Текст книги "Дитя охоты"

Автор книги: Нэнси Холдер

Соавторы: Кристи Голден
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

ПРОЛОГ

В свои неполные восемнадцать Баффи Саммерс была отлично знакома со смертью. В каком-то смысле смерть была ее жизнью.

Ветер подул справа, и ночной бриз донес соленый запах океана. Это должно было быть приятно, но Баффи не обратила внимания. Листья шелестели над головой, и где-то на севере, на типовых чистеньких пригородных улицах, прилегавших к Визерли-парку, женщина кричала на свою собаку, чтобы та перестала лаять.

Баффи заинтересовалась, почему лает пес.

В любом другом городе это наверняка было бы что-то не более опасное, чем соседский ребенок на велосипеде. В Саннидейле заставить собаку подать голос мог ужас, выползший из тьмы на свет уличных фонарей.

И Баффи обязана была его уничтожить. Таково ее призвание. Она – Избранная. Она – Истребитель.

Город Саннидейл в штате Калифорния как магнитом притягивал те неисчислимые ужасы мира, которые рациональный человеческий разум просто отрицал. А они еще как существовали.

Мертвые. Нежить. Затаясь на кладбищах в ожидании хищных воскресений, в парках и на игровых площадках, Истребительница выискивала вампиров, демонов, вервольфов. Однажды она и сама умерла. На миг – до своей реанимации.

Воскресения...

Как считала сама Баффи Саммерс, она была знакома со смертью слишком близко. Но в чем-то смерть была ее жизнью.

Баффи затаилась в темноте между деревьями у западной ограды Визерли-парка и слушала. Не лай собак, не бормотанье радио в машинах, не шум ветра в деревьях. Она слушала звуки, выдающие присутствие мертвеца.

Вампира.

Кто-то или что-то подстерегало людей в парке. Если Саннидейл был Адовой Пастью, то парк – ее охотничьими угодьями. В регулярных обходах Баффи это был традиционный пункт остановки. Но в последнее время обходов стало недостаточно. За прошлую неделю в парке растерзали шестерых. Табличка на воротах извещала, что парк закрывается в десять, но ее никто не читал. На правила все плевать хотели, и тинэйджеры то и дело лазили через ограду компаниями или парочками.

Убийства были слишком жестокими даже для вампира. В этих убийствах была ярость, и ни Баффи, ни ее Куратор Джайлс не могли определить ее источник.

И вот Баффи сидела и ждала. Джайлс говорил, что она почувствует близость вампира. Может быть, это только воображение, но ей казалось, что чье-то приближение она ощущает. Зло. Опасность. Жажда крови. Но что бы она ни чувствовала, ей не удавалось поймать это в фокус, сузить направление. Баффи уже просидела в парке часа два и не видела никого, кроме знакомых по школе ребят, принявших слишком много теплого пива.

Она начинала тревожиться и злиться на себя. Ведь пока она тут сидит, этот вамп может совершать очередное убийство. Просто ждать мало. Надо его искать, охотиться за ним, как он охотится за своими жертвами.

Баффи сказала себе, что посчитает до ста и уйдет.

Вопль раздался, когда она досчитала до семидесяти одного.

– Вовремя, – буркнула Баффи и рванулась через парк на звук.

Она перепрыгнула через скамейку, растоптав поросль желтых цветов, название которых не могла бы вспомнить даже ради сдачи экзамена по биологии, и бросилась наискось к деревьям в центре парка возле пруда.

Ночной воздух снова прорезал – крик испуганного мужчины, забывшего о всякой мужской гордости. Крик человека, которого убивают.

Ветви хлестнули по лицу. Баффи выскочила из-за толстого ствола старого дуба. И вот он перед ней: губы растянуты над бледным окровавленным горлом бродяги, глаза которого уже заволокло смертью. Труп лежал на земле посреди поляны. Вампир скорчился над ним, как собака над костью.

До своей смерти вампир был мальчишкой не старше одиннадцати или двенадцати лет. Баффи показалось, что она его узнала. Может быть, видела когда-нибудь, как он идет в школу.

Тот случай, когда ничего не скажешь.

Он повернулся к ней, ярко сверкнув огромными желтыми глазами. В тусклом свете луны блеснули окровавленные клыки. Он бросился на нее, скрючив пальцы с когтями.

Баффи сунула руку под куртку и вытащила из длинного внутреннего кармана кол.

– Давай, детка, – шепнула она. – Мамочка зовет, пора домой.

