно шафер на свадьбе, отправился гулять в одиночестве. Он пировал, как бедный школяр, вдруг получивший деньги из дома. Но содержимому его кошелька – что поделать – пришел конец, и он, так и не развеяв свою тоску, побрел восвояси.
Каждый живет сам по себе. Никто никому не указ. Видно, писателей всегда раздирает жгучая ревность, и в преславной литературной державе миру и согласию не бывать вовек.
Постепенно Мой успокоился. Что ж, верно, не суждено ему подружиться с Нгуеном…
Они все же встречались в публичных местах.
На свадьбах, на похоронах, в городской библиотеке, в книжном салоне – когда французский пароход доставлял заморские газеты и журналы.
Пожалуй, чаще всего встречались они в книжном салоне и, приятно улыбаясь, пожимали друг другу руки.
– Здравствуйте, Нгуен. Давненько не бывали в Тханьхоа?
– А-а, это вы, Мой. Я тут зарылся в газеты и не заметил вас. Простите великодушно.
– Вы как, не ездили домой?
– Да нет, не довелось… А вы тоже? И старики ваши вас не навещали?
– Послушайте, что, если нам на этих днях махнуть вдвоем в Тханьхоа? Вы не против?
– Надо подумать. Я ведь, знаете, человек неуправляемый. Заранее ничего не планирую. Решу вдруг – еду! И сразу – в дорогу. Потому-то езжу всегда один и налегке. Я и за границу, случись такая оказия, собрался бы мигом…
Он улыбнулся – весьма дружелюбно – и снова уткнулся в газету.
– Вы не поняли меня, Нгуен. Я вам делаю, как говорится, официальное приглашение. Послезавтра я еду в Тханьхоа – машиной. С удовольствием захвачу и вас. Мне ведь там одному будет скучно: ни друзей, ни знакомых, не с кем словом перемолвиться.
– Да уж, одиночество – вещь невеселая. Но неужели вы думаете, будто у вас у одного нет друзей? Мало ль таких, у кого ни единой близкой души в целом свете? Тоска, хоть в петлю лезь. Правда, я не слыхал, чтобы кто-нибудь умер от недостатка друзей. Наоборот, бывает – преданные друзья запросто изведут человека до смерти.
Голос Нгуена звучал мягко и благожелательно, и держался он с самой изысканной вежливостью. Но все же Мой – он привык больше верить словам – счел разговор этот для себя оскорбительным. Вежливость Нгуена казалась ему напускной и неискренней. А тут еще он вдруг вспомнил изречение какого-то французского аристократа, который сравнивал вежливость с оградой, отделяющей нас от кишащих вокруг посредственностей. Мой рассердился на собственную память, подсказавшую ему эту злосчастную цитату, на Нгуена, который окружил себя глухою стеной хороших манер, на отсутствующих друзей – словом, на весь свет.
Но тут внутренний голос Моя зашептал ему на ухо, что вежливость Нгуена, быть может, происходит не от его злонравия, а стала плодом хорошего воспитания, вспоенным вдобавок благими соками просвещения. И незачем повсюду искать подвохи и закорючки. Ведь не зря говорится: «Чем глубже копнешь, тем больше увидишь жуков да червей с муравьями».
На душе у Моя немного полегчало.
Желая продолжить прерванный разговор, он придвинул стул поближе к Нгуену и сказал:
– Вы, говорят, большой шутник и ради красного словца никого не пощадите. Я только что выслушал вашу «философию» дружбы. В шутку ли это сказано или всерьез? Простите, что докучаю вам, но мы ведь впервые разговорились по-настоящему.
Нгуен опустил газету и помолчал, должно быть, соображая, чем, собственно, его слова могли так задеть Моя.
– Вспомнил, – заговорил он наконец, – вы сокрушались, что в Тханьхоа у вас нет друзей, а я утверждал, что от друзей идут все наши беды. Вы полагаете, я шутил? Задумайтесь-ка на минутку. Откуда, как не из числа близких друзей, берутся соблазнители наших жен? Кто, кроме лучшего друга, – а он-то знает наперечет ваши беды, – в трудную минуту подцепит вас на крючок, да так, что уж не сорваться, не убежать. Человеку постороннему и невдомек, как вам навредить. Нет, дорогой, губят нас или небеса, или друзья-приятели.
