Текст книги "Узоры прошлого (СИ)"

Автор книги: Наташа Айверс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 20 страниц)

Глава 28

На следующий день, когда я пришла в лавку, Полина готовила её к открытию: раскладывала по полкам деревянные ящики со свечами, рулоны сурового холста, ряднину да мотки пеньки – то, что осталось от пивоваренного хозяйства и пригодилось на продажу. Услышав мои шаги, она обернулась, и лицо её сразу просветлело.

– А я людей приметила, – сказала она вместо приветствия. – С рання сбегала в ряды, да по лавкам поспрашивала.

Я усмехнулась про себя: вот уж действительно – не теряет времени. Ещё вчера она сидела тихая, бледная, уставшая, с красными глазами, полными непролитых слёз, и казалось, боялась лишнее слово сказать, чтобы не прогнали. А сегодня – глаза живые, движения уверенные, голос деловой полон энергии. Именно такие люди и нужны в новом деле.

– Садись, рассказывай.

Мы устроились за прилавком, плечом к плечу. И в этот миг я вдруг остро почувствовала: вот так и должно быть. Не «хозяйка и наёмная работница», а две женщины, которым жизнь не оставила выбора. Две вдовы, у которых за спиной дети и пустеющие сундуки, а впереди – либо дело, либо нищета.

– Вдовы пойдут охотнее всего, – тем временем докладывала мне Полина, перелистывая страницы. – Те, кто при деле бывал. Да только… – она запнулась. – У кого один, у кого двое детей. Тем, у кого трое или четверо, да малыши совсем, я откажу.

– Почему? – уточнила я, хотя и догадывалась, судя по тому, что видела у отца на производстве.

– Работать-то они готовы, – сказала она. – Да только куда с детями? А некоторым и оставлять их не с кем.

– А вы с мужем как справлялись? – спросила я. – Не брали таких?

– Как не брать-то, матушка? – вздохнула она. – Дети-то у всех есть: и у замужних, и у вдов. Оставляют у чужих, к лавкам али к столбам привязывают, старших за младшими приставляют… А ежели совсем несмышлёныши – так и с собой носят, что поделаешь.

Мне стало не по себе – слово «привязывают» резануло по сердцу. Звучало откровенно дико, но я понимала и другое: у них просто не было иного выхода. Уж лучше так, чем ребёнок, утопший в колодце, погибший от ожогов или замёрзший во дворе, – такими заметками пестрела рубрика «Происшествия» в ведомостях.

– Да только коли дети шум поднимут, плачут, бегают, – хозяину того не надо. Из-за этого матерей и гонят. Или сама уйдёт, не выдержит, или скажут: «Иди, не мешай делу».

Я помолчала, перебирая в голове варианты. Сам собой напрашивался самый простой.

– Тогда будем делать иначе, – сказала я. – При красильном дворе поставим сруб. Тёплый. Не под работу. Для детей.

Она моргнула.

– Как это… для детей?

– Чтобы были под присмотром, – пояснила я. – Не бесплатно, конечно. По копейке в неделю. Зато мать знает: ребёнок рядом, цел, накормлен.

– Да кто ж согласится за выводком-то смотреть? – растерянно спросила Полина. – Да и копейка – это буханка хлеба… жалко её, коли ребёнок и так рядом может быть.

– Так они же сами и будут смотреть, – сказала я. – По очереди. Эту неделю – одна, следующую – другая.

Полина замолчала, смотрела в одну точку, обдумывая моё предложение. Я её не торопила.

И вдруг она вскинула голову. Глаза её округлились, губы приоткрылись.

– Так это ж… – медленно произнесла она. – Каждая копейку отдаст… а потом обратно её и получит. Да и ежели кто станет спустя рукава глядеть – другие ж её поедом съедят. Потому что деньги-то свои, кровные, плочены…

Она осеклась и осторожно добавила:

– Так не делают. Я такого отродясь не слыхала.

– Мало ли где чего не делают, – улыбнулась я. – А у нас будут. Люди при деле, дети под присмотром – и порядок.

Полина выдохнула.

– Тогда вдовы пойдут, – сказала она уже уверенно. – Да так пойдут, что только успевай глядеть да выбирать. И замужние тоже. Людей будет с лихвой.

