Текст книги "Тени и отзвуки времени"
Автор книги: Нгуен Туан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)
Нгуен Туан прозаик-документалист обращается не только, а порой и не столько, к интеллекту и здравому смыслу читателя, но к его чувствам и воображению. И, наверно, в этом секрет того, почему многие из самых его «злободневных» произведений читаются с интересом долгое время спустя после того, как формальная их актуальность теряет свою остроту. Его очерковые книги – художественное свидетельство двадцати семи лет вьетнамской истории: от первых боев с колонизаторами в конце сорок шестого и до победной весны семьдесят третьего, когда была защищена новообретенная свобода, и недолгого мира в промежутках между ними, когда были утверждены основы нового, социалистического строя. И оттого в публицистике Нгуен Туана ясно ощущается радость еще одной, третьей великой победы Вьетнама – над несправедливостью и косностью старой жизни, над противящейся творческим замыслам человека могущественной природой – победы, одержанной уже не силой оружия, а мощью труда и разума раскрепощенного народа.
Именно в его публицистике зазвучала в полный голос давняя его ненависть к мещанству, к миру наживы и алчности, к культу сытых желудков. Именно в публицистике нашел наиболее полное воплощение интерес Нгуен Туана к истории своего народа, к тому, что принято называть национальным характером, и присущее ему чувство интернационализма. Немалая часть зарубежных его очерков посвящена Советской стране и ее людям, ее славному прошлому и героическим трудовым свершениям.
* * *
«Жизнь свою, – сказал Нгуен Туан, – измеряю написанными страницами. Хороши они или плохи – судить другим. Я лишь стараюсь сберечь и приумножить все, что достойно любви моих соотечественников». Сегодня проза Нгуен Туана стала и нашим достоянием, и хочется, чтобы знакомство с нею принесло радость советскому читателю.
Мариан Ткачев
СУДЬБА НГУЕНА
Повесть
ДОМ НГУЕНА
– Эй, Нгуен!.. Нгуен!
Коляска рикши остановилась. С нее сошел человек с кожаным портфелем под мышкой. Лицо его выражало недовольство и удивление.
– Давненько я, брат, тебя не видел, – сказал окликнувший его мужчина. – Ты к нам и носа не кажешь. А тут еще слух прошел, будто ты строишь дом. Чего только люди не наплетут! Ты ведь не собираешься стать домовладельцем?
Нгуен перехватил поудобнее туго набитый портфель и ничего не ответил. Угрюмый и сердитый, он казался воплощением меланхолии, сумрачной, как холодная – не по широте – прошлогодняя зима. И стоял неподвижно, как монумент, посреди тротуара, рядом с приятелем.
Известно, молчание – золото. Но иногда оно оборачивается злом. Молчанье Нгуена как бы подтверждало, что он действительно строит дом, и это вовсе не пустые слухи. А весь его хмурый вид, даже башмаки, словно приросшие к кирпичам тротуара, свидетельствовали: решение это обжалованью не подлежит. Да и в чем, собственно, его вина? И кто посмеет оспаривать его решение?
Каждый имеет право жить по-своему…
Хоанг и Нгуен, поняв, что стоять и дальше на пути у прохожих было бы неприлично, вошли в маленькое кафе. Уместно ли людям тонким и интеллигентным расспрашивать друг друга о жизненных перипетиях прямо посреди шумного городского перекрестка? Ведь разговор этот долгий и явно требует интимной обстановки.
Нгуен вошел в кафе следом за Хоангом с видом мрачным и обреченным – так узник следует за конвойным на плаху.
В заведении не было ни души, и с появлением двух клиентов там стало вроде бы еще тише. Наконец Хоанг, чтоб отпустить застывшего у столика официанта, спросил Нгуена:
– Что будешь есть?
– Я сыт.
– Может, выпьешь чего-нибудь?
– Я уже пил сегодня. Заказывай что хочешь, на меня не обращай внимания.
Официант, не выдержав затянувшегося ожидания, принес бессловесным клиентам так называемый минимальный заказ – чайник китайского чая и разлил его в две фарфоровые чашки. Пар над чашками таял, чай остывал, а Нгуен с Хоангом так и не раскрыли рта.