Хотя Баффи никогда не стремилась стать Истребительницей, она, к собственному удивлению, обнаружила, что в этой работе оказалась мастером. Когда-то ее ужаснула бы даже мысль о том, что она способна на насилие, а тем более на убийство. Но тогда она не знала, что в мире есть вещи, заслуживающие смерти, и только смерти. Миру нужен Истребитель. И Баффи оказалась Избранной.

Ее матери было весьма и весьма непросто примириться с этим. Баффи скрывала от мамочки правду сколько могла, а Джойс Саммерс старалась не замечать очевидных свидетельств, которые могли бы открыть ей истину.

Но в конце концов дьявол вырвался из мешка – почти в буквальном смысле. У Баффи не оставалось выбора, и она рассказала все матери. В определенном смысле это было облегчением – отпала нужда в предлогах и оправданиях. По крайней мере, мать перестала удивляться, почему девочка, посещая столько «дополнительных занятий», еле-еле осиливает контрольные. Но в других отношениях это была катастрофа. Нельзя сказать, что Джойс восприняла правду стоически. Далеко не так.

После той ужасной ночи Баффи на какое-то время уехала из города. Но теперь она вернулась, вернулась навсегда, и им с матерью, хочешь не хочешь, приходилось преодолевать возникшую неловкость во взаимоотношениях.

Они избегали разговоров на эту тему самым тщательным образом. Чтобы уклониться от расспросов матери о том, куда она идет и какие ужасы могут ей встретиться, Баффи чаще всего входила и выходила через окно. На дерево – и в открытое окно. И с каждым разом лазить было все легче и легче.

Баффи спрыгнула в свою темную спальню – там на краю кровати сидела мать. На миг Баффи вспомнилась ужасная ночь, когда она вошла в комнату, а там ее ждал последний мамин любовник, Тед. Та ночь кончилась физическим насилием – для Теда. Воспоминание смыло, когда Баффи заметила на лице матери печаль и увидела, что в руках она держит приз, который девятилетняя Баффи выиграла на соревновании по фигурному катанию.

– Здравствуй, Баффи, – сказала мать.

– Мам, – отозвалась Баффи, стараясь не встречаться с ней взглядом. – Знаешь, я уже давно собираюсь тут прибраться. Честное слово, завтра обязательно...

Баффи осеклась, когда мать встала и зажгла свет.

На лице Джойс видны были следы слез.

– Все, о чем я просила, это только, чтобы ты появилась, – тихо сказала она. – Я не говорила тебе, что надеть, не спрашивала, не приведешь ли ты случайно кавалера с проколотыми веками и татуировкой на... на разных местах. Я просто хотела, чтобы ты пришла.

«Опять я оказалась никуда не годной дочерью», – грустно подумала Баффи. Потом посмотрела вниз и тут же об этом пожалела. На краю кровати лежал пригласительный билет на благотворительную выставку в маминой картинной галерее. Крупным жирным шрифтом там было написано:

СПАСЕМ ПОТЕРЯННЫХ

Далее шел текст:

 
В наши неспокойные времена так много молодых людей не знают, куда пойти. И слишком многие из них идут па улицу.
Будьте сегодня с нами па выставке частной коллекции картин Мэри Кассатт. Потом состоится анонимный аукцион некоторых работ для сбора средств в пользу Саннидейлского Приюта Беглецов.
 

Баффи судорожно сглотнула. О сбежавших детях она многое знала.

Мэри Кассатт была известна своими портретами матерей с детьми. Когда одна богатая пара из Лос-Анджелеса пожертвовала несколько картин Кассатт на этот аукцион, мать Баффи пришла в экстаз. Джойс радостно показывала дочери картины, на которых матери держали детей на руках, купали, укачивали.

– Посмотри на эту нежность, на эту любовь, – говорила мать, глядя на картины увлажнившимися глазами. И от улыбки, с которой она смотрела на собственную дочь, Баффи становилось совестно. Потому что она такой матери не заслуживала. Она так часто ее подводила.

Сегодня, например.

Джойс взглянула на нее в упор.

– Сегодня пришло много людей. Мы много денег заработали для приюта. – Голос ее дрогнул. – И многие меня спрашивали, где моя дочь. О, я улыбалась и отвечала, что ты занимаешься в библиотеке. Баффи, я знаю, что у тебя есть твой... долг, но ты же мне обещала прийти.

Баффи уставилась на собственные руки.

