Текст книги "Самба-храбрец. Сказки и легенды Сенегала"

Автор книги: Автор Неизвестен

М'Бам-Ал, кабан-бородавочник, никогда не здоровался с хамелеоном Какатаром.

Прежде всего потому, что не в его обычае было приветствовать всех встречных. А вернее, он ни с кем не здоровался, ибо из всех многочисленных сосцов своей матери он не высосал и капли вежливости.

К тому же М'Бам-Алу безразлично было, что там наверху, грозовые тучи или ясное небо, и он никогда но поднимал свое бородавчатое рыло выше кустов, сквозь которые ломился напролом. Ему хватало переспелых плодов, упавших на землю, и не было дела до тех, что еще висят на ветвях, а потому он не поднимал своих маленьких глазок выше подножий деревьев, где кора была такой же грубой и корявой, как его собственная шкура.

Вот почему М'Бам-Ал и не заметил Какатара, который висел на ветке баобаба, уцепившись за нее всеми своими четырьмя ленивыми и осторожными лапами.

Пришлось Какатару-хамелеону первым заговорить с прибежавшим в тень баобаба гостем. Да это и понятно: ведь Какатар был куда моложе бородавочника М'Бам-Ала!

Джан н'га ам Маси М'Бам-Ал? (В мире ли ты с собой дедушка, М'Бам-Ал?)

М'Бам-Ал услышал его голос. Он поднял сморщенное рыло с двумя загнутыми желтыми клыками, но его маленькие глазки не могли различить Какатара-хамелеона, чья кожа с утра уже стала такого же цвета, как листья баобаба.

Поэтому М'Бам-Ал так и не ответил на приветствие невидимого существа.

Это я, Какатар, говорю с тобою, наконец сказал хамелеон.

Какатар? презрительно фыркнул М'Бам-Ал, моргая маленькими глазками. Ну конечно! Это ты со своей изменчивой шкурой, что подлаживается под любой цвет, лишь бы всем угодить! Ха-ха!

Конечно, конечно! ответил Какатар-хамелеон. А тебе завидно? Ты бы тоже хотел, наверное, иметь изменчивую шкуру, чтобы прятаться от твоих бесчисленных врагов. Но у тебя, бедняги, только грубая шкура, которая никому не нужна: ни шорник Вуде не возьмет ее на амулеты, ни Серинь [7]7
  Серинь господин.


[Закрыть]марабут на коврик для молитвы.

Каждый носит ту одежду, которая ему больше годится. Если бы тебе пришлось бегать днем и ночью по лесу, по холмам и болотам, у тебя бы не осталось и клочка твоего бубу, слишком уж оно тонко и непрочно! Для того, чтобы бегать, как я, нужна толстая шкура. Ведь я мчусь сквозь заросли как ветер!

Что ты сказал? Ты, М'Бам-Ал, бородавочник, мчишься как ветер? Хорошо, что ветер не слышит твоего бахвальства. Иначе бы от обиды он уже разбросал нас, как сухие листья! Ты бегаешь быстро? Да ты, видно, сам не знаешь, что говоришь! Медленную трусцу ты называешь бегом? Даже я наверняка бегаю быстрее тебя.

Ты, Какатар? взъярился М'Бам-Ал, бородавочник. Не пробуй даже тягаться со мной!

А почему бы не потягаться? дерзко ответил Какатар.

Почему бы? Почему бы? Да потому бы! Потому бы! Потому

Но тут его злобное ворчанье прервал жабенок М'Ботт. Выскочил он из лужи на поляну и спросил насмешливо:

Что с тобой, дедушка М'Бам-Ал? Ты уже от старости споришь сам с собой?

Нет, я не спорю сам с собой! сердито ответил М'Бам-Ал, бородавочник. Я злюсь на этот наглый колобок из лало [8]8
  Лало мука из листьев баобаба.


[Закрыть], на этого нахального Какатара. Он, видишь ли, уверяет, будто бегает быстрее меня Полюбуйся на него!

И М'Бам-Ал дернул вверх своим рылом с раздутыми ноздрями, указывая туда, где он различил наконец Какатара среди листвы баобаба.

М'Ботт-жабенок тоже поднял свою толстую голову и сразу заметил Какатара.

Здравствуй, братец, ты в мире с самим собой? приветствовал его Какатар.

