Текст книги "Тени и отзвуки времени"
Автор книги: Нгуен Туан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)
– Вернемся к нашему Нгуену, дорогая. Он теперь очень занят. Представляешь, он строит дом, свой собственный дом. У Нового моста.
– Дом строят каменщики и плотники, а сам-то он чем занят весь день? Неужели ему трудно заглянуть к нам, как он это делал раньше?
– Раньше… Теперь все по-другому. Раз он не приходит, значит, у него есть на то свои причины. Да ты не волнуйся, со здоровьем у него все в порядке и вид цветущий.
– Мне просто не верится, что у Нгуена вдруг завелись от нас тайны. Хотя, если человек собирается строить дом, он решает все не за один день. Обдумывает прикидывает, что к чему, долгие месяцы, а бывает и годы. Но Нгуен ни разу не заговаривал с нами о доме.
– Дом… дом… Запомни, если он и придет когда-нибудь к нам, о доме ни слова, пока он сам не затеет этот разговор. По-моему, он очень переменился. Еще недавно мы были дружны, а теперь у нас разные дороги в жизни. Каждый волен поступать по-своему. И никто не имеет права навязываться другим. Надо быть терпимей, уметь ждать…
Она долго молчала, наморщив лоб, потом заговорила, голос ее дрожал от волнения:
– А может, и нам с тобой присмотреть где-нибудь маленький участок и тоже построить дом? Ты только подумай, дорогой, у нас был бы свой кров над головой. Будут деньги, поставим дом под черепичной крышей, не хватит – покроем соломой. Жаль, что нам раньше и в голову это не приходило!
На левом берегу реки Толить[14], там, где она поворачивает к деревне Лу, лежал земельный участок площадью чуть поменьше шао[15] и замысловатейших очертаний, каких не встретишь даже на таблицах сложностей в пособиях по землеустройству.
Досточтимый Ту Куэн, покидая пост окружного архивариуса, приобрел этот участок и решил построить здесь дом. Люди считали, что он намерен наконец обосноваться поближе к своей деревне и родичам. А то ведь куда только не заносило его по делам службы: был он и в Куангнаме[16] и в Кханьхоа[17], оттуда попал в Нгетинь и потом в Тханьхоа, где и осел, выйдя на пенсию. Что же ему оставалось теперь, как не вернуться восвояси и по праву войти в число самых видных и просвещенных людей?! Почтенный Ба, здешний староста, несколько раз приглашал Ту Куэна, покуда он не приехал. Понравилось ему здесь – и вот купил землю. Все – и сородичи, близкие и дальние, и отставные служаки – хвалили старого Ту Куэна. «Мудро, – говорили они, – мудро делает, что не порывает с родною деревней. Похвально его желанье вернуться и занять высокое место на сходах в общинном доме». Впрочем, в деревне Мок, на родине Ту Куэна, старейшины радовались возвращенью любого именитого человека: старцы, хранившие верность здешней земле, уж очень хотели всех поучать и заправлять делами.
Но кому были ведомы истинные намерения старого Ту Куэна, когда он покупал землю?
А он, замышляя строительство дома, думал не о себе, а о своем старшем сыне. Первенцем его и был Нгуен. Правда, жизнь Нгуена, по мнению старика, складывалась бестолково – поди догадайся, чего от него можно ждать.
Отец понимал, что ему не удержать при себе беспутного и непоседливого сына. Но все же частенько Ту Куэн, стареющий уже и хворый, размышлял, любя и гневаясь, о том, как бы ему наконец отвадить Нгуена от вечных скитаний и несолидных занятий; пора уж сыну остепениться и жить в лоне семьи. Конечно, почтенный Ту Куэн, человек умный, понимал: по нынешним временам дети сами решают и что им делать и как жить. Это было старику не по вкусу, но что поделаешь… И Нгуен испытывал благодарность за такую душевную тонкость, и… жил по-своему. Приезжая несколько раз в году домой, он, как и всякий почтительный, любящий сын, проводил с отцом время за чаем, за шахматами и стихами; и обоим им чудилось, будто вернулись снова давно минувшие светлые дни.