– Мам... – сказала она. И больше ничего не сказала. Нечего было больше сказать.

– Ложись спать, – устало произнесла Джойс и пошла к двери.

Подавленная Баффи села на кровать, ненавидя собственную жизнь.

– Иногда я жалею... – сказала Джойс почти про себя, стоя в дверях, и Баффи замерла.

Жалеет – о чем?

Что Баффи вернулась?

Мать вышла в холл, остановилась, полуобернулась – но не обернулась. Будто не могла больше видеть Баффи.

– Приходила одна пара – поговорить с работниками приюта, – сказала она вполголоса. – У них мальчик пропал, его нет почти неделю. Зовут Тимми. Он в седьмом классе. Они страшно переживают. Ты можешь себе представить, каково это – каждую ночь гадать, где твой ребенок?

По щекам Баффи покатились слезы.

Тимми. Маленький Тимми Стагнатовски. Она вспомнила это лицо. В магазине висели объявления:

«Пропал мальчик. Пожалуйста, помогите его найти».

Баффи точно знала, где он. Точнее, где он был в последний раз. Сегодня ночью она вогнала ему кол в сердце.

Мать закрыла за собой дверь.

Много прошло времени, пока Баффи заставила себя встать и выключить свет. Потом разделась и забралась под одеяло.

Было уже больше двух часов ночи, когда она смогла уснуть.

Это было в три часа ночи. Час волка.

На автовокзале Саннидейла Конни де Марко притулилась к стенке и молча смотрела, как дамы раздают брошюры о новом Саннидейлском Приюте Беглецов. Одна из них была одета в старомодное пальто с подбитыми плечами. Другая – в комбинезон или что-то вроде того и широкую куртку из полиэстра. По возрасту они годились Конни в матери. На самом деле одна из них и была матерью Конни.

Маму звали Лиз, и она была на вид уже очень немолодой. Курчавые черные волосы тронула седина. Конни состроила гримасу отвращения. Могла бы хоть прокраситься, грим наложить и одеться получше. Хорошо бы мама была клевой и умела хорошо выглядеть, как мама Корделии Чейз. И вообще жить бы, как Корделия. Сколько Конни живет на свете, столько де Марко и бьются в бедности. Отребье из трейлерного парка, которые живут в дешевых квартирах, где пахнет машинным маслом, – отец Конни работает автомехаником.

Конни считала, что именно поэтому Корделия так унижает ее на глазах у всех школьных друзей. Ива Розенберг – единственная девушка, которая хорошо к ней относилась. В компьютерной лаборатории она как-то сказала Конни, что у нее есть способности к программированию. Конни так удивилась, что язык проглотила и ни слова не могла сказать. Ива, наверное, посчитала ее дебилкой.

А потом Ива была все время с Корделией, и потому Конни даже не могла подойти и сказать «спасибо». Теперь вообще не будет случая. Потому что она, Конни, сбежала.

Конни потрогала медальон, висящий у нее на шее на золотой цепочке. Там было написано «КОУНИ», потому что Боб не знал, как пишется ее имя. Кроме одежды, это единственное, что она взяла из дому. Бобби подарил ей этот медальон на день рождения.

И еще – чудесный поцелуй, который видела мать. А уж что мама сказала про Бобби...

Конни тронула медальон и проглотила слезы.

Лиз де Марко и ее лучшая подруга, Лесли Джонс, раздавали листовки о том, как надежен приют, и что туда можно прийти, не называя своего имени. И никто к тебе приставать не будет – это гарантируется.

Может, мама Конни в это и верила, но это была неправда. Приди туда Конни прямо сейчас, ее засыплют миллионом вопросов насчет наркотиков и всякого другого. Всякого другого. Например, что она делала все эти месяцы на улице. Они считали возможным тебя судить, эти дурацкие работники социальных служб и ах-какие-либеральные добровольцы Приюта Беглецов. Особенно эти церковные старухи, которые приносили одеяла и сандвичи. Синеволосая Бригада. Еще не зная тебя, они были уверены, что ты сбежала из великолепного дома, от чудесных и любящих родителей. Что это ты испорченная. Ты и есть проблема. Они вполне верили, что твоей семье без тебя будет лучше, и что ты правильно сделала, что убежала. Но иногда в них просыпалось чувство вины или что там еще, и они пытались тебе помочь.

– Эй, Золотинка!