Джам рек! Конечно, в мире, братец, ответил М'Ботт и тут же спросил: Что у вас случилось? Почему наш почтенный друг М'Бам-Ал сегодня ворчливее, чем обычно?

Я с ним поспорил, что бегаю быстрей него. Будь нашим судьей, если ты не очень торопишься!

Когда М'Ботт-жабенок услышал такое, он проглотил всю свою слюну, так что шея его вздулась и опала. Но больше ничем своего удивления он не выдал.

М'Ботт и Какатар с детства знали друг друга. Уже родители их родителей были знакомы, и оба рода не теряли дружбы. А сдружили их общие несчастья. Предков М'Ботта и Какатара столько раз обманывали предки Голо-обезьяны и Ямбе-пчелы, что казалось, не хватит жизни ни их самих, ни их потомков, чтобы отплатить за обиды.

М'Ботт закатил глаза, потом глянул на Какатара. Какатар закрыл один глаз и подмигнул другим. М'Ботт прикрыл оба глаза толстыми веками и кивнул. Они сразу поняли друг друга, как случалось почти всегда.

А М'Бам-Ал, бородавочник, ярился все пуще.

Ты видишь, М'Ботт, какой это нахал и наглец? хрюкал он. Предложить мне такой бессмысленный спор? Каково?

Я думаю, мой братец Какатар и в самом деле не прав. Спорить тебе с ним и впрямь бессмысленно, даже глупо. Потому что ты сам окажешься в дураках! Разве ты не знаешь, М'Бам-Ал, как проворны хамелеоны? Неужели ты надеешься перегнать его? Да это же просто смешно!

А вот мы сейчас посмотрим! злобно фыркнул М'Бам-Ал. Ты, М'Ботт, подай знак, а мы побежим!

Хорошо, согласился Какатар. Только встань прямо под этой веткой, где я сижу. А то еще скажешь потом, будто я начал бег впереди тебя!

М'Ботт-жабенок вскарабкался на высокий термитник и сказал:

Бежать будете до вон того тамаринда на берегу речной заводи. Приготовились? Бегите!

М'Бам-Ал, бородавочник, устремился вперед, словно Фетт-стрела, убегающая от отца своего, лука Калы. Но в тот же миг Какатар отпустил ветку баобаба, легко прыгнул на спину кабана и вцепился в жесткую щетину разъяренного соперника.

Как буря мчался М'Бам-Ал, опустив низко рыло, сквозь кусты и густую траву. Только песок и листья, ветки и сучья, камни и комья глины летели из-под его копыт. А легкий его всадник только сильнее прижимался к спине бородавочника, чтобы его не сшибло ветками и не захлестнуло лианами.

Там, где начиналась тень от тамаринда, М'Бам-Ал остановился как вкопанный, врывшись в землю всеми четырьмя ногами. От толчка при этой резкой остановке Какатар перелетел через его голову и шлепнулся к подножью тамаринда.

Довольный собой, М'Бам-Ал поднял голову и не поверил своим маленьким глазам! Перед ним сидел Какатар, и кожа его уже изменялась под цвет опавших листьев и толстого корня тамаринда.

Вот видишь, приятель, я уже давно тебя дожидаюсь, проговорил Какатар с усмешкой.

М'Бам-Ал, бородавочник, зажмурился, снова открыл свои глазки. В самом деле, Какатар сидит у подножья дерева, а он еще даже не вошел в густую тень тамаринда!

От стыда и обиды еще больше разъярился М'Бам-Ал:

Да не может того быть, чтобы ты бегал быстрее меня! Быть такого не может! Тут какое-то колдовство! У тебя, наверное, гри-гри, волшебный амулет

Долго он злобствовал, пока к ним не допрыгал жабенок М'Ботт.

Колдовство? Гри-гри? сказал он. Ничего такого тут нет, бедный наш друг М'Бам-Ал Молодец, братец! похвалил он хамелеона. М'Бам-Ал пробежал, конечно, неплохо, но с тобой он зря тягался. Но, может, он и плавает не лучше, чем бегает?

Я плохо плаваю? М'Бам-Ал чуть не задохнулся от бешенства. Да я могу плыть и плыть сколько захочу, хоть весь день до заката солнца!

Знаю, знаю! согласился жабенок М'Ботт. Говорят даже, ты плаваешь, опустив рыло под воду, чтобы но тратить воздух, и дышишь через зад Слышал, слышал! Но если тебе мало урока, который тебе дал мой братец Какатар, устроим еще одно состязание. Давай спорить, что я проплыву всю эту речную заводь по кругу быстрее тебя!