Туе, жена Нгуена, бывала так рада редким приездам мужа, что ей и в голову не приходило корить его за проведенные в одиночестве дни и ночи. Она не смела расспрашивать Нгуена о его жизни, не старалась понять его, ей это было ни к чему. Главное – дорожить друг другом… верить, считала она. Случалось, Нгуен – спьяна – называл имена своих друзей; и она довольствовалась простым их упоминанием, надеясь со временем повидать этих замечательных людей и выказать им свои чувства. Муж не раз повторял при ней имена Хоанга и Лыу: Хоанг пришел тогда-то, а Лыу сказала то-то… Туе слушала его и пыталась представить себе друзей, с которыми муж ее проводил столько времени. Образы выходили размытые и какие-то бесплотные, словно отражения в мутной воде. Ну, да не беда, ведь рано или поздно она непременно увидит их. Главное, у нее такой чудесный муж: все ищут знакомства с ним, все ценят его и любят…
Но проходил день-другой, и старый Ту снова лишался сына. Нгуен уезжал в Ханой. А отец с невесткой опять – то прямо, то обиняками – сетовали и сердились на блудного сына и мужа и удручались, что встреча с ним была так коротка. Радость же их, когда Нгуен наезжал домой, бывала настороженной и потаенной, будто они отыскали вдруг упавшее с неба сокровище и оберегают его теперь от чужих глаз. Они боялись малейшей неловкостью спугнуть мимолетное счастье. Ведь Нгуен чуть что мог сразу подняться и уехать: его не удержал бы даже дымящийся на подносе праздничный обед. Сколько уже раз он вот так ни с того ни с сего брал чемодан и уходил на вокзал.
О, непостоянный супруг!.. Непутевый любимый сын!
Но вот пришло время, и старый Ту почувствовал себя совсем истомленным и дряхлым. Теперь он уже не мог обойтись без опоры, без посоха. Кто же, как не Нгуен, должен был стать ему верным посохом?! Да и Туе жить по-прежнему стало невмоготу: она хотела видеть мужа рядом, мечтала о настоящем женском счастье. У нее было много детей – они появлялись, как грибы после дождя. Ей одной с ними не справиться. Скоро пойдут в школу, и это тоже ляжет на ее плечи!
Наконец старый Ту нашел выход. «Надо, – решил он, – построить Нгуену дом. Невестка с детьми перебралась бы к нему, и все они зажили бы в добром доме у Нового моста. Должен же он когда-нибудь остепениться! Семья, новый дом – все это привяжет его к месту». Он качал головою, вздыхал и думал: «Если б все вышло по-моему, я приезжал бы к ним погостить да порадоваться на внучат. Ну а не сбудется это, я смогу уповать лишь на милость неба…»
С тех пор как прежний владелец приречного участка продал его старому Ту, прошло уже лет пять или шесть. Поначалу соседи, проходя мимо по большаку, указывали друг дружке на эту землю и прикидывали, какой здесь не сегодня-завтра поставят чудесный дом. Вся деревня тогда станет краше: дома сомкнутся рядами – один к одному, и улица будет как улица, а не щербатая челюсть. Но время шло и шло, а строительство не начиналось. Народ забеспокоился. Селяне сокрушались: еще бы, пропадает без всякой пользы чуть ли не целый шао отменной незатопляемой паводком земли! Иные возвысили даже голос на сходе: желаем, мол, взять участок в аренду! Тут ведь чего только не вырастишь – и тебе кукуруза, и картофель, и бобы, и сезам с арахисом. Снял кукурузу, сажай картофель; убрал бобы, сей сезам с арахисом. Внакладе не останешься! Да и чего мелочиться, арендовать эту землю – так не на год, а лет на пять. Новый хозяин-то, по всему видать, строить дом и не собирается.