О, унылое и безрадостное чаепитие! Неудачный повод к несостоявшейся беседе…
Нгуен давно не видался с Хоангом, ближайшим своим другом; он вообще последнее время избегал старых друзей. И теперь, сидя напротив Хоанга, он чувствовал себя точь-в-точь как жених, обручившийся со своей невестой и назначивший день свадьбы, но вынужденный тайком видеться с прежней возлюбленной.
Нгуен собрался разомкнуть свои уста.
Хоанг тоже хотел заговорить.
Но с чего начать разговор? Какое найти слово, способное расколоть лед их молчания?
Водруженный на самую середину стола раздутый кожаный портфель пробудил у Хоанга жгучее любопытство. И он, не дождавшись от Нгуена ни слова, придвинул к себе портфель и открыл его. У них ведь никогда не было друг от друга секретов; каждый из них всегда, в любое время дня и ночи, мог заглянуть к приятелю в дом, в карман, в бумажник, в чемодан, наконец – в душу. Ни малейших недомолвок, никаких тайн!..
Нгуен молча смотрел, как Хоанг открывает замок, шарит во всех отделениях портфеля. Хоанг привык к тому, что портфель друга бывал набит новыми, еще не разрезанными книгами с обольстительными названиями. Он отнимал их у Нгуена, по праву «первого прочтения», обязуясь лишь аккуратно разрезать страницы.
Но сегодня Хоанг извлек из портфеля совсем другие вещи. Какие, спросите вы? Извольте: а) медный складной метр; б) большой плотный конверт, в котором лежали план участка и дома, купчая на землю со штампом местной управы, прошение о регистрации и куча других бумаг с печатями, цифрами, затейливыми росчерками; в) свертки с гвоздями длиною в палец, с обойными гвоздиками, с шурупами; г) толстенные разметочные карандаши и, наконец, д) два завернутых в газету совершенно неподъемных изразца черепицы, цветом своим напоминавшие подпорченную колбасу.
Нгуен, ничуть не смущаясь, наблюдал за тем, как изумленный Хоанг перебирал перечисленные предметы, но явно не собирался ничего ему объяснять, Хоанг и сам теперь мог все понять.
Кожаный портфель высился между ними, совсем как печально знаменитая «линия Мажино». Значит, единству их душ конец?! Хоанг вдруг почувствовал, что с него довольно: «Так и есть!.. Его друг заделался домовладельцем. О небо!..»
А ведь раньше отсутствие крова над головой никого из них не смущало. Домовладелец! Хоанг задумался.
Понурясь, он встал и, расплачиваясь за чай, спросил Нгуена:
– Когда же мы снова увидимся? Где я могу тебя найти?
Слово «когда же» он невольно выделил голосом и поглядел на Нгуена. «Когда же» означало «никогда».
– Пожалуй, я лучше сам тебя отыщу, – ответил Нгуен после долгого раздумья.
Выйдя из кафе, Нгуен опустил глаза, словно изучая кирпичную кладку тротуара.
Вернувшись в полдень домой, Хоанг поднялся наверх, окликнул Лыу и позвал ее в комнату. Лыу, милая и покладистая жена его, хлопотала на кухне. Уловив в голосе мужа необычные нотки, она тотчас побросала на доску зелень, соевые лепешки и поспешила к лестнице, забыв, что в руке у нее остались поварские палочки.
– Я, дорогая, только что встретил Нгуена.
– Да ну? Давненько он не обедал у нас. Небось разъезжал по чужим краям; веселых историй, конечно, привез тьму. Надо было привести его к нам… – Она поглядела на мужа. – Что у вас вышло с Нгуеном? В чем дело, милый?
– Да нет, ничего.
Лыу обтерла руки о полу платья и присела рядом с мужем на краешек кровати.
– Ты что-то скрываешь от меня? – В голосе ее зазвучала тревога. – Меня ведь не обманешь. Я вижу, что ты чем-то расстроен. В чем дело? Скажи, дорогой.
– Да ты у меня просто ясновидица! Погоди, я все расскажу. Хочу полежать, дух перевести. Ступай, милая, ты ведь не хочешь, чтобы сегодня обед был хуже обычного. Погибнет твоя репутация непревзойденной стряпухи…
Хоанг и Лыу молча сидели у подноса с едой. Ах, как мечтали они, чтобы трапезы эти оживил звонкий лепет ребенка! Много ли радости от солений и маринадов, от печеных, вареных, жареных блюд, от сластей с напитками…
Лыу видела, муж ест без всякого удовольствия. Нет, нет, явно что-то случилось.