Ха-ха-ха! расхохотался М'Бам-Ал, бородавочник, который к тому времени уже отдохнул и отдышался. Несчастный недоносок! Да ни ты, ни твой отец, ни твой дед, ни все твои жабы-прадеды никогда не плавали быстрее меня!

Ладно, ладно, посмотрим! оборвал его жабенок М'Ботт. Братец Какатар, будешь нашим судьей?

Ну конечно! согласился Какатар-хамелеон.

Спасибо. Подождите меня немного. Я ведь правоверный, не то что вы, я должен совершить омовение и прочесть молитву на всякий случай. Мало ли что может случиться!

И вот М'Ботт-жабенок, подпрыгивая и подскакивая, отправился на берег заводи. Тихонько подозвал он одного из своих бесчисленных родичей и шепнул ему что-то. И тот сразу поплыл к другим родичам М'Ботта и растолковал им, что надо делать.

Все жабы давно ненавидели бородавочника М'Бам-Ала. Он никогда не смотрел себе под ноги и даже не замечал бедных жаб. Немало их погибло под его раздвоенными копытами, а еще больше он раздавил, когда катался в лужах, чтобы одеться в прохладное бубу из тины, такое приятное в жаркие дни.

И вот все эти жабы, дремавшие на солнце, теперь спустились к воде и стали ждать. Всем хотелось помочь своему младшему братцу М'Ботту хоть раз провести и наказать спесивого М'Бам-Ала.

Вернулся М'Ботт к тамаринду и сказал:

Теперь я готов.

Какатар-хамелеон влез на нижнюю ветку дерева, подождал, когда оба соперника встанут рядом на берегу, и подал знак:

Плывите!

И оба соперника бросились в воду.

М'Бам-Ал заработал сильными ногами, как веслами, и сразу же оставил позади жабенка М'Ботта. Но тот и не стал за ним гнаться. Он спокойно вернулся на берег и запрыгал среди камышей, отыскивая, не найдется ли там еще какого-нибудь беспечного комара или неосторожной мухи, которые задержались у заводи после утреннего водопоя.

А М'Бам-Ал тем временем плыл все так же быстро и упорно, как плавают бородавочники: погрузив рыло в воду и выставив зад наружу. Наконец он поднял голову и насмешливо хрюкнул:

Эй, где ты, дружок мой М'Ботт?

Я здесь! ответила ему жаба, которая только что прыгнула в заводь перед его сморщенным рылом.

От изумления М'Бам-Ал забил на месте ногами и так широко раскрыл пасть, что наглотался вдоволь воды. Ведь он-то был уверен, что оставил М'Ботта далеко позади!

Ты здесь, М'Ботт? переспросил он, отфыркиваясь. Быть этого но может!.. Ну постой же!

И он заработал ногами-веслами еще яростнее и, конечно, вмиг обогнал жабу, родственницу М'Ботта, которая спокойно вернулась на берег и снова задремала на солнышке: свой долг перед жабьим племенем она выполнила.

Но когда М'Бам-Ал второй раз поднял голову из воды и второй раз позвал М'Ботта, он увидел перед собой жабенка, который уплывал прямо из-под его рыла, стараясь из последних сил.

Вай! М'Ботт? Теперь ты не уйдешь! в ярости возопил М'Бам-Ал и снова наглотался воды. Свирепо хрюкнул он, опустил опять голову и поплыл еще быстрее. И, конечно, тут же обогнал своего нового соперника, даже его не заметив.

И в третий раз, подняв рыло, увидел бородавочник М'Бам-Ал впереди себя жабу, и она тоже откликнулась за М'Ботта:

Здесь я! Что же ты плывешь так медленно?

И так было дальше еще раз, и еще дальше еще раз, и еще, и еще.

М'Бам-Ал работал ногами как бешеный, не жалея сил. Но каждый раз, поднимая рыло, он различал своими маленькими глазками жабу из племени М'Ботта, которая спокойно и легко скользила перед ним по воде.

Остановитесь! Остановитесь! закричал Какатар, когда М'Бам-Ал поравнялся с тамариндом, где хамелеон сидел на нижней ветке. Состязание окончено! Я кончаю его из жалости к тебе, бедняга М'Бам-Ал. Потому что давно уже ясно, что мой братец М'Ботт плавает куда быстрее тебя.

