Текст книги "Узоры прошлого (СИ)"

Автор книги: Наташа Айверс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)

Глава 20

Несмотря на то что просидела почти всю ночь над списком дел и столбцами прихода и расхода, стоило Аксинье тронуть меня за плечо – я тотчас проснулась, будто и вовсе не спала. В доме поскрипывали половицы, звякнуло ведро о кувшин – Марья принесла воду для умывания.

– Барыня, – зашептала Аксинья, чтобы не разбудить Степана. На край стола она положила аккуратный свёрток. – Тимошка вот от вашего батюшки доставил. Велено передать в руки Екатерине Ивановне.

В горнице стоял ещё сероватый полумрак, но уже пахло свежей выпечкой и тушёной капустой. Значит, Аксинья поднялась чуть свет, чтобы пироги поставить.

Мы со Степаном ночевали порознь: он, сославшись на усталость и ломоту в костях, завалился на лавку под старый тулуп и, хрипло посапывая, ворочался до рассвета. Я же долго сидела за столом, склонившись над бумагами, пока свеча не догорела, а потом, не раздеваясь до конца, забралась под одеяло.

Любопытство толкнуло меня: я быстро встала, умылась принесённой водой. От прохлады сон как рукой сняло. Я заплела косу, натянула чистую рубаху, надела сарафан, накинула шаль и не удержавшись, потянулась к свёртку.

Он был обёрнут серой бумагой, перетянут бечёвкой, на сургуче – ясный оттиск университетской типографии. Я надрезала бечёвку ножичком, который нашла в выдвижном ящике бюро. Внутри оказался пятничный номер газеты и квитанция выписанная изящной вязью: «Подписка на Московскія Вѣдомости с октября 1815 года по декабрь 1816 года, на сумму двенадцать рублей серебром. По порученію купца второй гильдіи Ивана Алексѣевича Лебедева.» Под текстом стояла подпись писца, который принял деньги и печать университетской типографии.

В посылке лежала короткая отцовская записка на плотной бумаге:

«Катерина. Коль уж полюбила чтение листков – читай их исправно, не откладывая. Да будут в доме твоём свежия ведомости. Сие – тебе в дар от отца. И. А. Лебедев.»

Двенадцать рублей – деньги немалые: полгода содержать работницу можно, да ещё и сапоги добротные справить. Но подарок этот был тем дороже, что в нём было отцовское признание, вера, что я не только его дочь и жена купца, но и хозяйка, способная вести семейное дело. Горло перехватило от волнения и я закашлялась.

– Что там? – донёсся из полутьмы хриплый, сонный голос Степана.

Он приподнялся на локте – помятый, с взъерошенной бородой. Я подала ему записку. Он пробежал глазами, почесал затылок, крякнул и неуверенно пробормотал:

– Иван Алексеич… благодетель наш. Благодарствуем.

Он тяжело поднялся, натягивая кафтан.

К тому времени, как все собрались в столовой, Марья с Аксиньей уже накрыли на стол: ячневая каша с маслом в глиняной миске, кувшин молока, ломти пирога с капустой, квас в кружках.

Дети сидели смирно, поглядывали исподлобья – видно было, чуяли перемену, хоть никто и не произнёс ни слова. Ели молча. Даже Савелий ложку держал аккуратно, стараясь не стучать по миске. Степан ел неторопливо и основательно. Закончив трапезу, он перекрестился, отставил миску с ложкой, подождал, пока Марья потянулась убирать со стола, и повернулся к сыну:

– В пивоварню нынче подадимся. С дядькой Захарьей говорить надобно.

Иван поднялся, кивнул коротко и пошёл запрягать. Мальчишки бросились за ним следом. Когда Аксинья с Марьей унесли на кухню посуду, и горница погрузилась в тишину, Степан встал, но уходить не спешил: переминался с ноги на ногу, глядя себе под ноги, потом наконец выдохнул:

– Ты… не серчай, Катерина. Настоятель вчора верно сказал: коли торговля пивная дохода не даёт – нечего впустую держать. Добро бы к отцу твоему пойти за советом, куда деньги приложить, чтоб без убытку хозяйству.