Она помалкивала, не решаясь своими обычными простодушными шутками развлечь мужа. Девушкой Лыу была веселой певуньей, ее даже прозвали жаворонком. И, соединив с Хоангом свою судьбу, она сохранила легкий и беспечный нрав. Не изменили ее ни житейские заботы, ни необходимость как-то подладиться к делам и занятиям мужа. Жизнь их со стороны похожа была на нескончаемый медовый месяц, и старикам, их родичам, это казалось странным и чреватым бедою.
– Нет, каково, – ворчали они, – живут, как любовники, не как супруги.
Но Лыу с Хоангом лишь переглядывались тайком.
– Бог с ними, – говорили они между собой, – в их возрасте все кажется странным. Они привыкли к старым обычаям, и семьи у них были другие. А мы любим друг друга, нам хорошо и весело. Ладно уж, постараемся зря не сердить стариков, будем вести себя при них поскромнее.
Но после, наедине с мужем, Лыу посмеивалась, глядя, как он, усталый и мрачный, ждал освежающего сна.
Они и впрямь похожи были на любовников: дулись друг на дружку, ссорились, мучились, смеялись и пели без всякой причины; а в трудные дни, когда наступала полоса безденежья, старались не падать духом и развлекали друг друга анекдотами и всякими небылицами. И даже изыскивая самые разные, порой фантастические способы «оздоровления» своих финансов, – в этих случаях Лыу всегда держала в руках карандаш и блокнот с записью расходов, – ломая голову над тем, как рассчитаться с кредиторами, уплатить за квартиру и при этом еще завтра купить на рынке хоть какой-нибудь еды, они не обходились без шуток и в заключение выпивали – пускай одну на двоих – чашечку кофе.
У них и нервы-то были какие-то особенные: напьются крепкого кофе и спят себе как убитые, будто это не кофе, а жиденький чай. Им казалось, что в пору безденежья и неудач они любили друг друга еще крепче. Ну а против огорчений и невзгод у них было самое действенное лекарство – сон, ведь во сне нам все кажется лучше. И вообще они верили в свою звезду, верили в будущее, когда рассеются навсегда мрачные тучи.
В тяжелое время им всегда приходил на помощь Нгуен. Оговоримся сразу: у Нгуена почти никогда не водились деньги. Сам он отнюдь не был сребролюбцем. Более того, он разработал целую философскую систему, обосновывавшую презрение к деньгам. Правда, он часто испытывал в них нужду, но от этого его презрение лишь возрастало. О да, он соглашался брать в руки «сию жалкую грязь», но лишь для того, чтобы вручать ее другим в обмен на необходимые блага. Только для этого!
И этот философ, – как многие философы, не сумевший окончательно примирить теорию с практикой, – был зачастую материальной опорой семейства Хоанг. Не будь его, супружескому союзу Хоанга и Лыу грозила бы… Нет-нет, любовь их была нежна, бескорыстна, несокрушима! Но… Кто знает… Ведь и самая пышная зеленая ветвь с приближением зимы теряет листву и больше, увы, не дает крова птичьим семействам.
Супруги Хоанг могли бы служить классическим примером нерасчетливости. Подумайте сами: любовь и расчет!.. Да восседай они на вершине горы из драгоценностей и банкнот, боюсь, что вскоре мы увидали бы их стоящими на равнине, скажу больше – на голой равнине.
– Много ли человеку нужно? – говорила Лыу. – Когда у нас водятся денежки, кто только не гуляет на наш счет. Почему бы и нам в трудную минуту не прибегнуть к чьей-нибудь щедрости?
Она всегда умудрялась рассмешить и мужа и Нгуена. Возьмет, например, и представит в лицах, как ругаются две старые шлюхи: согнется, кряхтит, руками размахивает, а языком так и мелет, так и мелет. Хоанг с Нгуеном хохочут, кричат: «Бис!.. Бис!..»
Соседи, рано ложившиеся спать, просыпались и ворчали: «Ишь, черти! И чего, спрашивается, ржут?»