М'Бам-Ал, бородавочник, еле выбрался из воды, с трудом вытаскивая дрожащие ноги из тины. Глаза его были закрыты, из пасти вырывалось хриплое дыхание. Кое-как протащился он по песку и упал в тени тамаринда. А жабенок М'Ботт прыгал перед ним веселый и бодрый и насмешливо спрашивал:

Ну теперь ты признаешь, что проиграл и в беге и в плавании? Признаешь?

Уф-ф-ф, признаю, прохрипел М'Бам-Ал.

Ладно же! Мы с Какатаром надеемся, что тебе это послужит хорошим уроком.

И вот с того дня, вспоминая о баобабе и тамаринде и 6 речной заводи, все бородавочники ходят и бегают, опустив низко голову. Потому что стыд самое тяжкое бремя.

Дождь шел днем и дождь шел ночью. Дождь шел в начале недели, в середине недели и в конце недели. Дождь шел все время.

Обильные, частые ливни переполнили старицу. Дождевая вода размыла старое русло, на дне которого крепко спал в черной норе под слоем старого ила сом Конко, голая рыба с усами.

Вздулась старица, вышла из берегов, и большая волна унесла сома Конко далеко-далеко на бесплодную землю саванны.

Пришел вечер, воды старицы отступили тихонько в свое прежнее русло, оставив сома на песке. К счастью, множество дождевых ручейков и короткий разлив водоема увлажнили землю, и Конко-сом провел ночь хоть и не очень спокойно, но без особых тревог, под любопытными взглядами мигающих звезд.

Но вот звезды исчезли, Конко-сом так и не успел понять их немой язык, пропели вторые петухи, и подул свежий утренний ветерок. Начал Конко уже засыпать и вдруг почувствовал острую боль в левом усе.

Открыл Конко-сом глаза и увидел рядом со своим песчаным ложем куропатку Воло. Это она ухватила его за ус своим крепким коротким клювом.

А Воло-куропатке просто нечего было делать. С тех пор как пошли дожди, воды было вдоволь повсюду, и Воло уже не приходилось бегать до самой старицы для утренних омовений. Вот она и не знала, чем заняться в утренний час.

Еще до восхода солнца просыпалась куропатка Воло и расхаживала повсюду, бегала везде, носилась где попало, пробуждая всех своим надоедливым резким криком и треском крыльев, громким треском, похожим на треск маиса на огне. Всех будила она до рассвета, и своих соседей, и случайных путников, остановившихся отдохнуть в саванне на ночь.

Увидела Воло-куропатка слезу в глазах Конко и решила, что сом наконец проснулся. Выпустила она его ус из клюва и сказала:

Братец мой Конко, мы давно не виделись! Я надеюсь, ты провел ночь спокойно?

Было это приветствие слегка ехидным, но Конко-сом еще не совсем очнулся от дремоты и ехидства не заметил. А потому он ответил вежливо и любезно, как полагается всякому воспитанному человеку:

Да, спасибо, я провел ночь в мире с собой.

Извини уж меня, что я тебя разбудила так рано и так невежливо, сказала тогда куропатка Воло. Приглашаю тебя позавтракать. Пойдем с этой песчаной земли на поля, где зреет или уже созрел урожай. Пойдем поедим всяких вкусных вещей вволю! Пойдем поворуем на крестьянских полях!

Поесть? Что мы можем там поесть? Воровать? Что мы можем там своровать?

Просо, мой милый родич! Маис, фасоль, арахис, мой милый родич!

Я не могу пойти на поля. Мне туда не добраться. И я ничего не могу там сделать, даже поесть не смогу.

Я одолжу тебе все, что понадобится. Все, что ты только захочешь.

У меня нет лап.

Я тебе одолжу!

У меня нет когтей.

Я тебе одолжу!

У меня нет клюва.

Я тебе одолжу!

У меня нет крыльев.

Я тебе одолжу!

У меня нет перьев.

Я тебе одолжу!

Куропатка Воло одолжила сому Конко все, чего ему не хватало, чтобы отправиться завтракать на поля крестьян.

И вот оба они на ухоженном поле, где уже созрел урожай.

Принялись они носиться от куч маниоки с медово-сладкими корнями к метелкам маиса, от маиса к стеблям со сладкой фасолью.

Время от времени куропатка Воло поднимала голову, настораживалась и оглядывалась.