Я приписала в свой листок: «Изба для детей». Подумав, добавила: «Дьячок из прихода?» – надо бы у батюшки узнать, можно ли его к детям приставить грамоте учить. А пока Марья да мои мальчишки помогут: и в игры с младшими сыграют, и букварь старшим покажут.

Полина тем временем читала вслух списки.

– Прасковья Филипповна. Краску знает, при ситцах десять лет. Муж в двенадцатом помер.

– Дарья – набойку умеет, манеры не портит.

– Евдокия – по холсту аккуратная, глаз верный.

– Мужиков берёшь? – спросила я.

– В набойку – нет, – покачала головой Полина. – Там рука мягкая нужна. А вот с чанами, на растопку, да на подвоз – без них никак.

Мы начали править мою изначальную смету – зачёркивали, дописывали, пересчитывали. Числа медленно ползли вверх, и я всё яснее понимала: тянуть нельзя, надо начинать работать и получать прибыль уже сейчас, не дожидаясь весны.

– Завтра с работницами поговорим, – сказала я наконец, откладывая перо. – Красильня всё ещё строится. И сруб под детскую избу тоже не завтра будет.

Я на мгновение задумалась, прикидывая в уме, как лучше организовать дело, чтобы не терять ни дня.

– А пока предлагаю начать при отцовом деле, – добавила я. – Он говорил, что изба у него там тёплая пустует. Тканей у нас на складе на списание хватает.

Полина подняла на меня глаза. Я увидела, как в них вспыхнул живой, цепкий огонёк.

– Тогда артель пока будет, – она одобрительно закивала, поймав мою мысль с полуслова. – Ежели место есть и тепло – грех не начать.

Я посмотрела на неё и вдруг ясно почувствовала: да, с этой женщиной можно горы свернуть. Не потому, что она соглашалась со мной во всём, а потому что думала она по-хозяйски, оценивая ситуацию быстро и трезво.

Полина снова склонилась над тетрадью. Теперь она не просто зачитывала список, а делала пометки.

– Вот этих можно брать сразу, – бормотала она. – А этих – пока в уме держать. Когда дело развернём.

– Сколько выходит? – спросила я.

– Женщин – двенадцать, – ответила она, не поднимая головы. – Мужиков – двое. Да ещё пару мальцов не помешало бы: воды натаскать, принести-подать, да сбегать куда.

Я быстро прикинула в уме цифры и, вписав расходы за наём на первый месяц, дописала в своём листе: «Ивану – договориться с Ковалёвым о сроках. Срубы под детскую избу и артель. Дата».

О том, что артель я собираюсь оставить при производстве и в будущем – не только ради заработка, но и как место обучения для подростков, – я пока решила Полине не говорить. Хватит с неё на сегодня нововведений.

Но мысль об этом не отпускала. Идея открыть своеобразные мастерские прочно засела в моей голове. Артель могла стать не просто временным решением в ожидании строительства «Дома Кузьминых», а целой системой: чтобы мальчишки и девчонки не бегали за копейки на побегушках в чужих лавках и дворах, не маялись без дела и не привыкали к случайному заработку, а сызмальства учились ремеслу, счёту, аккуратности и ответственности, получая плату за свою работу и за ученье при деле.

В двадцать первом веке это назвали бы училищем. Здесь же – просто работа в фабричной артели, а по сути – оплачиваемое обучение и шанс на лучшее будущее.

Полина тем временем показала мне список имён.

– Этих я нынче же обойду… Чтоб завтра поутру были на месте.

– Предупреди, что дело сперва будет при отцовом производстве, – добавила я. – Чтоб потом недовольства не было.

– Так и скажу, – кивнула Полина. – С весны на Яузе.

Мы сошлись на том, что с красильней торопиться не будем. Сруб пока не готов, печь не починена. Зато набойку можно было начинать хоть завтра.

Полина стала перечислять вслух, записывая всё необходимое для ситценабивного дела:

– Холст выбеленный, ровный… доски под узор – старые есть, но пару новых резать придётся… столы крепкие, чтоб не шатались… тазы, вёдра… уксус нужен, без него краска «поползёт»… зольный щёлок… охру возьмём и синь...

Мы сверили список с описью. Почти всё, что нужно, уже было на наших складах. Решив начать без сложного окрашивания, мы остановились на аккуратном узоре по светлому полотну. Пусть наши мастерицы сперва набьют руку.