Но вот однажды, в год Земли и Тигра[18], ранним зимним утром, соседи увидели, как деревенские стражники с усердьем копают землю на злополучном участке, заросшем травою чуть не в человеческий рост. «Та-ак, – решили соседи, – они вырывают кости ничейных покойников». Всего по участку разбросано было девять могильных холмов, безымянных и сирых, за ними уж которое десятилетие ни ухода не было, ни присмотра. «А костей-то, костей! – судачили любопытные. – Ямы-то вырыли поглубже двух тхыоков, а костям и конца нет… Стража усердствует небывало; вон прошли лопатами да бороной от межи до межи, чтоб нигде и косточки не осталось! Побросают теперь горемычные эти кости как попало в глиняные урны да захоронят под ближним холмом… Говорят, старый Ту скоро приедет, надо ведь принести жертвы и помолиться духам усопших, чтоб помогли поставить дом в нынешнем году…»
Но дом по-прежнему так и не начинал строиться. У почтенного Ту Куэна не хватало денег. Правда, поскольку год этот, в сочетании с годами сына, оказывался благоприятным, старик решил установить пока на опорах одну балку – символ того, что стройка началась в благодатный день.
День этот выбрали на исходе двенадцатого месяца[19], в самый канун проводов возвращающегося на небеса Хозяина очага[20]. Староста Ба, как и в прошлый раз, препоручил дело деревенским стражникам (не зря же они ходили у него под рукой!).
Балку подняли на сведенных углом толстых бамбучинах, и она, став на четыре опоры, замаячила на фоне голубого неба. К длинному лоснящемуся боку железного дерева прикрепили, как водится, ветку тхиен туэ[21], обернутую красным полотнищем с подобающей надписью. Старый Ту подгонял стражников, стоя на куче мокрой глины.
– Да-а, работа нелегкая, – сказал он своему давнему другу, старосте Ба. – Без ваших стражников мне бы век не управиться. Они у вас, как погляжу, мастера на все руки. Вы уж распорядитесь, прошу вас, чтобы они поплотнее утрамбовали землю вокруг опор, а я, ближе к вечеру, поставлю им выпивку, конечно, помимо платы.
– Вы, я думаю, можете спокойно идти домой, – отвечал староста Ба. – Они исполнят работу в наилучшем виде, даже если вы им и не заплатите ни гроша. Тем более, что я самолично явился сюда… Положа руку на сердце, скажу: все мы, здешние старейшины, с радостью ждем вашего возвращения. Значит, в новом году начнете строительство? Вот и прекрасно, главное, больше не откладывайте. Я уж для вас постараюсь – достану кирпич с черепицей по дешевке. Послушайте меня, по весне, благословись, и начинайте. Всех нас разуважите.
Пришла весна, но землю старого Ту не потревожили ни мотыга, ни заступ. Весна – а тогда был год Земли и Кота[22] – миновала, и красное полотнище, свисавшее с балки, совсем поникло после непрестанных докучливых дождей. Но стоило лишь повеять теплому ветру, и ткань, просохнув, снова багряным огоньком трепетала над зеленой травой.
Потом наступило лето. Солнечный жар вызолотил ветку тхиен туэ, листья ее стали тоньше и острее. Но вот зарядили ливни, как всегда в седьмом месяце под созвездием Волопаса. Надпись, выведенная на красном полотнище китайскою тушью, расплылась и потускнела.
Год подошел к концу. Не верилось даже, что год назад в эту же пору старый Ту стоял, одетый с иголочки, здесь, на краю поля, празднуя вместе со всеми возведение первой балки. Да, время летит…
А стражникам деревенским прибавилось нынче хлопот: староста Ба велел как зеницу ока беречь эту балку, сиротливо торчащую под открытым небом. И лунными ночами, сходясь подле нее на забытом участке, они затевали бесконечные споры о том, каким построят наконец долгожданный дом старого Ту – по-нашему ли, по старинке, или на европейский лад?..
Люди же, ездившие трамваем на шелковый рынок в Хадонг[23], тыкали пальцами на линялое красное полотнище, болтавшееся вокруг бревна прямо посреди поля. И с высоты великой своей образованности посмеивались над деревенщиной, который даже дом не может построить без суеверий.
Но в самом начале года Металла и Дракона[24] на ставшей уже притчею во языцех земле старого Ту вдруг появились землекопы и рьяно взялись за дело. Соседи поначалу предположили, будто хозяин сдал часть своего участка под чью-то могилу. Однако могила вроде выходила слишком большой и глубокой, ее, по общему мнению, хватило б на целую семью. Тогда все поняли, что гробы и покойники здесь ни при чем, это – просто яма для извести.