Нгуен замолчал, жалея, наверно, что наговорил слишком много. Он и сам не ожидал от себя подобного словоизвержения. «С чего это меня понесло, – думал он, – глупо ужасно! Нет-нет, больше такое не повторится. В следующий раз поздороваюсь с ним и все. В крайнем случае справлюсь о самочувствии…»
Мой и сам был удивлен любезностью Нгуена. Выходит, зря на него наговаривали, будто он, как англичанин, вежлив только для вида.
В другой раз, встретив Нгуена в книжном салоне и видя, что тот не избегает его, Мой решил угостить земляка обедом.
– Мы так редко видимся, – сказал Мой. – Вот я и подумал, воспользуюсь-ка счастливой случайностью и приглашу вас на обед? Мы будем вдвоем – только вы и я.
Нгуен сидел, по-прежнему уткнувшись в газету.
– Право, почему бы нам не позволить себе маленький плезир?[37] – Голос Моя звучал задушевней и тише. – Развеемся немного. Погода сегодня чудесная, пройдемся пешком до ресторана. Вы где обычно обедаете?
Но Нгуен отказался. Правда, очень вежливо, но – наотрез:
– Весьма сожалею, но мне сегодня до вечера надо поститься. Ровно в восемь – к врачу, на укол… – Он наклонился, прошептал что-то Мою на ухо и добавил: – Внутривенное… И вообще, приходится сидеть на диете. Ни капли спиртного, сами понимаете.
О да, Мой все понял прекрасно: Нгуен лжет, он вовсе не болен. И надо же, какой деликатный себе недуг изобрел. Хватит, навязываться ему Мой больше не собирался.
Выходя из салона, они приветливо пожали друг другу руки. Случайным прохожим могло показаться, будто прощаются задушевнейшие приятели.
Нет ничего глупее, чем, расставшись с человеком, выяснить вдруг, что ему по пути с вами, и идти дальше рука об руку, – как сейчас на наших глазах Нгуен и Мой шествуют по улице Поля Бера[38]. А тут еще обнаруживается, что вы невольно шагаете с вашим постылым попутчиком в ногу, и каждая плита тротуара вам кажется длиною в день.
В конце концов, не желая больше терпеть муки совместной прогулки, Мой, дойдя до здания Земельного банка, свернул за угол и с непонятной симпатией уставился на манекен в стеклянной витрине, сгорбившийся под тяжестью элегантного пиджака.
…С тех пор в Ханое они не встречались. Похоже, что Мой избегал Нгуена.
Неприятней всего были ходившие о них разговоры. Поди догадайся, нарочно ли ловят тебя на приманку или же собеседник пребывает в невольном плену красноречия. Один из таких «пленников» как-то спросил Моя:
– А ведь Нгуен вроде ваш земляк?..
Мой не посмел отрицать столь очевидный факт.
– Отчего же вы с ним почти не встречаетесь? Ведь все-таки чужбина, она… – Знакомец Моя огляделся и понизил голос – Говорят, между вами что-то произошло?
Этот неочевидный факт Мой решительно отверг.
Он долго думал, как бы положить конец докучливым кривотолкам, и однажды набрел на счастливую мысль: «Шерше ля фам!..» – «Ищите женщину…» Отныне он намекал всем и каждому: их, мол, с Нгуеном развела роковая страсть. Сами подумайте, что, кроме женщины, могло разлучить земляков и сверстников да к тому же еще собратьев по перу?!
На это клюнули все.
«Шерше ля фам! Ля фам…»
Они уже думали, что жизнь никогда больше не сведет их вместе. Ведь и светила из созвездий, в разное время восходящих на небосвод, – скажем, Ориона и Скорпиона (ученость – великая вещь!), – даже светила, бывает, не встречаются друг с другом.
Но небеса усадили их в один и тот же экспресс. И теперь они жили оба в Тханьхоа и даже дружили домами. Нет, будем точны: «Они поневоле жили оба в Тханьхоа и поневоле дружили»… Фактически они вращались в различных духовных мирах, и орбиты их – чисто внешне – пересекались на вокзале, в ресторации, за семейным обедом.
