Текст книги "Польские народные сказки"

Автор книги: Автор Неизвестен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 30 страниц)

ЗАВЕЩАНИЕ И ЛЮБОПЫТСТВО

Перевод Р. Белло

Один богатый человек, когда состарился и близкую смерть почуял, позвал своего сына и сказал ему:

– Видишь, сын, я уже старик, да еще и хворый. Пойди, покличь соседей, я сделаю завещание, как тебе моим добром владеть.

Сын тем отцовским словам подивился и спрашивает:

– Зачем, отец, завещание делать? Ведь я же единственный наследник, мне и без того все остается. Зачем же соседей звать?

Но отец ответил:

– Я хочу свое желание при двух свидетелях высказать. Ты моей воле не противься, ступай за соседями.

Сын видит, что отец уперся – пошел, привел двух соседей. Очень ему любопытно было, какое такое завещание отец хочет сделать. Зашли соседи в дом, старик их приветливо встретил, усадил и такие слова сказал:

– Добро мое после смерти тебе, сын, отойдет. Но слушай мой наказ и непременно его исполни. Запомни крепко: первое – пану денег в долг не давай, второе – в корчму хорошую одежку не надевай, третье – жене секрета не рассказывай, четвертое – чужое дитя в дом не бери. Вот тебе мой наказ.

А через неделю и помер старик. Похороны были богатые, добра-то в доме было через край и денег несчетно. После похорон собрались соседи, как обычай велит, выпить, залить горюшко и осиротевшего Франека утешить. Попивали себе, беседовали и наконец к тому пришли, что надо бы ему ожениться. Женись, говорят, Франтишек, хозяйство у тебя большое, один не управишься. Возьми себе в жены Касю. Но Франтишек ответил, что Касю не хочет. «Ну, возьми тогда Виктусю», – советуют соседи. Франтишек согласился и попросил соседей посватать Виктусю. Посватали ему Виктусю, походил Франек в женихах, а там и женился. Справили они свадьбу, пришла в дом молодая жена и зажили они, как пара голубков, в любви и достатке.

Месяца не прошло после свадьбы, позвал их пан на веселый пир, а во время того веселья попросил у молодых взаймы тысячу злотых работникам за жатву заплатить. По осени, мол, как хлеб продаст, тут и вернет он долг. А Франек уж хмельной был, позабыл он отцовский наказ и согласился.

Жизнь у молодых ладилась, всего у них было вдоволь. Как-то раз поехал Франек в город, возвращается назад, смотрит – дитя сидит у дороги и плачет. Жаль ему стало дитяти, поглядел он на него, поглядел вокруг – никого. Взял он дитя и привез домой. Мальчик был пригожий, назвали его Яном, мать его не нашлась, так и остался он у Франека в доме. Забыл он про второй отцовский наказ.

А дальше-то что вышло? Пригласили его раз в корчму, разоделся он, принарядился, а там драка вышла и порвали ему рубашку-то. Тут припомнил он отцовский завет, и стукнуло ему в голову, что он еще и пану денег в долг дал. Уж зима на дворе, а пан-то о деньгах и не вспоминает.

Пошел Франтишек к пану напомнить про тысячу злотых. Что и говорить – деньги большие! Встречают его неприветливо. «Ладно, – думает Франек. – Я свою правду знаю, денежки вытребую». И спрашивает у пана, когда тот долг отдаст. Пан усмехается, вроде и не слышит. Тогда Франека злость взяла, он крик поднял:

– Отдавай деньги!

А пан тоже в крик:

– Дурак ты, дурак! Это не я у тебя в долг брал, это ты мне долг отдал, как закон велит! Ведь твой отец на моей земле свой достаток нажил, моего добра натаскал! Забыл ты, верно, что он тебе наказывал должок этот мне уплатить! Проваливай отсюда подобру-поздорову!

Ушел Франтишек от пана, пригорюнился, что делать не знает, только отцовский завет про себя твердит. Спросила дома жена, отчего он такой печальный – он ей все рассказал: три-де отцовских наказа нарушил.