Когда же они, без гроша в кармане – вот так, как сегодня, – сидели дома, Нгуен подтрунивал над Лыу:
– Помню, милостивая государыня, вы изволили очень тонко описать денежные затруднения. «Почему бы, – сказали вы, – и нам в трудную минуту не прибегнуть к чьей-нибудь щедрости?» Золотые слова! Благоволите, мадам, глянуть на наши богатства. Вы ничего не видите? Натурально, там ничего и нет. Итак, самое время «прибегнуть», не правда ли?.. Ах, вы не знаете, как воспользоваться чужими щедротами? И где найти добрых богачей – тоже не знаете? Вот они – горькие плоды демагогии! А что это, позвольте узнать, за бумаги? Так-так, счета. Всего-навсего счета за электричество. И дата, я вижу, поставлена… Какое у нас, мадам, завтра число? Роковое совпадение – именно завтра последний день уплаты. Впрочем, такие совпадения не редкость, я мог бы вам и не то еще рассказать. Пардон, мадам, вы так и не припомнили, где можно поживиться хоть малою суммой?.. Жаль! Счета – счетами, а я еще думал стрельнуть у вас денег: хочу, знаете, проветриться, съездить в Лангшон[3]. Сижу тут, в Ханое, безвыездно, прямо плесенью оброс…
Нынче вечером супруги Хоанг удалились под полог с самым серьезным видом. Веселый жаворонок – Лыу – был удручен донельзя счетом за электричество.
А Нгуен – он устроился наверху, в так называемой мансарде, – долго еще затягивался из кальяна злым лаосским табаком, с тайной завистью созерцая яркий огонь и суету на кухне ближайшего уличного кафе. Он вдыхал аромат кофе и читал про себя язвительные вирши, бичевавшие чревоугодников.
На следующий вечер электрическая компания сказала: «Да будет тьма!..» Правда, воля компании распространилась пока не на всю вселенную, а только на квартиру Хоанга. Ужинали друзья в темноте. Мужчины – на то они и мужчины – сохраняли невозмутимость. Но Лыу была явно взволнована.
Нгуен, приканчивая бутылку водки, спросил язвительным голосом:
– А правда ли, сударыня, будто досточтимая мадам Тхам Тхык не пожелала одолжить вам бархатное платье?
– Какое еще бархатное платье? – с наигранным удивлением переспросила Лыу. Ей явно было не до шуток.
– Ах, как рискованно лицемерие за столом! Долго ли поперхнуться или, не приведи небо… Сударыня, запрещаю вам отпираться. Если уж отпираться, то подумав, хитро, не сгоряча. Терпеть не могу лжи. Хотя уметь лгать неплохо. – Он опрокинул рюмку и продолжал: – Да вы доедайте, доедайте. Успеете еще поспорить. Куда нам торопиться?
– Вы что, совсем упились?
– Фи, что значит «упились»? Не люблю вульгаризмов. Вы лучше ешьте и слушайте. Я сам расскажу вам, как было дело… Утром, между девятью и десятью часами вы явились к мадам Тхык. Ну, приветствия, вопросы о здоровье, самочувствии и все такое прочее. Потом вы сладчайшим голоском сказали мадам: «Ах, сестрица, я сижу без гроша. Хотела у соседей занять, да постеснялась. Вы не одолжите мне на время бархатное платье, – ведь вы еще за него со мною не рассчитались. Помните, когда я его продала вам, вы обещали расплатиться частями? Нет, нет, я не прошу у вас денег, я понимаю… Вы одолжите мне платье на время, я заложу его, а самое большее через неделю выкуплю и верну вам. Просто мне надо сегодня платить за электричество…»
А досточтимая мадам, изображая крайнее огорчение оттого, что не в силах помочь вам, ответила: «Боже, какая жалость! Именно сегодня мы с мужем уезжаем, а ехать без бархатного платья, сами понимаете, никак нельзя. Вы уж, милочка, извините. В другой раз рада буду вам помочь…»
Нет, нет, сударыня, вы меня не перебивайте. Я ведь ясновидец и могу вам с точностью сообщить, чем потом занималась мадам Тхык. Она вкусно пообедала, поспала, а под вечер отправилась с мужем по магазинам – за обновками. Вы уж на нее не гневайтесь и, главное, не требуйте никаких объяснений. Ведь объяснять – значит обманывать; зачем же вводить наших ближних во грех. Да и велика ли у вас беда! Ну, не горит электричество, – зажжем свечку. От этого никто еще не умирал. Вспомните, как в древние времена один мудрец читал книги при светляке, посаженном в яичную скорлупу. Полно, не плачьте, что за ребячество. Лучше бы похвалили мой правдивый рассказ.