– Отец ждёт меня поутру, – ответила я. – Поможет и словом, и советом. У него ткацкое дело…

Договорить я не успела – муж оживился, перебивая:

– И то верно, – подхватил он. – Лавку вновь открыть можно, ткани отцовы продавать – дело выгодное.

Он даже будто повеселел.

– Лавка-то прежде прибыль давала… Можно человека нанять, чтоб при ней стоял, а Иван за делом приглядел бы. Чай, толк он знает – обучил я его.

Я хотела было начать спорить, что на одной рознице барыша большого не получить, но только кивнула, рассудив, что разумнее было сейчас промолчать.

– Пока вы с Иваном да с Захарьей говорить станете, я к батюшке и поеду.

Он облегчённо вздохнул – видно было, боялся, что я поеду с ним. А я вдруг вспомнила, как дети рассказывали, будто я прежде ходила с ними на пивоварню да скандалы устраивала, требуя у мужа денег. Степан тем временем накинул полушубок, похлопучил шапку, а я укуталась в шаль и тёплую душегрейку. Уже у порога, будто спохватившись, он вновь повернулся ко мне:

– Поклон передай Ивану Алексеичу. Скажи – за газету благодарствуем… и что нам в деле пособляет.

– Передам, – ответила я.

Во дворе фыркали лошади, пар лёгкими клубами валил из их ноздрей. Сын уже ждал мужа в повозке, а меня дожидался Тимошка, чтобы отвезти к батюшке.

До фабрики доехали быстро. Сторож, завидев нас, поспешно поднялся с лавки, стянул шапку и, не спрашивая имени, потянул за засов:

– С приездом, барыня. Батюшка ваш – в конторе.

Внутри пахло бумагой, сургучом и горячим чаем. На стене тихо тикали настенные часы, рядом висела карта Московской губернии – с жирными линиями трактов, ведущих к Нижнему и Ярославлю. Отец сидел за столом с кипой бумаг. Перед ним лежали деревянные счёты с бронзовыми накладками по углам. Пальцы его двигались быстро и ловко. Косточки сухо постукивали, отмеряя рубли, десятки и сотни.

Завидев меня, он поднялся и коротко кивнул на скамью напротив, приглашая присесть.

– Здравствуй, Катерина. Ну, что – к делу?

– К делу, батюшка, – ответила я, поклонившись. – Степан нынче с Иваном поехали на пивоварню. А я – к вам.

– И правильно, – кивнул он одобрительно. – Когда у мужика ум в тумане, жене надобно вникать.

Он позвал, не повышая голоса:

– Панкрат! Зови Семёна Яковлевича.

Вошёл невысокий сухой мужчина лет пятидесяти в тёмном сюртуке, ворот застёгнут под горло, волосы приглажены, на переносице – очки в тонкой оправе.

– Семён Яковлевич Гурьев, стряпчий. К услугам вашим, сударыня. – поклонился тот чинно.

– По моим делам бумаги ведёт, – пояснил отец. – Купчую крепость напишет, расписки составит, опись проведёт. Всё по закону, без проволочек.

– А сколько времени это займёт? – спросила я.

Стряпчий ответил без промедления, сухо и по-деловому:

– Сегодня же поедем на место. Опись движимого имущества надобно составить немедля: чаны, котлы, кадки, бочки, остатки солода и хмеля, весь инвентарь, – всё вплоть до мелочей. По окончании – расписки оформим, свидетели подпишут, печать поставим. Что же до строений и земли – тут уже купчая крепость, через палату гражданского суда. Дело не скорое, сударыня: потребен план двора, оценка, да справка из магистрата, что участок не в залоге. Но начать надобно нынче – покуда добро не растащили.

Отец кивнул.

– Верно. Коли уж расползлось, потом не соберёшь.

– А как же люди… – запнулась я. – Работники?

Отец кивнул Панкрату – тот стоял в дверях, широкоплечий, надёжный, в добротном кафтане.

– Панкрат за порядком приглядит. Замки, ключи, всё на нём. Расчёт даст подёнщикам, мастерам и подмастерьям по совести, кому сколько должно. Кто честно трудился – получит сполна, а кто вороват – чтоб духу их не было.