От панского подвоха он не обеднел, но задумал пану отомстить и денежки вернуть. Был у пана сын единственный, трехлетнее дитя. Увез его Франтишек в Краков, там заплатил людям, чтобы они его учили и одевали, как панского сына. А сам поскорей домой вернулся. Жена ему и рассказала, что, мол, отлились пану наши слезы, сын у него пропал, говорят-де, что зверь лесной его утащил. Франек ничего ей не ответил, только головой покачал, а сам подумал: «Вот помучайся, пан, за мою кривду, а там видно будет».

Теперь он отцовский завет помнил крепко: пану денег в долг не давай, в корчму не наряжайся, «Неужели же, – думает, – отец и в том прав был, что жене секрета выдавать нельзя? Надо бы проверить, впрямь ли у бабы настолько волос долог, а ум короток». Но жена у него в это время на сносях была, и решил он пока промолчать, чтобы с дитятей чего плохого не сталось.

Вот родила жена, от хворей оправилась, и поехал Франек в Краков проведать панского сына. Видит – растет панский сын сильным да умным. Порадовался он, спасибо сказал добрым людям, которые его растили, и опять денег дал на учение.

А у пана в усадьбе жизнь безрадостная. Как же – единственного сына лишились, где искать не знают. Сын – как сквозь землю провалился, следа не осталось. Сердце у пана кровью исходит, а Франек радуется. «Ну, – думает, – пора последний отцовский наказ проверить». Прикинулся он, будто с тоски чахнет – жена и говорит ему:

– Мы здоровы, в доме достаток, сынок у нас пригожий, а ты все кручинишься. Скажи, чего тебе еще надобно? Если горюешь о деньгах, что за паном пропали, бог с ними, вам хватает.

А он ей отвечает:

– Есть у меня тяжкое дело на совести, да отцовский наказ молчать велит.

Жену любопытство разобрало, какой такой секрет муж от нее скрывает. Вот она опять про то же толкует:

– Живем мы лучше некуда, а если что с тобой случилось, так я тебя никогда не выдам, я тебе верная жена. Не бойся, скажи, какая у тебя беда.

– Как же не печалиться мне? – муж отвечает. – Пан наш о сыне горюет, а ведь это я сына его утащил, отомстить хотел за наши деньги. Привязал ему камень на шею, да и бросил в пруд на глубоком месте.

Жена страшно перепугалась, слова вымолвить не может. А потом и говорит:

– Отец виноват, что деньги наши не отдал, а сын-то – безвинное дитя. Зачем же ты его погубил? А ну, если бы с нашим сыночком кто-нибудь такое злодейство сотворил бы!

Но потом другую речь повела, и муж вроде бы повеселел. А сам скрыл, что неправду сказал, что сына панского топить и не думал.

Годы идут, а Франтишек с женой живут безбедно. Дождались они еще одного сына и дочки, приемный сын растет, панский сын на их деньги обучается.

Уж стал Франтишек подумывать: не все-де отцовские предсказания оправдались, бережет жена секрет, живут они в счастье и согласии. Стал прикидывать, как бы пану сына вернуть.

Поехал он раз в Краков панского сына проведать, вернулся домой сердитый и стал чего-то жену ругать: и это ему не так, и то не этак. Жена разозлилась, крикнула:

– Ты что как с цепи сорвался? Чего тебе надо?

И тут, как это бывает, хвать его кулаком! А Франтишек в ответ палкой ее по спине вытянул. Шум, крик! Вырвалась жена, обругала мужа на чем свет стоит и вдруг как завопит:

– Попомнишь ты, как меня бить! Вот пойду и расскажу, что ты панского сына утопил!

И бегом в панскую усадьбу.

– Пан, – кричит. – Это мой муж твоего сына в пруду утопил!

Пан схватил Франтишека, заковал его в цепи и на суд отдал. Суд приговорил: повесить Франтишека. А палача в деревне не было и никто вешать не брался. Тогда пан объявил:

– Кто его повесит, дам сотню злотых.

Как только он оказал про сто злотых, выходит приемный сын Франтишека и говорит:

– Я его повешу.