У самого краешка ямы обосновалась старая Ту, жена почтенного Ту Куэна, чтобы сподручнее было присматривать за тем, как отвешивают известь. Она впивалась глазами в коромысло весов и то и дело изобличала во всеуслышанье бесчестные уловки поставщика: он-де заморочил ей голову и ссыпал известь в яму с водой без весу, на глазок… Только небесному оку теперь под силу разглядеть истину. Благо еще, старая Ту догадалась прихватить с собой младшую невестку, – вдвоем уж они приглядят за жуликами…
Тут всем стало ясно: строительство началось! Старуха сняла даже в доме неподалеку две комнатенки, ведь за рабочими – их ожидали со дня на день – нужен глаз да глаз.
Видя, с каким рвением она взялась за дело, соседи прониклись к ней великим почтением. Да и как было не уважать такую женщину: за всю свою жизнь лишнего куска не съела, не потратилась на наряды да украшения, очаг разжигала лучиной, а если вдруг заполучала в подарок коробок спичек, разрезала вдоль каждую спичечку, чтобы хватило одной на два раза.
И как она ехала сюда, в Ханой, из Тханьхоа! Пустилась в дорогу сразу после полнолуния первого месяца и чего только не увезла с собой! Взяла даже кувшин с соленьями. Огромный и кривобокий, он занимал слишком много места и стал превосходным поводом для перебранок и споров между соседями по купе. Но кувшин был не одинок, он путешествовал в приятной компании – бутылки с рыбным и соевым соусами и подливкой из баклажанов; корзинки, плетенки, веники стучали, звенели, скрипели и благоухали. Кувшин, величавый и молчаливый, раскачивался, точно подвыпивший купец, и все норовил наступить на ногу кондуктору, который с трудом пробирался меж корзин и плетенок – проверить у старой Ту билет.
О, она все рассчитала, выезжая в Ханой. Постройка дома займет, самое меньшее, месяца полтора; за это бремя уйдет столько-то солений и столько-то рыбного соуса. А ведь в Ханое за все берут втридорога, да еще на каждом шагу норовят тебя надуть и облапошить. Верить тамошним лавочникам старая Ту не собиралась. И потому простерла свою рачительность до небывалых размеров: в поезде вместе с нею ехали три петуха и пара уток. А утки, доложу я вам, были знаменитые – купленные у мыонгов из Тхатьтханя[25]. Они возлежали в клетке и, одержимые, вероятно, тоской по родным болотам, скорбно покрякивали. Но когда поезд тронулся, горе их усилилось стократно, и они кричали по мере ускорения хода все громче и громче, заглушая паровозные гудки и стук колес. И если раньше пикантный дух солений и соусов заставил соседей старой Ту покрепче зажать ноздри, теперь им хотелось еще и заткнуть уши, да вот беда – рук не хватало. И они пуще прежнего набросились на бедную Ту: что, мол, она сдурела – тащить столько барахла.
Ах, уважаемые попутчики старой Ту, будьте великодушны! Не поносите зря бедную женщину. Ведь она впервые за долгие годы едет сегодня на Север. Легко ли ей было собраться в такую поездку? Скольких это стоило сил, скольких тревог и волнений? Сами подумайте, шутка ли – выстроить дом на голом пустыре! И не просто какую-нибудь развалюху, а жилье для старшего сына, для ее первенца!.. Будьте же великодушны, не корите ее! Велика ли беда – ну заняла лишнее место в купе. Да откуда вам знать, зачем везет она этих пернатых, гадящих на пол у самых ваших ног? Не знаете?.. Вот вам загадка. Уймитесь-ка лучше и обмозгуйте ее как следует.
О, старая Ту все рассчитала – до мелочей. Петухи, как водится, будут принесены в жертву – в каждое новолуние и полнолуние. А благородные утки украсят собою пиршество, которое она намеревалась устроить в день окончания строительства дома: одна утка – плотникам, другая – каменщикам. Хотя я, право же, не сумею вам объяснить, как она собиралась насытить двумя малыми птицами столько здоровенных да еще – что за праздник без вина! – подвыпивших мужиков… Ну, да не мое это дело, пусть каждый думает, что хочет. Не в обжорстве ведь счастье…
Все утро старая Ту искала сына. Да, Ханой и впрямь большой город. Рикши и автомобили по улицам так и снуют. Походила она по городу, притомилась, передохнула и снова пустилась на поиски. Легче, наверно, найти шпиона, перешедшего границу, чем отыскать в Ханое нужного человека. Не знаю уж как, но небеса привели наконец старую Ту к ее сыну.