Семён Яковлевич добавил:

– Для описи свидетелей двоих возьмём. Ваш батюшка – первый, а вторым, по его слову, будет купец Яков Пахомыч Лузгин. Подписи их печатью скрепим. Присутствие хозяина двора отметим, равно как и супруги его, действующей поверенной.

Отец сказал, с чуть заметной усмешкой:

– Надеюсь, муж твой к тому часу будет трезв и при деле.

И, уже мягче, обращаясь ко мне:

– Место тебе сегодня – рядом со мной.

К тому часу, как мы с батюшкой, Панкратом и стряпчим подъехали к пивоварне, из ворот уже валил пар. Изнутри гудело и шипело: лилась вода, стучали кадки. Возле крыльца стояли две бочки – одна наполовину залита мутной водой, другая пустая, пахнущая дрожжами. На дворе суетились люди: старший мастер, два подмастерья и мальчишка лет двенадцати, что таскал дрова к печи.

У стены стояла наша бричка – значит, Степан с Иваном уже здесь. А у самых ворот – чужая пролетка: Лузгин прибыл заранее.

Панкрат помог отцу сойти, и я вслед за ними вошла под навес. В лицо пахнуло густым духом солода и дыма. Внутри было тепло и влажно. У котла стоял Степан, лицо его вспотело. Он спорил с Захарием, который в новеньком кафтане с позументом, с медной пряжкой на кушаке, говорил громко, со злостью.

Щёки его налились румянцем, прищуренные глаза хитровато поблёскивали. Тонкие губы были недовольно поджаты, редкая бородка в раздражении подёргивалась. Держался он уверенно – с той развязной наглостью, что свойственна ловкачам, умеющим вывернуться из любого дела с прибылью. От него ощутимо тянуло хмелем и сивухой – впрочем, как и от моего мужа.

– Да ты сам посуди, Степан Григорьич, – втолковывал он, размахивая руками, – бочки-то мои, хмель мой, солод мой! Всё с моего двора шло! Так что, коли продавать – доля-то моя от пивоварни – половина!

Я невольно остановилась. Половина? Он нашей пивоварни? С каких это пор у Степана объявился компаньон?

Судя по крепко сжатой челюсти Ивана, стоявшего неподалёку, и ходившим на скулах желвакам, спор этот тянулся не первый час – и предмет его сыну моему был решительно не по душе.

Степан, при виде нас, вздрогнул, лицо его побелело.

Глава 21

– Иван Алексеич… не ждал вас, – промямлил Степан, потирая шею.

– А зря, – спокойно ответил отец. – Дело нынче серьёзное, вот мы и приехали счёт провести, как должно.

– «Мы»? – переспросил Захарий с прищуром. – С каких это пор в мужском деле жёнам место нашлось?

Говорил он громко, с той самоуверенностью, какая бывает у зарвавшегося приказчика, что слишком долго распоряжался хозяйством без надзора.

– А как же иначе? – парировала я. – По обычаю – где муж, там и жена. Где хозяин, там и хозяйке быть. Без того в купеческом деле не водится.

Степан неловко усмехнулся, пытаясь сгладить:

– Да я ж не отказываюсь. Нам только делёжку сначала надо провести с Захарьей…

– С Захарьей, значит? Ну что ж проведём, – спокойно перебил отец. – Начнём с описи. Семён Яковлевич?

Стряпчий уселся на перевёрнутую бочку, вынул бумагу и перо. Панкрат, обходя варочную, диктовал:

– Котёл медный, цел. Чаны дубовые – семь, из них два рассохлись…

Пока Панкрат перечислял, Захарий, топчась у стены, хмурился, бормотал что-то себе под нос и мрачнел, а потом гаркнул:

– Пиши, пиши, только не забудь – вот этот котёл мой! Я ж его Степану в долг давал! И бочки мои!

Я шагнула вперёд, не выдержав:

– Так покажите, сударь, расписку.

Он резко обернулся, смерив меня уничижительным взглядом:

– А тебе-то что до бумаг? Мужики меж собой разбираются!