Тогда и пожалел Франтишек, что отцовский завет не исполнил. Дивился народ Франтишкову приемному сыну, как это он удумал за добро злом отплатить. А приемный сын толкует: в доме свои дети есть, мне-де ничего не достанется, а получу сто злотых – свой хлеб есть буду. Видит Франтишек – смерть пришла. И говорит:

– Слушать надо отцовские заветы. Вот отец Меня остерегал, я не послушал, и воздается мне за это. Пан, а пан, отдай мне тысячу злотых – я тебе сына верну.

Удивился пан.

– Как это – вернешь?

Франтишек отвечает:

– Я не шутки шучу, правду говорю. Отдашь мне тысячу – я тебе сына отдам.

Пан остолбенел от радости. Еле выговорил:

– Слушай, сосед, если это правда, жизнь тебе дарую, в тысячу злотых верну с процентами.

Сей же час приговор отменили, поехал Франек с паном в Краков и застали там панского сына в добром здравии и наукам разным обученного.

Устроили в усадьбе большое веселье. Позвал пан на радостях всех соседей. Столы ломились, чего там только не было. Музыка играла, весь день и всю ночь пели и плясали.

А пан разошелся.

– Кто из вас, – кричит, – так соврать сумеет, что меня нынче разозлит, того награжу.

И хлоп на стол пятьсот злотых!

Вот какую задачу задал! Но и деньги, что ни говори, не малые. Ну, встал один мужик, Юзеф, и говорит:

– Вельможный пан, служил я у одного хозяина, и работенку он мне задал – будь здоров! Каждое утро на пасеке я пчел из ульев по счету выпускал, а вечером, когда они возвращались, всех опять же должен был пересчитать и хозяину доложить, сколько меду за день прибыло. Вот как-то вечером считаю я пчел – одной не хватает. Как быть? Пошел я ее искать. День шел, два шел – не видать моей пчелки. На третий день дошел я до Вислы. Слышу: на том берегу возня и урчанье. А уж стемнело. Пригляделся я – а там четыре волка пчелку мою на части рвут. Что делать? Висла глубокая, броду нет, перевозу нет, плавать я не умею. Думал я, думал, схватил себя за волосы и перебросил на ту сторону. С непривычки-то перестарался, взлетел высоко, упал далеко – по шею в песке увяз, не выбраться. Ну, пошел к одному мужику, попросил лопату, откопался и бегу пчелу спасать. Да упустил я время, волки уж ее задрали, еле отнял у них четыре фунта. Положил в мешок и домой пошел. Иду, гляжу – жердина стоит до самого неба. Я с разбегу по ней на небо и вскарабкался. Походил там, всяких чудес нагляделся, потом думаю: «А ведь хозяин-то ждет!» Подхожу к тому месту, где на небо влез, а жерди-то и нету. Ну, я овсяной половы сыскал, свил веревочку и начал по ней спускаться. А веревка-то коротка. Отрезал я от нее кусок, надставил – опять коротка, ноги до земли достают, а руки – никак. Отпустил я конец – бух на землю! Насмерть расшибся, еле сюда пришел, чтобы вам рассказать чистую правду.

Улыбнулся пан.

– Эту правду мне еще покойный батюшка рассказывал.

– Точно так, – говорит Юзеф. – Я его на небе встретил. Он там свиней пасет, весь оборванный, даже шапки у него нет. Я ему свою отдал. Видите, без шапки сижу.

Рассердился пан, хватил Юзефа по уху и говорит:

– Врешь, дурак! Род наш богатый, ты таких шапок и не видывал, в какой мы его похоронили.

А Юзеф хвать деньги со стола и кричит:

– Я вру, а ты, пан, сердишься. Стало быть, денежки мои!

Ну и смеху было! А тут пиво кончилось, так пан послал за ним в корчму водовозную бочку. Пили мы вдосталь! А как же не пить, если все, что хотели, исполнилось.

ДОЛГ МАЦЕКА

Перевод П. Глинкина

Один мужик по имени Мацек сторговал на ярмарке у цыгана коня. Очень ему этот конь приглянулся, да не хватало у Мацека одного гроша, а цыган никак не хотел уступить. Вот и пришлось Мацеку грош этот попросить взаймы у кума своего Яцека.