Когда с производством определились, разговор сам собой перешёл к сбыту.

Лавка – дело хорошее, спору нет. Но мне хотелось большего. Я расспросила Полину, как возят товар в другие города, как держат дело те, кто не ограничивается одной лавкой в ряду да ярмарками.

Полина пожала плечами:

– Кто побогаче – те лавки в других городах открывают. Приказчиков сажают – таких, что и счёт знают, и за порядком присмотрят. Да это уж купцы первой гильдии, не наш размах. А кто победнее – тем коробейники в помощь.

Она поморщилась:

– Народ они ненадежный. Сегодня здесь, завтра – ищи ветра в поле. И люди им не больно-то верят: боятся, что товар гнилой подсунут, а то ещё и с деньгами пропадут.

Она говорила спокойно, без осуждения – как о давно заведённом порядке, с которым не спорят.

– А дороги… – продолжила она. – Дороги у нас сами знаешь какие. Не всякому по силам в большой город выбраться. Вот и берут люди ткань попроще, что под рукой. Разве что с оказией кто в город поедет – тогда уж закупят впрок и на свадьбу, и на крестины, и на большую обнову.

Я невольно вздохнула. При таком раскладе развернуться быстро и широко было трудно – почти невозможно.

И тут меня словно осенило.

– А ямская почта? – спросила я.

Полина вскинула голову.

– Почта?..

– Заказы письмом по ямской почте, – сказала я.

Объяснять долго не пришлось.

– А как уследить-то? – тут же спросила она по-деловому. – Ежели скажут: не довезли, али кто по дороге присвоил?

– Потому и не на словах, – ответила я. – а под запись делать надобно.

Мы разложили перед собой чистые листы и прямо на месте начертили простую таблицу: имя заказчика, город, номер товара, сколько аршинов заказано, цена, отметка о платеже и о получении. Взяв ножницы, я сделала аккуратные надрезы между пронумерованными квитанциями – их оставалось только оторвать.

– У каждого заказа – номер, – объясняла я. – И квиток о получении. Эта часть остаётся у нас, другую отрываем и отдаём покупателю. Получил заказ – расписался. Нет подписи – значит, и разговор другой. Спрашивать будем уже с нашего приказчика.

– Хлопотно, конечно… – протянула Полина. – По первому разу-то. Зато ежели наладить – всё как на ладони будет. И лавки открывать не надо

Она вдруг нахмурилась.

– Только мужиков покрепче надо приказчику в помощь нанять, – сказала она. – Сундуки-то с тканями таскать, чтоб товар лицом показать.

– А зачем сундуки? – не выдержала я, усмехнувшись. – Обожди минутку.

Полина проводила меня взглядом, а я уже шла быстрым шагом в горницу. Вернулась почти сразу, прижимая к груди альбом для рисования – тот самый, над которым просидела весь прошлый вечер, когда в доме все давно улеглись.

Я положила его на прилавок и раскрыла.

Вместо рисунков – аккуратно пришитые лоскуты ситца, найденного в сундуках. Каждый – ровно подогнан, края подшиты, под ним – подпись, номер и цена за аршин.

Полина смотрела, не моргая.

– Вот так, – сказала я тихо, давая ей рассмотреть образцы. – Пусть выбирают. Не на слово верят приказчику, а своим глазам и на ощупь.

Полина осторожно потрогала ткань.

– Закажут по номеру. А ткань доставим потом. Ямской почтой.

Она медленно выпрямилась, приложив руку к груди.

– Господи… – выдохнула она. – Да ведь это ж…

Она не договорила, но по тому, как загорелись её глаза, я поняла: альбом с образцами пришёлся ей по душе. И тут её словно прорвало. Полина заговорила сразу обо всём, не переводя дыхания: о купцах, которые с радостью возьмут такой товар на комиссию – места почти не занимает, а выгода ясна.

Она ходила по лавке, размахивая руками, останавливалась, снова принималась говорить о том, что ситец теперь можно дозаказывать по мере надобности, а не держать в лавке залежи, что покупатель наконец-то будет выбирать не из того, что осталось, а то, что ему по душе, о ярмарках, где с таким альбомом можно торговать не хуже, чем с полным возом тканей.