Сперва она – долг платежом красен – возблагодарила духов за то, что сподобили разыскать первенца, потом обратилась к Нгуену.
– Послушай-ка, сынок, – начала она спокойно и обстоятельно, – не для себя, для тебя стараюсь. Ты уж помоги мне построить дом возле Нового моста. Отцу, видишь, пришлось остаться в Тханьхоа, а мне, старой, одной не управиться. Ох, непростое это дело, сынок… Кирпич теперь идет по семь с полтиной за тысячу; да поди еще, достань его. За черепицу хотят по четыре донга с тысячи. Что ни возьми, все подорожало. Хорошо еще, староста Ба с женой обещали помочь. Я ведь здесь ни базаров не знаю, ни купцов, того и гляди – просчитаюсь.
– Матушка, а как же с рабочими?
– Наняли мы их у нас, в Тханьхоа. Через денек-другой будут здесь. Отец велел передать: в день их приезда он пришлет тебе по проволоке весть. Ты уж их встреть, сынок, и проводи к Новому мосту. Только не вздумай везти их туда на рикшах. Это ведь сколько колясок понадобится?! А деньги, они счет любят.
– Ну а вещи их, инструмент куда прикажете деть?
– Погоди, погоди, я еще не кончила. Наймешь повозку с быками. Сходишь к дядюшке Хану, у него в доме есть парень по имени Кхин, он подъедет с повозкой к вокзалу. Да, вот еще что, начиная с завтрашнего дня тебе придется каждое утро заглядывать к дядюшке Хану, справляться, нет ли вестей от отца. Они ведь по проволоке бегут быстрее ветра. Выкрои уж, будь добр, время на это. Ничего, не увидишься разок-другой с приятелями; у нас с тобой дела поважнее. – Она откашлялась и продолжала: – Ну, мне пора. Скоро должны привезти известь, там без хозяйского глаза не обойтись. Может, заедешь вечером, пообедаешь со мной? Я уж вчера, не зная, как отблагодарить старосту Ба за его доброту и заботу, угостила их на славу – полпетуха зажарила. У меня и имбирь с собой есть и зелень. В следующее полнолуние, как принесу жертву духам, надо бы старосте еще полпетуха подарить. Ты не забудь, напомни мне, ладно?
– Хорошо. Я заеду к вам в шесть. Позже мне нельзя: трамвай ходит только до восьми, а я еще должен заглянуть в типографию.
– А что, книжки и по ночам печатают? Ты смотри, поосторожней, там ведь машин всяких видимо-невидимо. Я тут, когда искала тебя, зашла в одну печатню в Красильном ряду, так у меня голова пошла кругом – колеса вертятся, доски мелькают какие-то, шум, суета. Закроешь глаза – свист да грохот, прямо буря с дождем. Придумают же люди такое! Нет чтоб писать по-спокойному, от руки…
Нгуен прохаживался по перрону в ожидании одиннадцатичасового поезда из Тханьхоа. Он встречал плотников и каменщиков. Судя по отцовскому письму, опередившему сегодняшнюю телеграмму, мастера были давними знакомыми: они ставили еще старый отцовский дом. Плотники все, как один, из деревни Хаву, а каменщики – из деревушки Ботхынг. Нгуен помнил старшину каменщиков по имени Фанг, весельчака и мастера на всякие выдумки. Когда Нгуен был еще мальчишкой, Фанг со своей артелью настилал над их домом кровлю. Сколько тогда он порассказал небылиц про духов и нечистую силу. Нгуен в награду за его россказни как-то стащил для него у отца початую пачку дорогого китайского чаю. А ведь прошло чуть не двадцать лет! Нгуену запомнился диковинный способ, которым Фанг перебрасывал кирпичи и черепицу – сложит три-четыре штуки и подкидывает прямо в руки рабочему, стоящему на стене. И не было случая, чтоб упал хоть один кирпич…
Поезд из Тханьхоа подходил к перрону. Нгуен глядел на вагон номер один. Отец в письме наказал искать мастеров в самом первом вагоне: пусть там летит в лицо пыль и сажа, зато, считал он, уж если что случится, последние вагоны угодят под откос, а первому – все нипочем.