– А когда вы мне этот грош отдадите, кум Мацек? – спрашивает Яцек.

– А на пасху отдам, – отвечает Мацек.

Одолжил ему грош кум Яцек. Купил Мацек коня, и поехала они по домам.

Вот настала пасха, и пошел кум Яцек к Мацеку за своим грошем. Увидал его Мацек издали, побежал со всех вот к жене, велел ей сказать Яцеку, что он, мол, помер, а сам лег босой, как был, на лавку в чулане и дух затаил. Пришел кум Яцек, а кума ему толкует: мол, муж-то помер.

– Где ж упокойничек? – спрашивает Яцек. – Надо бы мне на него взглянуть, покуда не похоронили.

Ведет Мацекова жена кума Яцека в чулан, покойника на лавке показывает.

– Что же это вы, кума, ему ноженьки-то не обмыли? Вон они какие грязные, – говорит кум Яцек и, не долго думая, хвать бадью с холодной водой да всю ее на ноги Мацеку и выплеснул.

Ахнул Мацек, поджал ноги.

– Ага! – говорит кум Яцек. – Так-то вы, кум Мацек, померли! Отдавайте грош, я за ним пришел.

– Простите, кум, – отвечает Мацек. – Нет у меня гроша, не могу вам долг вернуть, вот с горя и лег помирать.

– Когда ж отдадите, кум Мацек? – спрашивает Яцек,

– Приходите, кум, на святого Яна, – отвечает Мацек.

Наступил день святого Яна. Снова Яцек к Мацеку за грошом идет. А тот уж заранее готовится, говорит жене:

– Ну, теперь-то мы его проведем.

И велел отнести себя в гробу на кладбище и в могилу опустить. «Накрой, – говорит, – могилу досками, чтобы мне потом выбраться». Вот приходит Яцек, а кума и говорит, что мужика-то ее уж и на кладбище отнесли.

– Покажите же мне, дорогая кума, где могилка его. Хоть молитву прочту над покойником, – говорит Яцек. Уж он-то догадался, в чем дело.

Привели Яцека на кладбище, а он, подойдя к могиле, давай ветки ломать, топотать, скакать да по-бычьи мычать. Подал Мацек голос из могилы:

– Гони быка прочь, Каська, а то он, не дай бог, на меня свалится!

– Ага, так-то вы померли, кум? – говорит Яцек и доски с могилы стаскивает.

– Опять вы меня перехитрили, кум, – говорит Мапек. – Что поделаешь, нет у меня гроша! Опять пришлось изворачиваться.

– А когда же все-таки вы мне его отдадите? – спрашивает Яцек.

– Да вот приходите на святого Михала – ей-богу, отдам.

Настал день святого Михала, а гроша у Мацека опять не нашлось. Решил он ту же хитрость повторить, и, когда явился Яцек за своим грошом, сказала ему кума, что уж на этот-то раз муж ее в самом деле помер и лежит в пустой часовне у самого леса. Собрался Яцек в последний раз посмотреть на покойного, указала ему кума дорогу. А дорога-то была не близкая.

Добрался туда Яцек, а уж смеркается. Разглядел он в щелку, что кум среди часовни в гробу лежит, притаился у щелки и поджидает, когда покойник зашевелится. Вдруг из лесу выходят разбойники – один, два, три, десять! – забираются в часовню, зажигают свечи и начинают на лавках делить деньги и разное наворованное добро. Делят, делят, все поделили – осталась одна сабля.

– Эту штуку не разделишь, – говорит их атаман. – Пусть она достанется тому, кто с одного маху у этого покойника голову отрубит.

Зашумели разбойники. Один покойников боится, другой говорит, что покойник потом по ночам являться будет, третий бормочет, что грех это – покойников рубить. Словом, все отказались, только один решился попробовать. Берет он саблю, идет к гробу, примеряется, как бы ловчей снести Мацеку голову. Вскочил тут Мацек, сел в гробу да как закричит во вое горло:

– Эй, братья-покойники, пропащие души! Выручайте!