Однажды вечером, когда они сидели в ресторане за рюмкой вина, красного, словно кровь Христова, Нгуен вдруг начал что-то шептать, загибая пальцы. Оказалось, он подсчитывал дни, проведенные дома. Ровно десять дней. Для того чтоб проведать семью, вполне достаточно, даже, пожалуй, многовато.
Он поднял голову и уставился на пришпиленное к стене железнодорожное расписание. Рюмка его тревожно алела на синей клетчатой скатерти, словно сгусток кровавой пены посреди морской зыби.
– О чем вы задумались? – спросил Мой.
– Завтра я уезжаю.
– Жаль, у меня еще дома дела. Дня на два, на три – не больше. Может, задержитесь? Поехали бы вдвоем, вместе оно веселее…
– Ну, вы, как всегда, весь в сантиментах. Я еду завтра, а вы приедете через несколько дней. Увидимся в Ханое.
– Может быть, вы хоть на минутку заглянете ко мне перед отъездом?
Мою хотелось, чтобы Нгуен простился, как водится, с его родителями. Но ему было неловко говорить напрямик об этом. Да и странная их дружба с Нгуеном не давала ему права просить о таком одолжении. Другое дело, если бы Нгуен сам…
Не знаю, догадался Нгуен об этих терзаниях Моя или вовсе о них и не думал. На прощанье он сдержанно пожал руку Мою, сказав: «Счастливо оставаться». И вышел, не улыбнувшись, не оглянувшись ни разу – верный признак того, что он желал поскорее расстаться с приятелем.
Мой вспомнил оброненную Нгуеном фразу: «Увидимся в Ханое…» Судя по недолгому их общению здесь, в Тханьхоа, она ничего не значила. Сколько раз уступал он капризам Нгуена?! Нгуен же ради него не поступился ничем, даже самой малостью. И все-таки без Нгуена жизнь в Тханьхоа становилась совсем несносной. Старые знакомые Моя были – все как один – безнадежные провинциалы, недалекие, невежественные и унылые. Разве это компания для столичного литературного льва.
Увы, Нгуен отбыл, покинув Моя в этом стоячем захолустном болоте. Лучше бы он (Нгуен) вовсе не появлялся! Привычка к изысканному общению не так-то легко забывается. Мой, проверяя себя, ходил вечерами в то же самое кафе, садился за тот же столик. «Чего же мне не хватает? – спрашивал себя Мой и, подумав и взвесив все «за» и «против», отвечал: – Нгуена!.. Да-да, переменчивого, застегнутого на все пуговицы, неуживчивого и язвительного Нгуена.
Но ведь дружба их, как говорится, проходила пока «испытательный срок», и причем – в самых невыгодных условиях: в маленьком богом забытом городке. Так что о результатах говорить еще рановато. Да и будут ли они хоть когда-нибудь, эти результаты?..
А Нгуен не провел дома, в Ханое, и двух дней, как к нему заявился старинный приятель по имени Бинь и затеял форменный допрос с пристрастием.
– Не вздумай увиливать! – кричал он. – Давно ты свел дружбу с этим подонком Моем? Что?! Не сводил?.. Расскажи кому другому…
– Да откуда у тебя эта блажь?
– Блажь? Я, между прочим, три дня отдыхал в Шамшоне[39].
– Поздравляю.
– Ты не увиливай! Не увиливай! Я три дня отдыхал в Шамшоне и своими глазами видел, как ты вместе с Моем купался в море. Ты был в синих плавках, а он в красных. Что, попался?
– Ну, если насчет плавок…
– Я сперва загорал рядом с вами, у самых мостков.
– Такая честь…
– Брось! Вы-то меня даже не заметили. Да и до того ли вам было! Держались за ручки, как голубки, и скакали в волнах. Глаза бы мои на вас не смотрели! Пришлось искать для себя другое место.
– О, я в отчаянье.
– Мне этот Мой противен! Ты и сам его раньше не жаловал.
– Какая ерунда. Почему ты не подошел ко мне? Не поздоровался, наконец?
– Вот еще! Мне бы тогда пришлось воздавать почести и этому ублюдку. Я, брат, этикета не нарушил; вы ведь меня не видели, значит, и обидеться не могли. А потом, я боялся вас смутить. Если память мне не изменяет, на свете не было злейших врагов, чем вы. И вдруг – просто парочка неразлучников.