– А без бумаги – слова пусты, – сказала я ровно.

Краем глаза я увидела, как сын подошёл ближе, и встал сбоку от меня, готовый вмешаться.

Захарий вспыхнул, бородой затряс, глаза кровью налились:

– Расписку? Да я тебе слово своё сказал! Я, Захарий Михайлов, в долг давал! При людях давал!

– Так люди-то все тут, – ответила я спокойно, показывая рукой на подмастерьев. – Пусть подтвердят.

Я оглядела мужиков – плечистых, в застиранных холщовых рубахах, подпоясанных верёвками. Они следили за разговором настороженно, глядя то на Захария, то на меня, то на моего отца.

На Степана не смотрел никто – видно было, кто тут заправлял всем по-настоящему: приказчик распоряжался, словно хозяин, а тот стоял в тени, переминаясь с ноги на ногу.

Ухмылка на лице Захария была слишком довольной – он чувствовал себя хозяином положения. Вот ведь, ушлый мужик… он был уверен, что работники соврут, лишь бы плату не потерять.

Я повысила голос, оглянулась и, чтоб все слышали:

– Не спешите расходиться, люди добрые. По моему поручению Панкрат останется при дворе, рассчитается со всеми честно – никого не обидит. А кто в описи поможет, да сын мой засвидетельствует, что работал исправно, тому – добавлю сверх обычного. От себя лично.

Мужики переглянулись.

Деньги у меня были – сложенные купюры, пятьдесят рублей ассигнациями. Утром я и сама не знала, зачем беру их: достала из шкатулки, да сунула в карман – вдруг пригодятся. А теперь, глядя на нахмуренные лица работников, поняла, что не зря.

– Премию получите, – добавила я, не подумав.

Незнакомое слово повисло в воздухе. Захарий скривился, как от кислого яблока:

– Что за «премию» ещё? Тоже выдумала!

Отец повернул к нему голову, и голос его прозвучал спокойно, но с такой тяжестью, что в варочной стихли даже подмастерья:

– Молчи уж, Захарий. Моя дочь не чета тебе – умом и грамотой вышла. Её учителя не из лавок, а из людей учёных, в доме Голицынском служивших, где и этикету, и французскому не хуже русского учат. Коли дочь моя, Екатерина Ивановна, решила наградить за службу – так тому и быть.

Он кивнул Панкрату:

– Пиши в список: за усердие да раденье работникам – наградные.

Мужики приободрились. Один, постарше, кашлянул, провёл ладонью по всклокоченной бороде и сказал хрипло, не дожидаясь, пока его спросят:

– Мы с Прохором-то в тот день бочки катили, барыня. Не видали Захарьи, чтоб он тут был.

Варочная загудела одобрительным шёпотом.

Отец кивнул, в упор глядя на побагровевшего Захария:

– Слыхал? Свидетели не в твою пользу. Бумаги нет и слову твоему цена грош.

Захарий возмущённо повернулся к моему мужу. Тот, как ни странно, молчал, глядя куда-то в сторону, будто и сам не рад, что между двух жерновов оказался. Однако свидетельствовать в пользу приказчика не решился.

Захарий побагровел:

– Так вы меня, стало быть, обираете?! Я ж в дело душу вложил!

Я шагнула вперёд, не дожидаясь отца:

– Душу – в храме полагается класть, – сказала я, глядя прямо ему в глаза. – А здесь – дело да счёт. По векселям платить не отказываемся, да коли нет ни расписки ни свидетеля, то и долга нет. Не нами заведено, – добавила я ровно.

– Ты что, умная больно?! – взорвался Захарий, шагнул ко мне, но вынужден был остановиться.

Отец встал между нами, глаза его сверкнули, голос стал глухим:

– Ступишь ближе и по Москве тебе служить негде будет. За руку, поднятую на купеческую жену и дочь, не только штраф, но и бесчестье.

Варочная замерла.

Степан вытер лоб и сипло произнёс:

– Иван Алексеич, не шум бы чинить… Захарий человек свой, давний… авось по добру да по ладку обойдёмся…

– Не я шум поднял, а тот, кто без расписки спор чинит.– ответил отец.