Конни обернулась и увидела парня в черном пыльнике. Это был Шок, прозванный так за седую прядь. Он утверждал, что увидел как-то встающего из могилы мертвеца, этот мертвец когтями выцарапывался из земли и рвался к Шоку, раскрыв пасть, полную острых больших зубов. Так это было или нет, но седая прядь у него откуда-то была.

Шок и дал ей эту кличку – Золотинка. Ему было не меньше девятнадцати, а ей шестнадцать. Он был ее напарником. Они вместе воровали. Понемножку – так, чтобы прокормиться. У бедных они не воровали никогда. А только у таких, как Корделия Чейз. Или даже у таких, признавалась сама себе Копни, которые были похожи на маму. Или эту дуру Лесли в старомодном пальто, мамину лучшую подругу из церкви. Лиз и Лесли. Так забавно, что у них обеих имена начинаются на «Л».

– Что стряслось? – спросила она у Шока.

– Что-то тут творится, друг, – сказал он ей.

Когда он называл ее «друг», она вспоминала, что они просто друзья. Иногда это ее слегка огорчало, но заставляло помнить, что она обещала сама себе. Скажи он ей когда-нибудь, что любит ее, она бы испугалась, потому что это значило бы, что он ее оставит. Так действует на людей любовь.

Маме удалось заставить Бобби Лопеса ее бросить.

Шок рассказывал:

– Жуткая суматоха там, в парке.

Почти каждую ночь они спали в Визерли-парке. Бывало, что они находили тихий переулок или заброшенный дом, но парк был лучше всего, и многие из уличного населения устраивались там на ночь.

– Что за суматоха? Почему? – спросила она, улыбаясь, когда он сунул ей руку в задний карман джинсов и поцеловал в лоб. Может, они и не любовники, зато – команда. Он ей по-настоящему нравился, и это одна из причин, по которой она никогда не вернется с улицы. Бобби родители не любили, а Шока они стали бы ненавидеть. А она никогда не бросит его здесь одного.

– Говорят, нашли еще тела. – Он щелкнул зубами, будто что-то ел. – Какой-то изврат их обгрыз.

Она покачала головой.

– Хреново.

– Я думаю, надо нам куда-нибудь валить.

Ей стало страшно. Шок когда-то уезжая из Саннидейла на несколько лет. И вернулся только за неделю до того, как они склеились. Конни не знала, почему ее так пугает мысль пересечь границу города. Оставаясь в городе, она была вроде как дома. Не то чтобы ей хотелось домой. Но, как она узнала, мир не намного лучше заднего двора ее дома.

– Но мы-то пока ничего не видели. Я думаю, фигня все это. Полиция придумала, чтобы мы туда не совались.

На его лицо набежала тень – то ли боль, то ли неприятные воспоминания она не знала, что именно, почти все, что происходило у Шока внутри, было от нее скрыто. Пусть он не был ее парнем, но она была единственным в мире человеком, перед которым он мог открыться, с кем мог поделиться. Он ей в этом признался еще при знакомстве, когда они копались на помойке кафетерия Саннидейлской школы, собирая объедки. Она тогда только две ночи как сбежала, и было ей так плохо, что она даже подумывала вернуться.

Сейчас, стоя у Конни за спиной, он дернул ее за волосы, чуть наклонив ее голову назад. Может быть, он с ней заигрывал, но тогда она не знала, что сказать. Они уже полгода были вместе на улицах, и он ничего подобного не делал. Говорил, что назвал ее «Золотника», потому что нашел на помойке, как закопанный клад. Он говорил, что она «найденыш». Был он самым симпатичным парнем из всех, кого она знала, и рядом с ним она отдыхала душой.

Он дернул сильнее – так можно было и пару прядей выдернуть.

– Эй, ты! – крикнула она и тут же добавила: – Извини, но мне больно.

Она всегда была с Шоком очень вежлива. Он не обязан возиться с такой соплячкой, хотя она выглядела старше своих лет и часто в «Бронзе» сходила за взрослую. И за то, что он с ней рядом, она была ему безгранично благодарна. Если бы не он, сейчас бы ее уже не было. Сомневаться не приходилось.

Шок сзади спросил:

– Чего?

– Ой! – На этот раз будто кто-то сдирал с нее скальп. Она полуобернулась и нежно хлопнула Шока по плечу. – Перестань тянуть меня за волосы!

Он склонил голову набок:

– Золотинка, у тебя глюки. – Он вытянул руку, а другая все еще оставалась у нее в заднем кармане. – Я тебя не трогаю.