Нгуен усмехнулся и встал. Сигарета его почти догорела, и он, прикурив от нее новую, поднял глаза к небу.
– Может, объяснишь, чем тебя так очаровал твой новый высокоученый друг?..
Нежданный вопрос этот заставил Нгуена задуматься. Он думал четыре дня, и пять, и целую неделю. А на восьмой день к нему явился в сопровождении орды носильщиков удивительно знакомый человек, костюм его был измят и запылен после дальней дороги, на лице и костлявой шее чернели отметины паровозной сажи.
– Я к вам прямо с поезда, – сказал Мой.
Он мог бы и не говорить этого, все было и так ясно. Но почему он явился сюда прямо с поезда? Неужто те несколько дней, когда они виделись в Тханьхоа, дают ему право вот так запросто вторгаться в чужой дом? Нет, тут что-то не так!
Нгуен предложил Мою стул и, свято блюдя законы гостеприимства, кликнул мальчишку, чтобы тот принес кувшин с водою и таз – умыться гостю с дороги.
Но Мой остановил его:
– Нет-нет, я только отдам вам посылку и сразу – домой.
Тут лишь Нгуен разглядел в руках у него красивый алюминиевый котелок. Мой поставил котелок на стол, и в нем задрожала – у самой крышки – маслянистая красная жидкость.
– Извольте, – улыбнулся Мой, – креветки под острым соусом. Шедевр кулинарного искусства моей матушки. Приготовлены специально для вас. Велено было доставить деликатес на ваш стол без промедления, не то пропадут вкус и запах. Да и хранить его долго не рекомендуется… Вы уж не обессудьте, матушка убеждена, будто мы набиваем здесь брюхо всякой дрянью и спасти нас от смерти может только домашняя кухня. Она мне с каждой оказией посылает свою стряпню. А уж когда сама приезжает – везет целый вагон: тут и блинчики, и колбасы с паштетами, крабы, треска в соусе. Я после ее визитов погибаю от обжорства… – Он встал. – Ну, мне пора. Хорошо, что застал вас. У меня, можно сказать, гора с плеч свалилась.
Нгуен не нашелся с ответом, а Мой, откланявшись, сбежал по ступенькам вниз, обернулся в дверях и сказал:
– Пойду отсыпаться, устал чертовски. Думаю, увидимся на днях. Я вас отыщу.
Конечно, Нгуен предвидел заранее, что встречи их в Тханьхоа еще принесут свои плоды. Но ничего подобного он не ждал. Креветки под острым соусом… Кулинарный шедевр… О небо! Бедная старая Фан – покупала их, варила, отправляла… Как это говорит Мой? «С оказией»! Она в сыне души не чает и друзей его любит. Жаль, ошиблась старуха: он ведь не друг Мою.
Время шло, а Нгуен все сидел, уставясь на белый котелок с красными креветками. Какая гармония формы и содержания! Легкий, почти невесомый металл – сверкающий символ нашего механического века. Он прикоснулся к округлому боку котелка, и звездочки жира замерцали в багряной пучине соуса.
Что же делать? Его хваленый мозг был явно бессилен, да он и не пользовался этим утонченным аппаратом для решения бытовых проблем.
Отнести и вернуть котелок Мою? Но как, в каких выражениях отказаться от подарка? Да и поздно уже, поздно.
А если принять креветки, значит, надо их есть. Допустим… Допустим, он съест этих проклятых ракообразных. В общем-то – он принюхался к соусу – здесь нет ничего невозможного! Но как он будет смотреть самому себе в глаза? Будь еще Мой на самом деле его другом… И не разойдись они так далеко в своих эстетических и нравственных критериях… Тогда… О, тогда можно было бы их съесть со спокойной совестью…
Нет, во всяком случае, сегодня он есть их не будет! Сегодня он из принципа поужинает в ресторане. И тут, как всегда, на помощь пришло чудо: в дверь постучал Бинь. Да-да, тот самый Бинь – «…три дня в Шамшоне», «…синие плавки», «парочка неразлучников…».
Нгуен указал ему на сверкающий символ нашего механического века и строго спросил:
– Бинь, ты любишь это блюдо?