Он кивнул стряпчему, тот подал бумагу на подпись.

– А ты, Степан, подпиши-ка опись. Вот тут, под последним словом.

Степан не осмелился возразить – перо дрогнуло в пальцах, подпись вышла кособокая. Захарий, видя это, побагровел, сорвал шапку с головы и зло выдохнул:

– Ну, коли так… ещё свидимся! – и, громко шаркая сапогами, вылетел во двор.

Дверь хлопнула. Варочная на миг притихла – слышно было, как по двору гулко стучали сапоги Захария.

Отец взял перо, поставил подпись свидетеля и протянул бумаги Якову Пахомычу Лузгину, что был вторым свидетелем при описи.

– Так, – тихо сказал он, – порядок соблюдён. Под обложку, Семён Яковлевич.

Я с любопытством наблюдала, как стряпчий бережно сложил листы ровно краями и накрыл сверху плотным листом серой бумаги. Так вот что здесь называли «обложкой». Это выглядело непривычно и даже трогательно. Ну надо же… прообраз самой обычной картонной папки.

К полудню всё было закончено. Стряпчий аккуратно приложил последнюю печать, стряхнул песок, свернул листы и сказал, убирая бумаги:

– Опись и акт готовы. По сей описи купчую составим. Когда покупатель объявится – через палату проведём.

– Покупатель найдётся, – уверенно ответил отец. – Через ряды весточку пущу, к вечеру уже весь торг будет знать.

Я выдохнула. Казалось, с плеч спала каменная тяжесть. Работники тихо стояли у стены, переминаясь с ноги на ногу. Никто так и не пошёл следом за Захарием. Панкрат достал список и начал считать, кому что причитается. Я хотела было вынуть из кармана свои деньги, но отец, заметив, мягко взял меня за руку и отвёл в сторону:

– Не тревожься, Катерина, – сказал он негромко. – По-семейному сочтёмся. Я Панкрату поручение дал.

И действительно – у Панкрата оказался кошель, из которого он один за другим выдавал рубли и полтинники. Мужики кланялись, крестились, расходились довольные, бормоча:

– Вот уж не чаяли получить своё…

Двух из них, по выбору Ивана, Панкрат тут же оставил при дворе – сторожить, чтоб добро зря не пропало, покуда с продажей не управимся.

Степан, будто разом постаревший, обходил помещение и глухо бормотал:

– Господи ж ты… как же оно так – враз всё обернулось…

Отец кивнул мне:

– Ну что ж, Катерина. Всё записано, всё опечатано. Осталось одно – по рядам проехать. К обеду весь торг соберётся: там и слух пойдёт, и слово за слово – покупатель сыщется.

Степан ехать отказался, сославшись на дела. Иван остался с Панкратом дать поручения сторожам, да забить ставни, чтоб не лез кто посторонний.

Я же устроилась рядом с отцом в бричке. Решили поесть уж в рядах, – там и людно, и разговор нужный заведётся.

Дорога вела вниз, к широким каменным аркам Гостиного двора. Оттуда тянуло хлебом и горячим квасом. По обе стороны улицы тянулись лавки с резными вывесками – «Мыло французское», «Сукна английские», «Чай заморский». Из одной лавки пахло табаком, из другой – воском, а дальше, под навесом, жарили миндальные орешки в сахаре – аромат густой, сладкий, словно детство.

Я вдруг запоздало почувствовала голод, как бывает после тревоги. Всё утро прошло в суматохе, и только теперь тело вспомнило, что не ело с рассвета.

Отец сидел рядом, неподвижно, обдумывая, а я не могла наглядеться, крутила головой по сторонам. Вот она – купеческая Москва прошлого.

Мы миновали мост через Неглинку, проехали вдоль каменного ряда мясных лавок и выехали к огромному белому зданию – Московскому Гостиному двору. Он стоял, как город в городе: с арками, галереями, внутренними двориками, гулом голосов и звоном медных гирь-разновесов.

– Туда, – указал отец, когда кучер придержал лошадей. – К пивным рядам, у Аптекарского. Там и потрапезничаем, и людей нужных сыщем.