Лыу успокоилась и даже было улыбнулась. Но, глянув на мужа, снова вдруг рассердилась. Зачем он рассказал приятелю историю с бархатным платьем? Сколько раз просила его ничего не передавать Нгуену: изведет ведь насмешками. Ах, мужчины все одинаковы.
Боясь, как бы друг не зашел в своих шутках слишком далеко, Хоанг прервал его:
– Ладно, дружище, допивай лучше свою водку. И поешь хоть немного. Правда, на кухне темно, и ужин не очень-то удался. Ну, да чем богаты…
– А что, совсем есть нельзя? Боитесь, зубы сломаю? Приму-ка еще рюмочку для здоровья. Так!.. Ну-ка, счастливые супруги, угадайте, что в этом конверте? – Он протянул Хоангу плотный коричневый конверт: – Понюхай, чем пахнет?
– Уж не разбогател ли наш ясновидец? – засмеялась Лыу. – Сдается мне, конверт набит сотенными купюрами. Вы бы, господин миллионер, переложили свои капиталы в бумажник. Держать деньги в конверте как-то неприлично. Сами посудите, приносит официант в ресторане счет, а вы извлекаете из кармана какой-то конверт.
– За какие еще грехи разоряться на бумажник?! Оно, конечно, солидно, да накладно. Был у меня друг, который однажды, в припадке, я полагаю, умственного расстройства, приобрел бумажник за тридцать донгов: роскошная кожа, уголки оправлены в золото. Вернувшись домой, он первым долгом поставил утюг, прогладил как следует десять пятерок и одну двадцатку и «зарядил» бумажник – любо-дорого посмотреть. Каждый раз, когда у него было плохое настроение, он доставал свой бумажник и любовался деньгами, разложенными по разным отделениям. Все ужасно его презирали. Хотите и меня выставить на посмешище? Может, еще прикажете надушить деньги одеколоном?!
– Да, – вмешался Хоанг, – от крупных сумм одно только расстройство: считай их, пересчитывай. У меня свой метод: один донг я кладу в правый жилетный кармашек и два – в левый, пятерку, скажем, в боковой карман пиджака, другую – в задний карман брюк. Прекрасно, чувствуешь себя банкиром и банком одновременно. Входишь в заведение, – алле! – извлекаешь кредитку, будьте любезны… Алле! – достаешь другую… Тратишь деньги, словно слагаешь стихи. Вот это по мне.
Лыу глядела на мужа, надув губы. А он, довольный собой, взял у Нгуена полную рюмку и выпил ее одним духом.
– Как же, помню, «алле»! – ухмыльнулась Лыу. – Ты только больше не засовывай деньги за ленту шляпы или в носки. Представляешь, собрались мы как-то ехать автобусом в Сайгон. Сели в первом ряду, все честь честью. Приходит кондуктор, и мой благоверный, прямо как в цирке, достает деньги из-за ленты шляпы. Я чуть со стыда не сгорела, а ему хоть бы что.
Хоанг начал было пререкаться с женой, покусившейся на его изысканные манеры, но Нгуен прикрикнул на них:
– Ну-ка, перестаньте спорить! Смотрите, я тоже хочу показать фокус. Алле!..
Он открыл конверт, извлек из него пухлую пачку денег и разделил ее на три неравных части:
– Та-ак, это вам, сударыня, вернее, электрической компании. Это – для меня, лично; завтра прокачусь в Лангшон. А это – общественный фонд, и мы сегодня же начнем его тратить: сходим в кино, потом поужинаем на славу. Больно уж долго постились.
– Деньги! – воскликнула Лыу, стараясь казаться спокойной. – Выходит, я тоже ясновидица. Где это ты откопал богатого кредитора? Признавайся! А может, укокошил какого-нибудь миллионера? Хочешь нас сделать соучастниками, гангстер? Ну, говори скорее, и я пойду переоденусь.