– Наверно, люблю, – отвечал Бинь – А что это? О-о, креветки!
– У меня… – Нгуен кашлянул в кулак, как профессор, начинающий лекцию. – У меня в Тханьхоа есть престарелая тетка. Муж ее… Э-э… Что я говорю?. Перед тобой шедевр кулинарного искусства моей тетушки. Приготовлен специально для меня. Но я не был вовремя предупрежден о приезде этих креветок, телеграмма, как всегда, опоздала. И я принял утром английскую соль – очищаю желудок. Очень полезно, рекомендую!.. – Он снова откашлялся и продолжал: – Есть мне сегодня ничего нельзя. А от острой пищи… Ты заметил, креветки под острым соусом? Очень хорошо… От острой пищи придется воздерживаться еще три дня. За это время креветки пропадут. Бедняги! Представляешь, такие расходы! Один проезд чего стоит и телеграмма. Ездил встречать их на рикше. Очень уж тетка просила: встреть, мол, прямо с поезда, иначе я за них не ручаюсь… И представляешь, все зря!.. Если б не английская соль, мы бы сейчас попировали за милую душу. А так придется тебе самому уважить мою тетку. В крайнем случае очистишь потом желудок. Человек ради дружбы способен на многое. Сейчас кликну мальчишку, пусть отнесет котелок к тебе домой…
Бинь удалился. Впереди шествовал мальчик с креветками.
А Нгуен, очень довольный собою, собрался в ресторан. Он особенно гордился тем, как ловко заставил Биня отведать фамильное блюдо «подонка Моя»…
Жизнь в большом городе совсем не такая, как в маленьком. Здесь люди реже общаются. Сердца их черствеют, как недоеденные пироги. Друзья не нуждаются в преданности. Женщины не ищут верности в любви.
Мой не являлся к Нгуену. После приезда из Тханьхоа он был у Нгуена только дважды: в первый раз, когда доставил матушкиных креветок; во второй раз он забрал пустой котелок.
Нгуену это пришлось по душе. Ему вовсе не хотелось встречаться с Моем. Так мужчина, после расторгнутой помолвки, не желает видеть обманутую или обманувшую его невесту.
…Вода стояла в Западном озере[40] – стояла и не утекала прочь. И из озера Меча вода тоже никуда не текла, только била волнами в округлые берега, откуда к ней наклонялись плакучие ивы. А луна рождалась и умирала, и в Ханое год подходил к концу.
Примерно в то же время, что и в прошлом году, Мой уезжал в Тханьхоа. Уезжал в Тханьхоа и Нгуен. Им обязательно нужно было побывать дома. У одного были неотложные семейные дела, другого ждали на поминки.
Но теперь судьба посадила их в разные поезда. Мой приехал на день раньше Нгуена. Нгуен опоздал на целые сутки.
Когда он пришел домой с вокзала, жена, едва успев с ним поздороваться, сообщила:
– А господин Мой проходил утром мимо нашего дома. Он даже в дверь заглянул, но меня не заметил.
Нгуен попытался было перевести разговор на «вечную тему» жены: что нового в доме? Как дети? (Малыши-то уже спали. Ведь скорый поезд приходит в двадцать два тридцать.)
Но «вечность» дала осечку.
– Как ты думаешь, дорогой, – отвечала ему жена, – кого я встретила днем на базаре? Матушку Моя. Она очень добрая, вовсе не похожа на нашу свекровь. Справлялась о тебе. Я сказала, что ты приезжаешь сегодня в ночь. Знаешь, она пригласила нас в гости, ведь Мой теперь тоже дома. Что?.. Я вообще часто вижу ее на базаре.