Под конец её пламенной речи, она вдруг осеклась, сама себя обрывая.

– А справимся ли? – спросила она уже тише, без горячности. – Манерами-то долго работать… Ежели заказы польются рекой, да как же нам поспеть?..

– Справимся, – кивнула я. – Было бы дело, а руки найдутся.

Про валы и ускорение производства я пока молчала – не время. Но внутри была уверена: были бы заказы да сырьё – с остальным управимся.

Чтобы отвлечь её от тревожных мыслей, я перевернула лист альбома и показала ей наш знак – простой, с тонкими завитками, чёткий и ясный: «Дом Кузьминых».

– Надобно оттиск сделать, – сказала я. – Этим и будем метить товар. Чтоб с первого взгляда знали, откуда ткань.

Я провела пальцем по рисунку.

– И продавать будем не только аршинами, как заведено, а отрезами: кому на платье, кому на рубаху, или фартук, кому на детскую обнову. Так людям удобнее – и товар быстрее пойдёт.

– Тогда и ярлычок надобен, – задумчиво кивнула она. – Чтобы сразу видно было. Свекровь моя покойная чай покупала – редкий, индийский. Так там к каждому мешочку бумажку привязывали, с печатью и вензелем. Не для красы, а чтоб всякий видел: товар известный, не подмена. Потому и покупали без торга.

– Будет тебе ярлычок, – улыбнулась я. – На каждом отрезе.

Затем мы перешли к счёту. Я показывала как развести приходно-расходную книгу на три: одну – на закупку сырья, где будет видно, сколько холста произведено и почём взяли суровье, другую – на оплату мастеров, кому, за что и когда, третью – на продажи.

Полина внимательно следила за пером: за ровными делениями, аккуратными строками, чёткими подписями вверху листа. Она ничего не говорила, только удовлетворённо, с пониманием кивала. Было видно, что порядок ей по душе не меньше, чем мне.

Не успели мы закончить, как дверь хлопнула, и в лавку вошёл Иван.

– Вы что ж, про обед забыли? – спросил он с улыбкой.

Полина всплеснула руками:

– Ох, девочки-то мои…

– Уже на кухне, – успокоил он. – Сыты.

В кухне было тепло и светло. От печи тянуло жаром, пахло мясным пирогом и щами. За столом Тимофей сидел чинно, по-взрослому выпрямив спину. Перед ним лежал раскрытый букварь, и он терпеливо водил пальцем по строкам, проговаривая вслух:

– Ба… бо… бу…

Старшая дочка Полины, Алёна, тянулась к книге, повторяла за ним, сбиваясь и краснея, но старалась изо всех сил.

Рядом Савелий устроился у люльки и играл с младшей, Дуняшей, в кукушку: прятался за край стола, потом вдруг выныривал, изображая разных животных.

– А теперь кто? Му-у!

Дуняша заливалась звонким смехом, выгибалась в люльке и хлопала ладошками.

Люлька была старая, потёртая, но чисто выскобленная; дно подбито свежей дощечкой, бечёвка видно заменена.

Я вопросительно посмотрела на Марью.

– На чердаке нашли, – улыбнулась она. – Мальчишки вчера весь день лазили. Вместе отмыли, вычистили, а дядька Савва починил – дно подлатал да перекладину укрепил. Авось ещё послужит.

Савва – подёнщик при дворе, молчаливый, степенный мужик – стоял в сенях, неловко переминаясь с ноги на ногу, будто не знал, куда себя деть, но по взгляду было видно: своей работой он гордился.

За обедом я вкратце рассказала Ивану о наших планах. Он ел молча, слушал внимательно, изредка задавая короткие вопросы – про артель, про избу, про то, как будем с детьми управляться.

– С Ковалёвым поговорю, – сказал он наконец, отставляя миску. – По срокам и по срубам. После обеда съезжу, разузнаю всё точно.

Когда все разошлись по делам и дом снова притих, я взяла у Аксиньи швейный набор и поднялась к себе. Достав из сундука выбеленный холст, я разложила его на столе, расправляя ладонями складки.

Для артели у меня зрела ещё одна задумка – такая, что позволила бы пустить в дело лоскуты ткани, что прежде шли лишь в стёжку, на набивку, да заплаты.

Я села, взяла ножницы и принялась за работу. Завтра утром, к первой сходке артели, мне нужны были готовые образцы.