– Я, мадам, привлекаю вас к суду за оскорбление. Такая безупречная репутация и беспорочная жизнь, как у меня… Вижу, вижу, вы раскаиваетесь. Беру свой иск назад. Слушайте же, эти деньги честно заработаны мною. Днем я встретил в библиотеке одного приятеля. Он похвастал, что кончил книгу и скоро отдает ее в печать. А потом пал на колени и давай умолять меня – знания мои и опыт известны всем – проследить за набором, выбрать бумагу получше и прочее. Ну, и, зная мое бескорыстие, он преподнес мне эти деньги. Я решил развеяться, съездить на день-два в Лангшон. Время от времени полезно менять обстановку. Вы согласны? Вернусь и со спокойной душой засяду в типографии.
– Если не секрет, чья это книга? – спросил Хоанг.
– Автор ее Вьет Ланг. Думаю, имя это не вызывает у тебя удивления?
– О чем он пишет?
– Книга его об истории и нравах соседней островной державы[4]. Много иллюстраций и фото, клише уже готовы. Он уверен, книжку расхватают мгновенно. Конъюнктура!
Хоанг как-то странно улыбнулся.
– По-моему, такая литература все равно что проституция. Хорошо еще, он просил тебя помочь только с набором и твое имя не будет стоять на обложке. Это было бы недопустимо!
Неразлучная троица собиралась в кино. Нгуен потребовал, чтобы Хоанг поменял галстук на ярко-красный, потом перерыл весь шкаф в поисках бритвы.
– Нет, вы только посмотрите, – прихорашивается!
Хоанг подхватил реплику жены и, оттолкнув Нгуена, загородившего зеркало, сказал:
– Не забывай, ты – почтенный отец, у тебя орава детей обоего пола. Таким папам, как ты, надо ходить во всем черном и отпускать бороду, а не вертеться перед зеркалом.
Лыу была ниже Хоанга примерно на полголовы. Став на цыпочки, она застегнула ему ворот и сказала, обращаясь к видневшемуся в зеркале отражению мужа:
– Когда же мы наконец поедем в Тханьхоа проведать жену Нгуена? Хочу попросить ее отпустить к нам одну из девочек, пожила бы у нас, – в доме сразу веселее станет. Счастливец наш типографский магнат, больно жена у него покладистая. Сам подумай, хорошо, если за год он проведет дома недели три.
Нгуен, – он стоял чуть поодаль, у стола, – вдруг тяжело вздохнул. Тотчас Хоанг взглядом велел жене замолчать и громко скомандовал:
– Все! Пошли…
Этой ночью погода в Ханое повернула на зиму, и ветер своим свистом оповещал людей о предстоящей стуже. Ночной холодок придал троим друзьям бодрости, и они решили идти пешком.
Ветер, пробегая рябью по озеру Меча[5], рвал полы длинных, с разрезами по бокам, платьев на шагавших впереди молодых женщинах.
Нгуен шел и думал о том, в какую прекрасную затейливую мозаику складываются осколки холодного одиночества. Хоангу казалось, что самое главное – самозабвенно любить жизнь. А Лыу, чувствуя, как от студеного ветра и ее потихоньку начинает пробирать дрожь, вспоминала скатанное в валик старенькое стеганое одеяло, лежавшее на кровати слева, у самой стены.
Пешеходы двигались вереницей, и силуэты их казались мазками густой черной туши. Мерно, как плеск волн, шуршали по асфальту подошвы европейских ботинок и матерчатых башмаков. Прохлада заставляла кровь быстрее бежать по жилам. Костюм как-то особенно плотно облегал тело. Ветер холодными ладонями гладил лица. И тротуар покорно стлался под ногами. И Хоанг и Нгуен – оба – заметили, что чувства их обострены до предела и каждое мгновенье отпечатывается навеки в памяти, в сердце, затронутом вдохновением.