Уже много раз воровала она урожай у людей и зверей и всегда была настороже. Она хорошо слышала и далекий неясный шум, и каждый легкий подозрительный шорох, и глубочайшее безмолвие.

Куропатка Воло, едва-едва вылупившись из яйца, уже знала, как и куда ей бежать от малейшей опасности. Лучше всего она различала мерную, тяжелую поступь крестьян и почти неслышный шаг осторожных охотников.

И на этот раз, услышав хорошо знакомую ей мерную поступь хозяина поля, крестьянина Кеба, куропатка Воло вытянула шею, еще раз прислушалась и закатила глаза.

Верни мне все, что я тебе одолжила! закричала она Конко-сому. Верни мне тотчас и лапы, и когти, и крылья, и перья.

Конко-сом вернул куропатке лапы и когти, крылья и перья и остался посредине поля совсем голый.

А Воло-куропатка подхватила свое добро, оперилась и взлетела перед самым носом крестьянина Кеба.

Пррри-веттт!

Хозяин поля, крестьянин Кеба, вытаращил глаза, когда увидел усатую рыбу Конко на грядке с фасолью.

Что это? Рыба кормится на моем поле?

И тогда Конко-сом пожаловался ему тихим голосом:

 
На твоем я поле,
Да не по своей воле!
Куропатка пришла ко мне,
Теперь она улетела,
Сказала: Пойдем кормиться на поле!
Я ответил ей: У меня нет лап.
Я тебе одолжу, сказала она.
Я ответил ей: У меня нет крыльев.
Я тебе одолжу, сказала она.
Я ответил ей: У меня нет когтей.
Я тебе одолжу, сказала она.
Я ответил ей: У меня нет перьев.
Я тебе одолжу, сказала она.
Привела меня куропатка Воло,
На твоем я поле,
Да не по своей воле.
А Воло улетела, пррри-веттт!
 

Пел Конко-сом очень тихо, и очень нежно, и очень грустно, но крестьянин Кеба уже взвешивал на руках его голое тело без чешуи и мечтал о прекрасной ухе, или сочном кускусе, или каком-нибудь вкусном блюде с жирной подливкой. Все это могла приготовить Тара, самая младшая из четырех его жен.

И вот бросил Кеба-крестьянин поющего сома Конко, рыбу голую и усатую, в мешок и отнес к своей самой молодой и красивой жене.

Посмотри-ка, Тара! сказал он. Вот тебе рыба; она кормилась на нашем поле.

Рыба кормилась на поле? Как заяц? Слыхано ли такое? воскликнула юная Тара, хлопая в ладоши.

Ну, не совсем, как заяц, эта рыба воровала на грядках.

Рыба воровала на ноле? Видано ли такое? поразилась молодая жена крестьянина Кебы.

И в ответ ей Конко-сом снова запел тихо и жалобно:

 
Я на вашем был поле,
Но не по своей воле!
Куропатка пришла ко мне,
Теперь она улетела,
Сказала: Пойдем кормиться на поле!
Я ответил ей: У меня пет лап.
Я тебе одолжу, сказала она.
Я ответил ей: У меня нет когтей.
Я тебе одолжу, сказала она.
Я ответил ей: У меня нет крыльев.
Я тебе одолжу, сказала она.
Я ответил ей: У меня нет перьев.
Я тебе одолжу, сказала она.
Привела меня куропатка Воло.
Я на вашем был поле,
Да не по своей воле,
А Воло улетела, пррри-веттт!
 

Была Тара самой юной из жен крестьянина Кеба, но вовсе не самой глупой. В родной хижине ее многому научили. И узнала она от старых людей немало, прежде чем попала в хижину мужа. Но ни разу в жизни Тара не видела поющих рыб, не слышала, чтобы рыбы кормились на крестьянских полях!

И сказала Тара:

Эту рыбу нельзя класть в котел даже с самыми лучшими пряностями, она не годится даже для самого сочного кускуса или риса с подливкой! Этот сом не для еды. Если мы его съедим, нам не будет покоя.

Что же нам с ним делать? спросил Кеба-крестьянин.

Отнесем его вождю Фаме.

Крестьянин Кеба был человеком добрым и кротким и всегда старался угодить молодой жене. Отказавшись от сочного кускуса и жирной подливки, он отнес вождю Фаме сома Конко, рыбу голую, усатую.