Поднял тут кум Яцек стук да гром, заколотил кулаками по гнилым доскам, разбойники перепугались, всю добычу бросили: деньги, серебро, ворованные вещи, – и наутек!

Убежали они, вошел кум Яцек в часовню и с кумом Мацеком здоровается. А Мацек ему и говорит:

– Давайте, кум, поделим асе это добро. Тут нам обоим хватит.

Поделили они кое-как все драгоценности, куму Яцеку та сабля досталась. Посмотрел кум Яцек па две одинаковые кучи, вадохнул и говорит:

– Все это хорошо, кум. Однако мне еще с вас грош причитается.

А в это время один из разбойников, что был похрабрее прочих и полюбопытнее, подобрался к часовенке поглядеть, что там делается. Просунул он голову в шапке в щель, увидал, что те двое сокровища делят, решил, что это грешные покойники и замер со страху в щели-то. Увидал кум Мацек его голову в шапке, прыг туда, хвать шапку да как швырнет ее в сердцах в кума Яцека!

– На! – кричит. – Вот тебе шапка за тот грош, она того стоит!

А разбойник, чуть живой от страху, припустил в лес к своим товарищам.

– Там, – говорит, – покойники наше добро делят, дерутся. Мне голову оторвать хотели, ухватили за шапку – еле вырвался!

О ТОМ, КАК ПРОСТАЧОК ПАНА УТЕШАЛ

Перевод М. Крылова

Деревней, где простачок был старостой, владел вельможный пан. Пришло время, отослал пан своих сыновей в школу, старшую дочь замуж выдал, младшая дочь – девица на выданье, с матерью в имении осталась, а самого пана куда-то выбрали, и он в город переселился.

И надо же такому случаю выйти, что несколько бед обрушились на пана в его отсутствие; нежданно-негаданно умерла жена, почти целиком выгорело поместье, а младшая дочка… Ну, о ней потом. Случилось все это в одну неделю.

Живет себе пан беспечно в городе и ведать ни о чем не ведает, как вдруг входит слуга и докладывает, что пришел староста из его деревни, хочет пана видеть. Тот распорядился впустить к нему мужика.

Вошел простачок, поклонился, поскреб в затылке. Он еще дорогой, жалеючи своего господина, все раздумывал, как оповестить пана о всех несчастьях, но при том чтобы не слишком огорчить. И решил начать с маленьких бед и этим подготовить пана к известиям о бедах великих.

– Ну-с, как живешь, простачок? – спрашивает пан.

– Благодарствуем, живы-здоровы, – отвечает мужик.

– Что нового у нас?

– Да как вам, сказать, ясновельможный пан? Недаром говорится: от лиха тихо, беды не видать, да где ж ее нету? Вот и ксендз молвит: «Кого бог любит, того и наказует». Видно и вас, ясновельможный пан, господь бог жалует, да что поделаешь, на все его святая воля.

– Что ты болтаешь? Не случилась ли и вправду какая беда?

– Случилась, ясновельможный пан. Все мы под богом ходим, в одном он вас опечалил, так другим утешил.

– Чем же он меня опечалил?

– Да ваш перочинный ножичек, подарок покойного вашего батюшки, сломался.

– Ах, чтоб тебя! Ха-ха-ха! Ведь придумает же, будто меня такой пустяк огорчить может! Конечно, жаль ножа, все же память, но разве есть что-нибудь вечное на свете? А как же его сломали?

– А шкуру с борзой сдирали.

– Как? Борзая сдохла? Которая?

– Да все.

– Все? Как же это? Такие прекрасные борзые! Наверное, недоглядели?..

– Может, и так, ясновельможный пан. Да где тут углядеть, когда они обожрались мясом вашего жеребца, а мясо-то было с отравой – на волков приготовлено.

– Стало быть, жеребец околел? – завопил пан, вскочив с кресла.

– Да, ясновельможный пан. Околел жеребец.

– Что же с ним приключилось? Ведь конь был молодой, здоровый, всего шесть лет ему, не более. Верно, плохо за ним смотрели?