«Главное, – думал Нгуен, – это то, что мы и в малом умеем найти отраду. Да и кто знает, с чего начинается счастье?.. Ясность духа?.. Озарение?.. Труд?..» Потом, как это бывало с ним всегда, в мыслях его зазвучала ирония: «Ясность духа, говоришь? Отрада?.. Да проснись мы невзначай в безупречном прекрасном Завтра, уверен, нас тотчас бы пригласили в лучезарный дворец… Нет, зачем же – дворец! Будем демократичны – резиденцию… Пригласили бы и почтительно молвили: «Слушайте нас, двое достойнейших граждан! Правительство Государства располагает неопровержимыми данными о вашем редком, драгоценном таланте: вы радостны и веселы при любых обстоятельствах – в личной и общественной жизни. Какой пример для всеобщего подражания! Заслуги ваши будут повсеместно прославлены. Ибо при нашей новой самой свободной Конституции первая обязанность гражданина – быть веселым. Кто невесел, тот недоволен. А недовольство… Недовольство карается по закону. Довольство же, пусть все это знают, законно вознаграждается…» Тут, по мнению Нгуена, каждому из них должны были протянуть по сафьяновой коробочке и сказать: «Правительство награждает вас почетными медалями за оптимизм и верит – с вашей легкой руки развеселятся и многие другие. Медали эти освобождают вас от уплаты налогов и коммунальных сборов. И если вы не перестанете веселиться, то, едва вы достигнете пятидесятилетнего возраста, Государственный банк обменяет вам ваши медали на пенсионные книжки». Нгуен представил себе, что медали эти будут отчеканены в виде золотого диска, на лицевой стороне которого изображена смеющаяся физиономия, на оборотной – сердце в ореоле лучей…
Выйдя из кинотеатра, Лыу, Хоанг и Нгуен снова пошли пешком. Тонувшие в темноте улицы не таили угрозы. Напротив, ночь была спокойна и ласкова. Она была красива. С деревьев, стоявших вдоль тротуаров, падали листья. Ветер играл опавшей листвой, весело шелестя ею по асфальту. На сердце стало как-то удивительно легко. Лыу не задумывалась, отчего ей так хорошо. Она шагала беззаботно и весело, но вдруг остановилась, увидав под ногами белый, тонкий квадрат. Нагнувшись, она подняла оброненное кем-то письмо. Конверт был цел, марка не погашена.
Хоанг, если ему случалось найти чужое письмо, обычно выбрасывал его в мусорную урну. Почему он так поступал – было неясно, даже Нгуен этого не знал. Но сегодня на него, бог знает почему, нахлынуло великодушие, и он решил один-единственный раз изменить своему правилу.
– Какой адрес? – спросил он у жены. – А-а, Баттамбанг… Камбоджа… Почерк вроде дамский? Ну что ж, сделаем доброе дело человеку, ждущему письма в Баттамбанге. Дай-ка сюда конверт.
Он понюхал конверт. Такова уж была еще одна его странность – обнюхивать все, что попадало ему в руки. Он принюхивался всегда к ароматам еды или чая. Раздувая ноздри, он втягивал в себя запахи земли, трав, горячего угля, – нюхал книги и даже часы! От конверта исходил едва уловимый аромат тонких дорогих духов. Он вгляделся в адрес: его, несомненно, писала женщина. «У Лыу, – подумал он, – точно такой же почерк, округлый и с наклоном». Тонкие буквы явно были выписаны авторучкой с золотым пером.
Концы строчек неведомая рука вывела небрежно, словно адрес этот, а может, и сам адресат опостылели автору письма до крайности. «Что кроется за небрежным ее почерком, – думал Хоанг, – слабость характера, минутное уныние, разочарованность, пресыщенье?..»
Он опустил письмо в почтовый ящик, висевший на стене трамвайной станции возле озера.
Нгуен молча шел рядом с друзьями; казалось, у него отпала охота шутить. Вокруг мерцали и возникали загадочные и прекрасные ночные полутона и тени.
Трамвайные рельсы сверкали, точно заново отполированные. И холодная сталь их, убегавшая вдаль, к Красильному ряду, вторгалась в мистику ночи как напоминанье о нынешней цивилизации, ее механизмах и машинах. Студеный ветер с озера шевельнул волосы на затылке Нгуена, и ему почудилось леденящее прикосновение стального клинка. Передернув плечами, он вспомнил почему-то о воителях древности с их мечами, которым, как людям, давали имена и клички и которыми косили людей, будто сорные травы.
Нгуен ощутил, как в его мозгу, словно наливающийся плод, зреют стихи. В подобные ночи, когда ничто не гнетет душу, не омрачает мыслей, и даже безмолвие не таит в себе грусти, Нгуену казалось, что сама его жизнь есть творенье искусства, не требующее воплощенья и формы. В эти минуты его безотчетно влекло к творчеству, ему хотелось писать стихи – свободные, раскованные. Ему не терпелось излить их на бумагу и сжечь. Сжечь на воле, под открытым небом, как жгут на могилах раззолоченную мишуру[6]. Сжечь, чтобы ветер унес их пепел и чадное дыханье в неведомые дали, туда, где нет ни берегов, ни пределов, ни начала, ни конца.