С немалым трудом и нескоро добрался крестьянин Кеба до Фамы. А когда добрался, сказал Кеба:

Фама, я принес тебе рыбу, которую поймал на своем поле!

Приближенные Фамы уставились на Конко-сома, рыбу голую, усатую, похожую на обожравшуюся змею, и стали спрашивать друг друга:

Может, этот человек не в своем уме?

Может, он рехнулся?

Рыба в поле?..

Рыба?..

Посреди полей?..

Вождь Фама был стар и многоопытен. Он знал, что крестьяне немногословны, ибо им чаще приходится говорить с молчаливой землей-кормилицей, чем с людьми.

И поэтому вождь просто спросил:

А что она делала на твоем поле, эта рыба, голая и усатая? Ответь мне, человек!

Она там кормилась, о Фама!

Рыба кормилась на поле? Даже вождь Фама был поражен.

И тогда Конко-сом в ответ на его вопрос запел тихо и жалобно:

 
Я был на том поле,
Да не по своей воле!
Куропатка пришла ко мне,
Теперь она улетела,
Сказала: Пойдем кормиться на поле!
Я ответил ей: У меня нет лап.
Я тебе одолжу, сказала она.
Я ответил ей: У меня нет когтей.
Я тебе одолжу, сказала она.
Я ответил ей: У меня нет крыльев.
Я тебе одолжу, сказала она.
Я ответил ей: У меня нет перьев.
Я тебе одолжу, сказала она.
Я был на том поле,
Да не по своей воле.
Привела меня куропатка Воло.
А сама улетела, пррри-веттт!
 

Фама-вождь был мудр и преисполнен знаний, однако и он никогда не слышал о поющей рыбе, да еще такой, которая ходила бы на поля кормиться вместе с куропатками.

И решил Фама-вождь оповестить об этом неслыханном чуде весь свой народ и всех своих соседей. Повелел он бить в тамтамы, призывая всех людей явиться в нему в пятницу, дабы все увидели и услышали рыбу голую и усатую, которая кормится на полях и жалуется на свою судьбу в тихой и грустной песне.

И когда пришла пятница, Фама-вождь приказал своему гриоту Мабо показать всем собравшимся удивительного Конко-сома, поющую рыбу, что кормится на полях."

Поющая рыба?..

Которая кормится на полях?..

Все переспрашивали друг друга и не верили своим ушам.

Как это рыба может кормиться на наших полях? изумлялись подданные вождя Фамы.

Как это рыба может петь? еще громче вопрошали люди из соседних деревень.

Да, эта рыба кормится на полях и поет! уверил всех Мабо, гриот вождя Фамы.

Воцарилась мертвая тишина, и в этой тишине гриот Мабо поднес к своему правому уху усатую голую морду Конко-сома.

Но ни одного звука не издали толстые губы рыбы без чешуи. Конко-сом, голый Конко молчал. Не пел и не говорил.

Трижды вопрошал его Мабо, придворный гриот, но Конко-сом продолжал молчать.

Сам вождь Фама обратился к поющей рыбе. Конко-сом не ответил и вождю.

Не знал вождь, что рыба голая и усатая может только трижды пропеть свою песню на суше. Он подумал, что Конко-сом не хочет открывать свою тайну перед всей этой толпой, что собралась на него поглазеть. Никакая тайна не может быть достоянием всех и каждого.

Повелел Фама своему гриоту Мабо вынести Конко-сома за пределы владений и распорядиться с ним, как гриот захочет.

Мабо-гриот твердо знал, что нельзя убивать певца, что бы он ни пел, о чем бы он ни рассказывал. Даже если он говорит слова, неугодные сильным мира сего! Такие слова всегда чистая правда, а если бы всех певцов убивали за правду, ни сам Мабо-гриот, ни предки его, гриоты, не прожили бы на земле и дня.

И вот Мабо-гриот унес Конко-сома далеко-далеко, к Большой реке.

Там он выпустил в воду рыбу голую и усатую и сказал ей на прощание:

Брат мой, певец, никогда не кормись воровством на крестьянских полях!

Но едва повернулся гриот спиной к реке, как услышал из глубины песню Конко-сома:

 
Брат мой, гриот,
Всего страшней тот,
Кто в долг обещает,
Кто нас обольщает.
Мабо-гриот,
Когда час придет,
Они все отбирают,
Нас в беде оставляют.
Бойся этих обманщиков,
Брат мой, Мабо-гриот!