Из окон головного вагона выставились чумазые лица и заголосили:
– А-а, вот он, Старшой!
– Старшой-то здесь!..
Артельщики вывалились на перрон, озираясь вокруг и переговариваясь во весь голос. Пассажиры, увидев необычный этот народ, невольно проверяли свой багаж. Один из плотников, тащивший продольную пилу, повернулся неловко и угодил ею прямо в голову франту, стоявшему с букетом посреди перрона, отшатнулся в испуге и снова задел кого-то.
Наконец они выбрались на привокзальную площадь, разобрались с вещами и двинулись к улице Звездочетов – по ней лежал путь к Новому мосту. Нгуен не спеша ехал впереди на велосипеде, время от времени описывая вокруг процессии замысловатые круги. Велосипедное седло при этом жалобно скрипело. Мастера поспешали за ним скорым шагом. Замыкала шествие запряженная быками повозка, груженная корзинами, плетеными коробами и инструментом.
– Далеко еще, а, Старшой?
– Вы уж позвольте нам постоять немного, посмотреть на трамвай.
– Здо́рово, братцы, ничего не скажешь!
– Старшой, а Старшой! Как поставим дом, можно будет нам прокатиться на трамвае – для полного счастья?
– Вам что, жизнь надоела? Осторожно! Раз уж вылезли на мостовую, держитесь правой стороны! А насчет трамвая – заметано: катайтесь всем миром хоть целый день.
Нгуен, восседавший на облезлом гремучем велосипеде, прихватив брючины на лодыжках железными прищепками, напоминал средней руки подрядчика, ведущего на стройку рабочую силу.
Со стороны Нгуена появиться здесь, на улице Звездочетов, в столь затрапезном виде да еще во главе целой толпы оборванной «деревенщины» было, конечно, поступком весьма смелым. Обычно вечером или днем, приезжая сюда развлечься, он напяливал на себя все, что было в доме красивого и модного, и выступал с сигарой во рту, небрежно помахивая бамбуковой тросточкой с загнутой рукоятью. На улице Звездочетов полагалось изображать из себя богатого, пресыщенного жизнью сноба.
Благо еще в эту раннюю пору маленькие театры и кафе были закрыты, а красотки, услаждавшие зрение и слух просвещенной публики, спали. Но кое-где на балконах стояли уже, опершись на перила, местные дивы в нарядах из белой вискозы и расчесывали влажные после мытья волосы. Они тотчас признали в загадочном велосипедисте завсегдатая веселых ночных заведений и, смеясь, окликали его, крича на всю улицу:
– Эй, Нгуен! Нгуен!
– Куда это вы собрались в таком виде?
Нгуен молча крутил педали. Артельщики поспешали за ним, указывая по сторонам пальцами, громко смеясь и переговариваясь.
На другой день Нгуен снова отправился в вояж. За вокзалом, на багажной станции, он получил пришедший из Тханьхоа лес. Вместе с перевозкой и прочими накладными расходами лес – отборное железное дерево – обошелся всего лишь по десяти донгов за кубометр: по здешним ценам – просто даром. Да, старая Ту верно все рассчитала; не зря она так полагалась на свой опыт в домостроении.
Полтора десятка запряженных быками телег медленно и торжественно везли Нгуенов лес. На этот раз они объехали улицу Звездочетов стороной… Нет, не потому, что Нгуен побоялся уронить себя в глазах тамошних прелестниц, просто к Новому мосту удобнее было ехать по Мучному ряду.
Сам Нгуен, как и вчера, катил впереди на велосипеде, указывая дорогу. Возле переезда четыре прогуливавшихся щеголя, завидя Нгуена, бросились прямо к нему. Пришлось покинуть седло. Приятели – квартетом – стали его попрекать: отчего это, мол, он совсем позабыл красотку Тхюи? Чем такая милашка могла провиниться? Она все спрашивает про Нгуена, убивается. Сами они бывают у нее чуть не каждый день, но без Нгуена вечеринки им не в радость. Вот и сегодня будет суарэ[26], хорошо бы отправиться туда всем вместе…
Но Нгуен ответил холодно и кратко:
– Спасибо, не могу.