Глава 29

С раннего утра во дворе было людно.

У ворот жались к забору женщины в тёмных платках, в старых, но аккуратно заштопанных сарафанах, в потёртых душегрейках и полушубках поверх, с узелками в руках: у кого холщовый мешок, у кого платок, стянутый бечёвкой, у кого корзинка с крышкой, прихваченная ремешком. Больше половины пришли с детьми. Сонных малышей, укутанных в шали, держали на руках, тех кто постарше прятали за спины, будто из-за них могли отказать не глядя.

Мужики тоже были. Они держались особняком, ближе к сараю, с шапками натянутыми на лоб, в армяках, подпоясанных верёвкой, переминаясь с ноги на ногу, сразу видно, не любят стоять без дела. Тем более вот так, перед всеми, будто на смотринах. Но и уходить никто не решался.

Мороз щипал щёки, изо рта у людей шёл пар. Как только мы с Полиной вышли на крыльцо, во дворе сразу стихло.

– Подходите по одному, – шагнула вперёд Полина. – Не толпитесь. Сначала – разговор.

Первой подошла женщина лет сорока – высокая, сухощавая, с запавшими щеками. Платок на ней был потёртый, но чистый, завязан аккуратно.

– Прасковья? – спросила Полина. – На Сретенке работала?

– У Черепановых, – ответила та кивнув, – в щёлоке варила, полоскала. Доски под набойку чистила, краску разводила, золу носила.

– Дети есть?

– Двое. Старший при людях, в подмастерьях. Младшая со мной.

Женщина оглянулась, и из-за её спины вышла девочка – лет пяти, серьёзная, с косицей, спрятанной под тёплый платок.

Полина одобрительно кивнула.

– Где живёте?

– После смерти мужа к тётке перебрались… на Яузу.

Полина сделала пометку в тетради.

– Ладно, поедете с нами. Там и скажем, что делать.

Прасковья низко поклонилась и отошла к забору, прижимая узел к груди. Дочь пристроилась рядом.

Следом подошла совсем молодая женщина, худенькая, но бойкая, с ясным взглядом и быстрой улыбкой.

На руках у неё вертелся мальчишка лет двух в поношенной овчинной шубейке. Он крутился, тянул мать за платок, что-то лепетал, а она ловко придерживала его одной рукой.

– Я Авдотья… – женщина запнулась. – вдова…

– Что умеешь?

– Шить умею… и по дому всякую работу, – заговорила та торопливо. – Рубахи, подолы подшивать. На продажу шила немного… по знакомым. Муж по осени помер. А везде отказывают – с дитём не берут.

Она перевела дыхание и добавила тише:

– Я не ленивая, матушка. Работать люблю. Учусь быстро.

Полина на миг вопросительно подняла на меня глаза. Я кивнула, не раздумывая. Если она и удивилась моему выбору, то виду не подала. А я сразу решила: Авдотья, молодая и расторопная, и лучше неё для пригляда за детьми нам сейчас не найти, а ремеслу уж потом обучим.

– Бери узел и становись вон туда, – сказала Полина. – Возьмём.

Авдотья на мгновение замерла, словно не поверив услышанному, потом крепче прижала ребёнка и поспешно отошла, встав рядом с Прасковьей.

И так, одна за другой, к Полине подходили работницы.

Она их коротко опрашивала: где работали, что умеют, сколько детей, где живут, некоторых знала по именам. Она всматривалась в их руки, лицо, одежду, проверяя, кто чистоплотен и кто привык к работе. Новые имена Полина вписывала в тетрадь, а напротив тех, что уже значились в списке, ставила отметку.

Через час всё было решено. Полина подвела итог так же спокойно, не повышая голоса, но во дворе услышали все:

– Женщин берём двенадцать. Двое мужиков – на подвоз, на печь, на тяжёлое, да двое парней на подхвате.

Она окинула взглядом тех, кто остался.

– Остальные – после Фомина воскресенья приходите. Бог даст, ещё людей возьмём.

По двору пошёл шёпот. Те, кого не взяли, начали расходиться, кланяясь на ходу.

Полина чуть помедлила и заговорила с теми кто остался:

– Работу начинаем по звону. С утра – звон, к обеду – звон, к концу работы – звон.