– Ну, трогал... Ой! – Она схватилась за затылок. – Кто-то меня кусает! – Она наклонила голову: – Посмотри! У меня там что-то в волосах!

– Стой спокойно! – приказал Шок.

– Конни? – спросила Лиз высоким и напряженным голосом. – Конни, это ты?

Тот самый голос. Носовой, повизгивающий.

– Бежим! – сказала Конни Шоку. – Бежим к чертовой матери отсюда!

– Конни! – крикнула Лиз и побежала за ними. – Конни!

Когда они забежали за угол, по лицу Конни текли слезы. Она, запыхавшись, остановилась под уличным фонарем и наклонила голову.

– Наверное, это большой паук, найди его... Ой! Он меня кусает!

– Стой спокойно!

Он стал разбирать ее волосы.

Издали донесся рокот.

– Дождь будет, – буркнул Шок. – Этого только не хватало.

– Ой! – завизжала она, дергаясь от боли. – Быстрее давай!

– Не вижу... Эй! Стой!

Ослепленная паническим страхом, Конни побежала наугад, обхватив голову руками.

В своей квартире рядом с дорогой, Джейми Андерсон плыл по многочисленным каналам кабельного телевидения, но ничего не привлекало его, и он не переставая щелкал пультом. Джейми притворялся, что не осознает, как его левая рука тянет бутылку скотча со стола.

Он знал, сколько осталось в бутылке – примерно треть. И знал, сколько он может еще выпить, чтобы потом на работе быть в норме, – ровно ноль. И потому он дернул еще глоток на дорожку и решительно отставил бутылку.

Несколько месяцев назад, в субботу утром, он встретил своего соседа Руперта Джайлса у почтовых ящиков в вестибюле дома. Джейми знал, что от него разит перегаром и вид у него ужасный, и сделал несколько небрежных шутливых замечаний насчет того, что вчера перебрал. Обычный калифорниец махнул бы рукой, сказал бы что-нибудь невинное – не зря же все дома в пригородах Южной Калифорнии разделяют изгороди, но Руперт Джайлс его удивил. Англичанин на минуту прислонился к стенке, глядя на Джейми с неподдельным сочувствием, и сказал:

– Я тоже недавно искал спасение в бутылке. Я не хочу сказать, что вы так поступаете. Но знаете... на дне бутылки я джинна не нашел. Там был только тот самый демон, от которого я и хотел убежать.

Джейми чуть не рассказал ему о той битве, которую он ведет каждый день. Нет, это не дни стали невозможными – ночи. Ночи, когда вертишься и мечешься, когда принимаешь всякую дрянь, чтобы быть способным работать. Или пьешь, чтобы перестать чувствовать. Или ищешь чего угодно, только бы избавиться от постоянной, неослабевающей тревоги.

Страх подползал и не отпускал. Страх, что он окажется далеко от телефона, когда позвонит Брайан. Он просыпался в поту, звал сына, звал жену, и проверял автоответчик снова, снова и снова. И рыдал в подушку.

Четыре года жизни в аду, ночь за ночью. Но он был человеком, привычным к тяжелой работе, и знал, что плакать в стакан – не поможет. И хотя Джейми больше всего на свете хотел рассказать этому почти незнакомому человеку всю свою печальную историю, он только что-то промямлил насчет того, что демонов у него нет, просто по сыну тоскует. И отвел глаза, притворяясь, что не хочет говорить на эту тему. Но он хотел. Очень хотел. И ему пришлось быстро повернуться и уйти, пока англичанин не увидел его слез.

И только после второй встречи в старшей школе они действительно законтачили. Примерно раз в семестр полиция посылала кого-нибудь в школу для разговора с детьми о самоубийстве, бегстве из дому и способах предотвратить это. Джейми знал, что Торговая Палата не хочет публикации этих цифр, но в Саннидейле статистика прогулов, побегов из дому и самоубийств среди молодежи была очень настораживающей.

В том семестре роль «зануды», как это называли в полиции, была поручена ему. Он сам настаивал, уверял, что справится, что не воспримет это слишком близко к сердцу. Он раздавал проспекты с информацией о национальных «горячих линиях» и новом Приюте Беглецов, организованном Лиз де Марко – местной жительницей, у которой собственная дочь была в бегах. Давно пора было уже что-нибудь такое сделать. Может, если бы такой приют существовал, когда сбежал Брайан...

Из аудитории подняла руку какая-то девушка и спросила:

– Брайан не проявлялся?