Воздух был насыщен запахами свежего хлеба и копчёной грудинки. Под сводами перекликались голоса, гремели вёдра, стучали деревянные крышки, где-то отбивал колокол. Толпа двигалась не спеша, но плотно: купцы в тулупах, приказчики с дощечками под мышкой, офени с лотками пуговиц, торговки с узлами, мальчишки-посыльные. Я старалась идти за отцом, чтобы не потеряться в этом человеческом потоке.

Мы свернули в боковую галерею, где по стенам висели расписные вывески: «Сукна московские», «Полотна костромские», «Мёд дикий в сотах», «Хмель свежий – лучший из Вязников».

Слева мужики разливали пиво в кружки для пробы, на досках лежали караваи и солёные огурцы. По каменным плитам катили тяжёлые бочки – глухо, с протяжным гулом, словно гром вдалеке.

Отец шёл уверенно. Едва он появился, как навстречу вышел круглолицый купец с рыжей бородой и красным носом – Козьма Фролов, владелец двух пивных лавок на Таганке.

– Иван Алексеич! Слава Богу, жив-здоров! – крикнул он, перекрывая гул. – Слышал, зять твой пивоварню продаёт?

Он перевёл взгляд на меня и, приподняв шапку, учтиво произнёс:

– Барыня Катерина Ивановна, честь имею.

Я ответила лёгким поклоном.

– Слыхал – значит, слух идёт быстрее почтовой тройки, – усмехнулся отец. – Приходи да погляди.

– Гляну непременно, – кивнул Фролов.

Он отошёл к лавке, уже перешёптываясь с кем-то – слух пошёл мгновенно.

Мы двинулись дальше по рядам. Тут грели сбитень – пар от самоваров стоял золотистой дымкой, там торговали восковыми свечами, женщины выбирали платки – алые, с узорами, с бахромой.

Отовсюду слышалось:

– Полотна костромские, по полтине аршин!

– Пиво свежее, густое!

– Подходи, честной народ, не проходи мимо!

Люди торговались, спорили, кивали, крестились при расчётах. Отец, заметив мой взгляд, чуть улыбнулся:

– Что, дочка, первый раз видишь, как Москва купеческая живёт?

– Да, батюшка, – ответила я тихо.

– Эх, всё ты к знати просилась – о балах да театрах мечтала… А гляди – чем Москва держится: торгом да ремеслом.

Он огляделся и удовлетворённо кивнул:

– Вот и ладно. Весточка пошла. Завтра вся Пречистенка будет знать, что пивоварня на продажу.

Пока мы шли, отец здоровался с лавочниками, перекидывался словом с приказчиками. Слух и правда разнёсся мгновенно. Едва мы обошли два ряда, как уже двое других купцов – один из них, пивовар с Сыромятников, – подошли справиться о цене.

Мы остановились перекусить пирогом с капустой. Отец пил, грея ладони о кружку с горячим сбитнем, и переговаривался с каким-то приказчиком в кафтане с голубыми отворотами.

– Иван Алексеич, доброго здоровья! Сказывают, у вас варочный котёл на продажу?

– Сказывают верно, – ответил отец. – Вещь добротная, медь чистая, пайка новая. Сходи, погляди, пока не ушёл другому.

Когда тот удалился, отец усмехнулся, приглаживая бороду:

– Видишь, Катерина? Весточка быстрее «Ведомостей» бежит.

Пообедав, мы вышли на холод. Я села в бричку, укутавшись в платок и ещё долго оглядывалась на суету, на ряды, что гудели вокруг, как море.

Отец устроился рядом, поправив полог.

– Ну, поехали теперь к Яузе, – сказал он. – Поглядим ту землю.

– Что же за земля, батюшка? – спросила я.

– Участок неплохой. Близко к воде, дорога рядом. Смотря, кому в руки попадёт – можно и под ткацкое дело пустить, и под свечное. А то, глядишь, и под новые склады.

Бричка тронулась. Гостиный двор остался позади – гулкий, пахнущий дымом, хлебом и наполненный людским говором. Я сидела молча. Вот она – купеческая Москва моего отца. И, кажется, теперь немного и моя.