Нгуен повернулся лицом к стене. Он устал и собирался сразу уснуть. Но сон его застрял где-то на полпути. Нгуен увидел вдруг давешний котелок и креветок под острым соусом. Он напряг силу воли, чтобы прогнать с глаз долой злополучную посудину. Но она не исчезала. Тогда он решил сменить сюжет: ладно, пусть будет что-нибудь съедобное, но только не это. Он составил в уме роскошное, тщательно подобранное меню… Креветки одолели всех и вся! И тут Нгуен окончательно пал духом. Он понял, что дело не просто в пище. Еда и посуда были символом. А суть?.. Суть, вот она – в придуманном неправдоподобном спектакле под названием «Дружба Нгуена и Моя», где к двум главным бездействующим лицам прибавились новые персонажи. И они, по всему судя, хоть как-то, но действуют. Да и могло ли быть иначе, раз персонажи эти – женщины?! Первой на сцену вышла старая Фан, матушка Моя, а теперь, извольте, – и его, Нгуена, половина. Так что ничего хорошего ждать не приходилось…
Утром, когда он встал, голова казалась свинцовой после ночных кошмаров. И тут прибежал его первенец и похвастал:
– Папа! Папа, что было! Иду я вчера мимо китайского ресторана, смотрю: в дверях стоит дядя Мой. Он подозвал меня и дал конфет в красивых бумажках. Называются – «ка-ра-мель»!..
Этого только не хватало! Значит, теперь на сцене – еще и дети.
Нгуен не верил в искренность Моя, потому что сам был с ним неискренен. Получался какой-то заколдованный круг.
Он желал, чтобы прошлогодние их встречи испарились из памяти, выпали из жизни, не оставив в ней и следа. Мой, по его мнению, желал того же. Не зря он за целый год посетил Нгуена лишь дважды. Давайте не будем беспокоить Нгуена с его головной болью и вспомним сами: первый визит – вручение котелка с креветками; второй – изъятие пустого котелка. Оба визита сугубо деловые, а человеческих, так сказать, душевных, контактов Мой не искал.
«Да и к чему они, эти контакты? – думал Нгуен. – Мы с Моем – совершенно разные люди. У каждого свои взгляды, свой характер и темперамент. Даже в мелочах: выпивка, еда, прочие удовольствия – между нами глубокая пропасть, на одной стороне ее сижу я, на другой восседает Мой. Я, ежели придерживаться дистанции, согласен даже чтить его талант. Но дружба здесь ни при чем! Коль уж нет у тебя с человеком ничего общего, какой прок в раззолоченных узах?! Ах-ах, «общность идей», «родство душ»… Только лезут зря в душу один другому, а потом никак не распутаются. Я скептик, – взывал Нгуен к невидимой аудитории, – понимаете, скеп-тик! И откуда он взялся на мою голову? Как сложился этот могущественный союз: старая Фан, моя жена, наконец, мои дети? У них теперь и цель есть высокая – не дать нам, упаси боже, раздружиться…»
Что же, монолог вполне сносный. И это хорошо, потому что занавес уже открыт, и действие, вот только не упомню – какое… Скажем так: «И следующее действие – началось».
Нгуен с Моем, как в прошлый раз, встречаются часто, вместе гуляют, беседуют, бывают в ресторане, в театре и на вокзале (на перроне иной раз увидишь зрелище похлеще, чем на сцене!).
Впрочем, увы, набор развлечений в провинции невелик. И однажды Нгуен с Моем, в поисках новых впечатлений, решили сходить в ночную харчевню – отведать знаменитых пирогов. (Вниманию хозяек! Записывайте рецепт: замесить вкрутую тесто из рисовой муки и раскатать его на тончайшие коржи; положить на коржи начинку – мелко нарубленное мясо или сало с луком; коржи свернуть и томить на пару до полной готовности. Примечание: лук и специи класть только по вкусу.) Но главным в этой харчевне были даже не знаменитые пироги, а местечко у самой печи. Яркий огонь, полыхавший в прохладные ночи под простой тростниковой крышей, как-то особенно приятно согревал бренное тело.
Отличные декорации, не правда ли? Вы взволнованы? Не надо тогда удивляться, что и оба главных бездействующих лица тоже растрогались. Мой на другой день подарил Нгуену свою новую книгу с таким посвящением: «Моему другу Нгуену – на память о дивной ночи в Тханьхоа, когда мы сидели подле горящей печи, где, словно живые сердца, багровели уголья». Подпись, число. А Нгуен преподнес ему свою – тоже новую – фотографию и написал на ней: «С беспредельной симпатией».