Потом вскочил на свой велосипед и пустился догонять ушедших вперед быков.
Дружки проводили его изумленными взглядами и тут же стали поносить Нгуена…
– Слушай, сынок, ты обязательно хочешь, чтоб я строила дом вот по этой картинке?
– Матушка, я ведь вам объяснил: участок у нас не квадратный, ну, словом, невыгодной формы. И другой дом здесь не будет иметь никакого вида. Мне этот эскиз вычертил один мой старый приятель бесплатно. Понимаете, задаром! А за такую работу обычно берут не меньше пятидесяти донгов.
– Не знаю, сынок, я вот, слава богу, построила дом безо всяких картинок. И потом, новомодные эти дома очень уж дороги. Одного дерева сколько пойдет да стекла! Мне вон плотник все сосчитал: с твоими дверями да окнами нам леса не хватит. И что за фасон такой – ставить дом тылом к дороге?
– Да нет же, матушка, это очень разумно! Сами подумайте, отец наш вышел на пенсию, приедете оба ко мне погостить: для вас главное – тишина и покой. А поверни мы дом фасадом к дороге, пыль будет, шум – хоть уши затыкай. Если же фасад будет выходить на юг, то летом в жару у нас будет прохладно, а зимой – теплее. Мой приятель как раз все это и учитывал. Иначе зачем же нужны архитекторы?
– Да у нас отродясь и не слыхивали про архитекторов, а дома все-таки строили. Ты уж послушай меня, сынок. Зачем нам лишние расходы? Давай повернем дом лицом к дороге. И жене твоей будет сподручнее приторговывать всякой всячиной. Я научу ее варить леденцы, а может, галантерейную лавку откроем. Если ж дом поставить по-твоему, никто к нам и не заглянет, будем с утра до ночи любоваться друг на дружку. Чего хорошего?.. Ты, может, думаешь, у отца пенсия большая? Да ему и на лекарства-то денег не хватит! Вот я и должна изворачиваться, торговать, – все, глядишь, прибыль. А тут – невестки да внуки. Весь дом на мне. Кручусь с утра до ночи. Ты уж меня, сынок, не огорчай. Хватит, с отцом твоим намаялась…
Она заплакала – сперва потихоньку, потом в голос.
– Ты сам прикинь, – причитала она сквозь слезы, – много ли ты, как уехал в Ханой, помог нам? Говоришь каждый раз: я, мол, работаю в газете. Мне, старухе, и невдомек, какая она – газета? Знаю только, как ты приедешь домой – мне раскошеливаться. Да и детишкам твоим – кому пеленки, кому рубашонки, все я. Мочи уж нету моей, сынок! Сколько лет мне, сам знаешь, а все бьюсь да голову ломаю… Когда же и я, бедная, сподоблюсь пойти с людьми помолиться по пагодам да храмам? Молчишь, сынок… А помнишь, как ты загорелся – открою, мол, книжный магазин – и все тут? Прошло два года. Магазин прогорел, а с нас содрали долгу ровно две тысячи! О, милосердное небо…
Утирая слезы, она отчитывала его и бранила. Нгуен в сердцах укатил в город. Вот так всегда – черт знает что! Приедешь к матери, непременно повздоришь с нею, а вернешься восвояси – и вроде совестно.
Но сегодня он разобиделся сильнее обычного. Горечь и тоска завели его в дом к какой-то незнакомой женщине. И к утру скудные «финансы» его сократились еще на пять донгов. Пять донгов – цена недолгого смеха, звучавшего в ночи под пологом. За бутылку водки – четыре с полтиной – Нгуен заплатил особо…
Получив телеграмму с вызовом, старый Ту немедля собрался в дорогу и в тот же день был уже у Нового моста. Они с женою долго судили и рядили, потом мать сказала Нгуену:
– Ладно, сынок, будь по-твоему, пусть строят дом, как ты хочешь. Но придется тогда одолжить еще денег: ни много, ни мало – пять сотен. И долг этот будет на тебе. Скажи, сколько ты сможешь выплачивать в месяц, и я договорюсь с кем-нибудь о ссуде. Только сперва все хорошенько продумай и взвесь. Долги, сынок, не забава!..