– Ой, ясновельможный пан, смотрели-то хорошо, да что поделаешь, когда он надорвался.

– Надорвался? А кто ж посмел его так гонять?

– А как же, ясновельможный пан? Ведь пожар тушили.

– Пожар?! Какой? Где?

– Загорелся сарай, стали гасить. Воду бочками возили. Но что поделаешь? Не разорваться же всем: там гумно горит, здесь конюшня полыхает, потом коровник загорелся…

– А дом?

– От дома к тому времени уж одни уголья остались. С него-то все и пошло полыхать.

– О, я несчастный! – запричитал пан, ломая руки. – Значит, только пепелище ото всего осталось?

– Да, ясновельможный пан. Одно пепелище.

– Отчего же пожар-то начался?

– Да свечей много в доме горело, а окна были завешены траурной материей…

– Траурной? По ком же траур?

– По ясновельможной пани, по вашей супруге…

– Что ты говоришь? Боже, моя жена умерла?!

– Ох, ясновельможный пан, умерла, царство ей небесное!

Замолчал пан, возвел очи к небу, слезы ручьями текут по щекам. А потом говорит:

– Вот сколько несчастий послал мне бог, а ты еще говоришь, что бог опечалит, бог и утешит. Чем меня можно утешить после таких утрат?

– А как же, ясновельможный пан! Господь и утешение послал. Девица-то, дочь ваша младшая, дитя родила…

ПРОСТАЧОК ИЗГОНЯЕТ ДОМОВОГО

Перевод М. Крылова

Оповестил простачок пана о его бедах и зашагал домой, а по пути из города купил на базаре за бесценок ручную сову детишкам на забаву.

Поздно вечером добрался он до какой-то деревни. Видит – во всех окнах темно, только в одном доме побогаче окошко светится. Заглянул простачок из любопытства в окно, глядь – а там на столе, покрытом белой скатертью, лежат пироги, жареный гусь да фляжка водки стоят. За столом сидит молодой мужчина – видно, какой-то родственник или разлюбезный гость. Хозяюшка-то молодая, пригожая, гостя умильно потчует да так и ластится к нему.

Простачок сову под мышкой держит, а в правой руке – посошок дорожный. Постучал он посошком в окно. Хозяйка испугалась, вскочила и спрашивает:

– Кто там?

– Хозяин! – ответил простачок.

Вмиг пирог полетел со стола в квашню, фляжка водки – в поставец, жареный гусь – в печку, а хозяюшкин гость, схватив шапку, шмыг под печку. Хозяйка бежит, двери отпирает, ворота отворяет.

Отскочил простачок от окна, а тут снег заскрипел под полозьями, и перед воротами дома осадил лошадь здоровый, кряжистый мужик.

– Отворяй! – закричал он, вылезая из саней и стуча кнутовищем в ворота. – Отворяй, жена, и коня распряги: у меня руки закоченели.

Ворота распахнулись, и хозяйка повела коня во двор. Тут только хозяин заметил простачка и спросил:

– А ты, братец, кто такой будешь?

– Путник я. Пусти в хату, дозволь обогреться и переночевать.

Радушный хозяин повел простачка за собой, посадил за стол, хотел было его угостить, чем хата богата, но хозяйка насилу разыскала для них горстку соли да краюшку хлеба, подала им и ворчит:

– Знала бы я, когда тебя ждать, сготовила бы чего-нибудь горячего и пирог бы испекла. А то вот как вышло: и сам приехал, и гостя бог дал, а угощать нечем.

– Что это у тебя за птица? – спросил хозяин простачка, поглядев на его сову.

– Сова – ученая голова, – погладил ее простачок. – Очень смекалистая птица, все знает и насквозь видит, даже говорить умеет.

– Да что ты? И говорить может? – подивился хозяин, макая корку в соль.

Простачок потихоньку ущипнул сову, она и прохрипела что-то по-своему.

– Что она говорит? – спросил хозяин.

– Говорит, что в квашне пирог лежит,

– Пирог в квашне? Слышишь, жена? А ну, давай-ка его сюда?