Он чувствовал, как откуда-то из глубины души поднимается и бурлит непонятная, нежданная радость. Застегнувшись на все пуговицы, он чиркнул спичкой и затянулся сигаретой. Призрачные кольца дыма закружились перед его глазами, точно серебристые паутинки, что плывут над осенними полями.
Согретый подступившим к сердцу теплом, он подумал: «Как, в сущности, здорово, что я родился и вырос не просто на земле Вьет[7], а именно здесь, в этом городе, где жаркое дыхание лета сменяют холодные ветры, и чередованье времен года, подобно перепаду температур, закаляющему металл, делает тверже человеческие характеры…»
– О чем ты так задумался, Нгуен? Может, язык от голода проглотил? Я всегда побаиваюсь молчунов.
Насмешливый голос Лыу оборвал нить его мысли, и он вспомнил, что давно уже, чуть ли не от самых дверей кинотеатра, шествует молча, как в похоронной процессии, засунув руки в карманы. И Хоанг тоже приумолк. «Бедняжка! – подумал Нгуен. – Лыу ведь ждет не дождется, когда мы приступим к обсуждению фильма».
– Мадам, – подхватил он ее реплику, – уверяю вас, те, кто подолгу молчат, вовсе не обязательно вынашивают в душе коварные замыслы. Кому и когда, скажите, повредило молчанье поэта? Скорее – напротив! Но раз это вам не по вкусу, начинаем разговор во весь голос. Первое слово, конечно, – мне! Слушайте, слушайте, слушайте! Мы идем в ресторан. Вам, мадам, в руки бразды правления. Прошу!
Он поклонился, ткнув в бок Хоанга, заставил и его отвесить жене церемонный поклон и продолжал:
– Итак, куда устремим мы свои стопы? К Красильному ряду?.. На улицу Вееров?.. В Кожевенный ряд?.. Прекрасно! Надеюсь, мадам, вы не станете злоупотреблять властью и позволите нам выпить немного вина – только для согрева?.. Эй, маэстро Хоанг, что-то супруга ваша приуныла? Вот оно, бремя власти! – Отступив на шаг, он воскликнул: – Мадам, прошу! Прошу вас вперед! И вас, маэстро…
Лыу оперлась на руку мужа и сказала:
– Ах, в такую ночь, как сегодня, я бы и вовсе не возвращалась домой. Жаль тратить время на сон.
Мужчины зааплодировали.
– Наконец-то, – воскликнул Нгуен, – я слышу мудрую речь!
– Ну да, – рассердилась для виду Лыу, – по-вашему, мы, женщины, все равно что деревянные статуи – ни мыслей своих, ни желаний! Вот возьму сейчас и…
– Что, дорогая мадам? Что – «и»?.. Умоляю, не испепелите нас случайно своим гневом! Подумайте, могут загореться дома – жертвы, убытки…
– Подумай, милая, – подхватил Хоанг, – подумай, что с нами будет?
– Не желаю больше разговаривать с вами. Вечно этот Нгуен все испортит!..
Ночной ресторан возле базара в Кожевенном ряду неожиданно оказался набит битком. Должно быть, в такую ночь многим не сиделось дома.
Супруги Хоанг и Нгуен остановились посреди зала, высматривая местечко для себя. Раскаиваясь уже, что они пришли сюда, друзья собирались уйти, но тут внезапно освободился столик в уютном уголке – ничего лучше и не придумаешь: и сам ты не на виду, и слова твои не становятся легкой добычей чересчур любопытных ушей.
– Ну, что будем есть и пить? – спросил у Нгуена Хоанг.
– Давайте хоть один вечер проведем как богачи, нечего задумываться над ценами. Закажем, чего душа желает! Прошу вас, мадам.
– Значит, снова не поедешь в Лангшон?
– Не поеду завтра, поеду послезавтра или на будущей неделе. Читайте расписание: к северной границе ежедневно идут два поезда. Я что, человек подневольный? Когда захочу, тогда и поеду! Да не забудьте лично для меня заказать бутылку красного вина! Надо хорошенько прополоскать рот после таких разговоров.