Едва лишь первые восторги поулеглись, Нгуен, листая подаренную книгу, перечитал посвящение и удручился. «Ах, – думал он, – как в этой жизни все преходяще и зыбко. Сейчас эта надпись мила моему сердцу; но настанет день, – и он не за горами, – когда она потеряет всякий смысл. И придет другой день, – он тоже не за горами, – когда Мой без стыда не сможет смотреть на мое фото…»
От удручения Нгуен перешел к глубокой печали. Он вопрошал себя: «Для чего же тогда нужны эти встречи? Как я могу… Я!» И отвечал, подумав: «Власть привычки. О да, привычка – великая сила; она нас учит терпеть невыносимые вещи. Я понимаю теперь, что прочнее самого липкого клея, крепче цемента скрепляет постылых супругов и скучных друзей и почему они никогда не заговаривают о разлуке. Власть привычки!.. Но я разрушу эту власть! Слава разлуке! Да здравствуют разводы и расставанья!»
Честно говоря, дни, проведенные в Тханьхоа, казались обоим, и Нгуену и Мою, бесцветными и унылыми. Но они готовы были все претерпеть из чувства долга. Долга семейного и сыновнего.
Из года в год, в одно и то же время, долг, словно могучий ветер, срывал их с места и нес, как две малые пылинки над землей, чтобы обронить в небольшом провинциальном городке.
И они снова встречались, будто по приговору, снова делились серыми, суетными мыслями и тяжкими вздохами сотрясали небо. Зато в Ханое приговор судьбы утрачивал свою законную силу, и, встречаясь изредка на улице, они не узнавали друг друга.
Отчужденность зарождалась еще в пути, едва поезд из Тханьхоа отходил на Север. Уже в Намдине[41] разговор их становился отрывист и суховат. Возле Фули[42] они, словно сморенные дремотой, едва перекидывались словами. А подъезжая к заветной станции Травяной ряд[43], почти не глядели друг на друга и торопились скорее отделаться холодным рукопожатием.
Я думаю, точно такой же нисходящей кривой можно изобразить спад общительности и эмоций у любого из моих соотечественников вьетнамцев, когда он, завершив образование во Франции (а высшее образование, полученное в великой Франции, – либертэ, эгалите, фратерните![44] – стоило ему немало), так вот, когда он, расплатившись за все, наконец-то едет домой… Глядите: вот он, взволнованный, поднимается на борт пассажирского лайнера. Рядом – рукой подать – шумит и смеется веселый Марсель. Волны, рассеченные белым кораблем, катятся по Средиземному морю к древним, легендарным берегам… Италия! Рим, Вечный город! (Нет, пардон, Рим, кажется, стоит не на побережье.) Греция! Славная Эллада! Родина античных мифов, искусства, красоты… Земляк мой порхает по палубе как мотылек, сводит знакомство с французскими чиновниками. Они ездили домой в отпуск и теперь возвращаются к месту службы. Разговор их приятен и легок. Поклоны, расшаркиванья, улыбки. Но корабль плывет все дальше и дальше на восток, и с возрастанием географической долготы явно идут на убыль приятность разговора и политес…
Но давайте вернемся на сушу.
Вот и перрон Травяного ряда. Здесь нет ни пограничных столбов, ни обелисков, но мы знаем: через вокзал проходит рубеж, за которым Нгуен и Мой начинают жить каждый сам по себе.
И все же, даже сосуществуя рядом, они устают от постоянного напряжения, скрытого соперничества, от пересудов и сплетен, а главное – от чередования встреч и разрывов. Но если два человека становятся в тягость друг другу, если жизнь их невыносима, Владыка небесный приберегает для этого случая прекрасное средство – смерть. Он убирает одного из них, точь-в-точь как на велогонках с выбыванием.
И верховный судья вселенских жизненных гонок в парном зачете на этапе Ханой – Тханьхоа сделал свой выбор. Отныне некому будет изводить столичного гения в его родном захолустье. Кричите: «Вечная па…» Стоп! Давайте еще разок: «Вечная слава смерти!»
Так уж случилось, что Мой, ничем до того не болея и прекрасно себя чувствуя, вдруг в одночасье умер. Все бывает, и умереть, конечно, вовсе не так трудно, как казалось несчастной Киеу[45], пытавшейся лишить себя жизни. Мой тихо скончался в Тханьхоа, на руках у отца с матерью, и смерть его была легка.