– Может, правда? – пробормотала перепуганная молодица. – Вчера брат заезжал ко мне, так я для него на скорую руку испекла. Может, и остался кусочек. Сейчас погляжу…

И точно: вынула из квашни и подала на стол пирог, да не кусочек, а чуть початый.

Режут мужики пирог, уплетают за обе щеки. А простачок снова потихоньку прижал сову. Она опять головой завертела да заухала.

– А теперь она о чем вещает? – полюбопытствовал хозяин.

– Да ну ee! Все свое плетет! Будто в поставце фляжка водки есть.

– Может, и верно, жена? Ну-ка, глянь!

– Не знаю, – завертелась баба. – Кажись, вчера капелька осталась – может, и есть…

Посмотрела – есть водка, да не капелька, а больше половины фляжки. Делать нечего, поставила хозяйка фляжку на стол. Хозяин налил себе, налил гостю. Выпили они по рюмке-другой и опять – за пирог.

– Молчи ты! – прикрикнул тихонько простачок на сову. Он ее перед тем щипнул незаметно – вот она голос и подала. – Молчи! Не твое это дело!

– А что она говорит?

– Да болтает, что-де в печи жареный гусь, – будто нехотя сказал простачок.

– И гусь? Доставай женка, а то сам пойду искать! Все подавай сразу, что еще есть!

Подбежала хозяйка к печи, заглянула за заслонку, заломила руки, запричитала:

– Господи, и гусь есть! Боже мой, да что ж это творится? Ведь только что ничегошеньки не было. И ума не приложу, откуда все взялось. Не иначе чародейство или еще что!

– Веришь ли, добрый человек, – говорил хозяин, разрезая гуся, – у меня в доме дивные дела творятся. Это не черти. Черти шумно озорничают, а тут все тишком-тишком, но что есть дома повкуснее, все куда-то девается, и винить некого. Живем вдвоем: я да женка. Чьи это дела, любезный гость, как по-твоему?

– Не иначе, как домовой завелся, кому ж другому быть? Где он поселится, там счастья не жди. Но если это только домовой, то с помощью совушки – мудрой головушки мы его нынче же выгоним.

– Сделай такую милость, гостюшка! Выгони, уплачу тебе, сколько запросишь.

Простачок велел хозяину выйти в сени. Ушел хозяин, а хозяйка упала перед простачком на колени и молит:

– Ой, не губи меня, добрый человек, не губи!

И гость хозяюшкин вылез из-под печи и тоже путнику в ноги, упрашивает:

– Возьми все, что у меня есть, только не губи. Не выдай хозяину, а то он меня живого не выпустит.

Простачок велел ему вымазать сажей лицо и руки, напялить кожух шерстью наружу, рукавицы натянуть на ноги, а сапоги на руки надеть. Привязал ему на голову старый голик и велел обратно под печку лезть. Потом позвал хозяина и объявил, что домовой под печкой прячется: так-де сова указала. Попросил еще котелок ключевой воды, две пригоршни ячменной крупы, колбасы, солонины, масла и соли.

Хозяин дал все, что потребовал путник. Тот на шестке разложил огонь, и скоро в котелке пыхтела густая и жирная каша, а простачок, засучив рукава, помешивал ее ложкой. Каша поспела. Перекрестил путник углы дома, настежь распахнул двери избы, хозяину дал в руки метлу, а хозяйке – лопату. Как брызнет кипящей кашей из поварешки под печку да как заорет что есть мочи:

– А ну, домовой, брысь отсюда!

И точно: вдруг из-под печки выскочило что-то черное и косматое, не человек и не козел, как есть – домовой, да со всех ног к двери! Хозяина с ног сбил, хозяйка с перепугу благим матом завопила. Простачок вскочил на стол, а домовой метнулся к воротам, как сиганет на улицу, только его и видели.

Утром простачок за труды да за сову получил от хозяина рубль, да еще хозяйка тайком ему рубль сунула.

Так рассудил он дело своим мужицким умом, всем угодил и себя не забыл: обогрелся, попил, поел как следует, выспался, деньги в мошну спрятал да котелок с кашей прихватил.

Распростился с хлебосольными хозяевами и пошел своей дорогой.