На Джейми нахлынули боль и... да, и стыд. На минуту он лишился дара речил он мямлил, заикался, потому что не хотел и не мог делиться с этим милым ребенком своей личной мукой.

Но тут Руперт Джайлс, сидевший в задних рядах (библиотекарь, который сам занятий не вел, а пришел послушать), прокашлялся и сказал:

– Насколько я понимаю, приют ищет пожертвования? Может быть, организовать сбор средств в Ки-клубе? Или в другой подобной э-э... благотворительной организации? Это дело очень достойное.

Разговор ушел от Брайана, но девочка все глядела тревожными глазами. Джейми хотел потом с ней поговорить, но потерял из виду в водовороте учеников, устремившихся со звонком к выходу.

К нему подошел Руперт и спросил:

– Как вы себя чувствуете, старина?

И пригласил на чай к себе в библиотеку.

И они стали говорить, вторгаясь на опасную территорию, хотя англичанин вел себя очень по-английски: отстраненно и чуть настороже. Защищая собственный внутренний мир. И ладно. Джейми все равно никогда не умел рассказывать о своих чувствах. Может, поэтому и ушел из дому Брайан...

Вот тут Джейми вспомнил, где он слышал фамилию Джайлса. Точнее, читал. В деле. Учительница старших классов была убита, и труп найден в кровати ее любовника. Этим любовником был Джайлс.

Противная история.

Это дело вел не он, но узнав, что к нему причастен Руперт, Джейми немножко покопал вокруг. Ничего не всплыло. И, кажется, ничего и не всплывет. Джайлсу он о своем расследовании не сказал, но этот человек протянул ему руку, и Джейми хотел сделать ответный жест. Нет, он ничего не скажет (если он сам не заговорит), пока не найдет чего-то, что может помочь. Он никогда не говорил Джайлсу о том, как долго после убийства учительницы библиотекарь оставался главным подозреваемым.

Теперь, вспомнив доброту Джайлса и то, как мало осталось у него друзей после распада семьи, Джейми решил воспользоваться предложением Руперта заходить в любое время, когда захочется поговорить. Он посмотрел на часы – почти четыре утра. Даже у библиотекаря-англичанина доброе расположение может иметь границы.

Руперт был школьным библиотекарем последние три года. Сына Джейми он не знал. Когда Брайан ушел из дома, Джайлс еще жил в Англии. Он не мог знать, каким ужасным ребенком был Брайан.

Сегодня был его день рождения. Ему исполнялось девятнадцать. Это если он еще жив.

Молясь, чтобы это так и было, Джейми Андерсон выпил хорошего виски в честь дня рождения сына, оставляя обычное пойло на остальные триста шестьдесят четыре дня в году. Он молил о том, чтобы Брайан объявился снова.

Один раз. Только один телефонный звонок за последние четыре года. Через полтора месяца после бегства Брайана зазвонил телефон. Один раз.

Сара глянула на Джейми и затаила дыхание. Не отводя глаз, она взяла трубку, откашлялась и хрипло выдохнула:

– Алло?

Потом она рассказала Джейми все слова Брайана, которые успела услышать перед тем, как упала в обморок.

– Мам, все о’кей. Я жив. Скоро опять позвоню.

Джейми не удалось услышать голос Брайана. Никогда в жизни он не чувствовал такой обиды.

Больше Брайан не звонил.

Сары тоже не стало – неоперабельная опухоль. А Джейми все ждал у телефона, чтобы услышать голос своего мальчика.

Он глотнул еще скотча, мысленно оценивая степень своего опьянения. Если утром что-нибудь принять, чтобы встряхнуться, все будет о’кей. Ладно, не о’кей. О’кей уже никогда не будет, но работать он сможет.

Он поставил бутылку и снова пробежался по каналам четыре раза. Пять. Семь. Все программы одинаковые. Они всегда одинаковые. Все всегда одинаковое. Он подумал о пистолете. Подумал о бутылке. Подумал о своем ребенке. Снял трубку и набрал номер, записанный от руки на обороте его собственной визитной карточки. Она так долго лежала у телефона, что покрылась пылью.

Трубку взяли с первого раза, будто человек на той стороне ждал звонка.

– Джайлс, э-э... Руперт? – тихо сказал Джейми. – Извините, я знаю, что уже поздно...

– Отнюдь, – очень вежливо ответил британец. – Я только что поставил кофейник на огонь.