Она помолчала, потом заговорила снова:
– И вот еще какое дело, сынок. Что бы там ни намалевали на твоей картинке, изволь-ка в своем дому отвести место для алтаря предков. Ты ведь наш первенец и обязан думать о семейном долге, а я гляжу – ты ни праздников, ни поминок не отмечаешь. Должен же быть в семье порядок! Отец-то тебе и слова не скажет… Ну, хорошо, хорошо, вижу, тебе невтерпеж, ступай. Вон и трамвай подошел.
Итак, долгожданный день наступил. Дом был готов. Рабочие выпили как положено и получили сполна плату. Нгуен погулял с ними по городу, сводил их в китайскую ресторацию и прокатил на трамвае, а вечером они отправились в театр. Артельщики были, как говорится, на высоте блаженства. Да и Нгуен был тоже счастлив: наконец-то закончились эти проклятые полтора месяца! Ведь он с самого первого дня не знал ни минуты покоя, боясь, как бы мать не выдумала чего-нибудь несуразного или рабочие не «взбунтовались»…
На другой день утренним поездом уехали мастера, а вечером выехала домой и мать вместе со старым слугой их семьи.
Провожая ее, Нгуен вдруг почувствовал непонятную тоску. Дом его построен. Мать уезжает. А он остается один – как зритель в пустом театральном зале перед опущенным занавесом.
О небо! Теперь вся жизнь – хочешь не хочешь – пойдет по-новому. Приедет жена с детьми, в доме появятся горшки и кувшины с соленьями и маринадами, бутылки с рыбным соусом, плетенки, бочонки, корзины со всякими припасами. И он заживет точь-в-точь как тысячи людей вокруг. Придется ему отвыкнуть от прежних своих привычек и вкусов – отказаться от самого себя! А может быть, наоборот: все обретет свой порядок и лад. Он будет вовремя есть и спать, спать в своем собственном доме, а не где попало, как прежде. И сколько бы он ни ворочался, как бы ни храпел по ночам, никого это не потревожит. Отныне будет кому утешить его и успокоить.
Прошло полгода. Нгуен все не объявлялся. И Хоанг с женой, соскучившись по другу да и тревожась о нем, сели однажды на трамвай и поехали к Новому мосту.
Завидя красивый, недавно построенный дом, они поднялись на крыльцо и постучались.
– Вам кого? – спросил отворивший дверь пожилой мужчина.
– Мы, уважаемый, ищем дом господина Нгуена.
– Это и есть его дом. Только сам он здесь не живет. Я знаю лишь понаслышке и о нем, и об отце его, старом Ту из Тханьхоа. Я арендую дом и каждый месяц посылаю квартирную плату матушке господина Нгуена в Тханьхоа. Да вы заходите, выпейте чаю.
Хоанг с Лыу вошли в дом, и мужчина, готовя поднос для чаепития, стал рассказывать:
– Я, право, никак в толк не возьму, что за человек господин Нгуен? Построил дом, а сам носа сюда не кажет. Он, правда, оставил за собой одну комнату; набил ее до потолка старыми книгами, газетами и запер на ключ. Внук мой все углядел через замочную скважину. Жаль, пропадает чудесная комната.
ДРУЗЬЯ ПОНЕВОЛЕ
Среди людей, выезжавших в тот день из Ханоя на Юг скорым поездом, обращали на себя внимание двое пассажиров; давно знакомые, они не заметили друг друга и сели в разные вагоны. Считая от почтового вагона, Мой ехал в шестом, а Нгуен – в седьмом.
Оба взяли билеты от Ханоя до Тханьхоа.
В Тханьхоа у Моя жила семья и все его родичи.
Семья Нгуена и родня его тоже были в этом городе.
Оба они имели юн конспирасьон[27] проведать своих близких. И ликовали в душе, потому что благородное их намерение совпало с вояжем в элегантном экспрессе. Пусть путешествие будет недолгим и, высадив их на небольшой провинциальной станции, сверкающий экспресс гордо помчится дальше на Юг, не ехать же им в поезде, который останавливается у каждого полустанка. Нет, возвращаться на родину надо с шиком и блеском! А обшарпанные вагоны обычного поезда тащатся по-черепашьи, как жизнь неудачника.