По толпе пробежал негромкий ропот.

– Неужто раньше погонят? – донёсся чей-то шёпот с задних рядов. – Чтоб недоплатить?..

Я шагнула вперёд.

– После звона, коли нужда будет, работа пойдёт сверх меры, – пояснила я спокойно. – За неё платим отдельно. Не убыль вам будет, а прибыток.

Наступила тишина. Женщины переглядывались, кивали.

– Расчёт – по пятницам. Пропущенный день – без платы. Работать в чистом, – продолжила Полина. – Перед работой руки мыть. Манеры и ткань беречь. За порчу – взыщем. Кто близко – добирается сам. Кто далеко – поутру будет повозка, к вечеру – обратно. В избу где работа детей не пускать. За малыми будет присмотр.

По толпе снова прошёл недоверчивый шёпот.

– За детьми будете смотреть по очереди, – сказала я. – У кого день пригляда – та в артели не работает, но и без платы не останется: по копейке в неделю с человека. Всё по совести.

– А ежели кто откажется? – спросила Евдокия, прищурившись.

– Тогда и в артели ей не быть. Первая за детьми – Агафья. – я кивнула в сторону молодой женщины.

Та смотрела на меня широко раскрытыми глазами, потом заметив, что на неё все обернулись, поспешно закивала, прижимая ребёнка к себе.

– Пьянства, брани и ссор не потерпим, – сказала Полина жёстче. – Кто начнёт – уйдёт без расчёта.

Потом голос её чуть смягчился:

– Захворала – скажи. Совсем с ног валиться не заставим. Лёгкую работу найдём: в лавке подсобить, при счёте помочь.

Несколько человек перекрестились. Потом одна из них шагнула вперёд и поклонилась, за ней – другая, соглашаясь и принимая порядок.

Из-за ворот показались подводы. На одной сидел Иван, на другой отцов Тимошка на козлах.

Работницы рассаживались тесно, помогая друг другу, дети жались к матерям. Мужики да парни пошли следом, благо идти было недалеко.

Рядом со мной, прижавшись, устроились Тимофей и Савелий: Тимофей – серьёзный и деловой, Савелий – чуть ли не подпрыгивал на месте от восторга, будто это поездка на ярмарку, а не на работу. Марья вынесла мне корзину с пирожками к воротам. Мы решили, что сегодня она останется дома с Аксиньей и Полиниными детьми.

– Ну, – сказала я громко, – с Богом.

Отец выделил нам тёплую избу при деле – с лавками вдоль стен да большим столом посередине. А Агафье с детьми на первое время отвели сторожку. Там было тепло и безопасно. Детей можно было вывести во двор побегать, а потом снова усадить к печи греться.

Отправив Ивана с мужиками на Яузу – забрать со склада холст и манеры, – мы принялись за дело. Женщин сразу разделили.

Тех, кто знал набойку и умел работать с узором, Полина посадила за большой стол. Для остальных, у кого рука была лёгкая и к шитью привычная, мы притащили второй. Я разложила образцы и стала объяснять, с чего начнём.

Ткань я решила продавать не только аршинами, как заведено, но и отрезами – уже отмеренными и готовыми к шитью. Обычно её брали помногу, десятками аршинов, на всю семью сразу и впрок – потому и покупали редко. А кто не мог себе такого позволить, перешивал старое или шил из остатков.

Я же решила продавать небольшие отрезы – под рубаху, под платье, под передник. Женщине не придётся дожидаться большой покупки: она возьмёт по нужде и недорого, а нам пойдёт доход с оборота.

Я показала чепец, передник и Саввину рубашонку, которые распорола накануне, разложив их на столе. Показала, где мылом наметить сгиб, где пройма, где завязки.

Одна из женщин тут же закивала:

– Портной так же делал… я у него служила, покуда он не помер.

Я положила рядом листок с простой схемой – не для продажи, только для показа: где сложить, где прошить, где подогнуть. Ничего мудрёного.

Убедившись, что с отрезами и разметкой всё понятно, я отложила ткань и перешла ко второй задумке.

На днях я заметила, как Полинина Алёнка возится в углу с куклой-скруткой – тряпичной, без глаз и лица, из лоскутов, перетянутых ниткой, без единого шва. Не игрушка в привычном смысле, а скорее, тряпичная фигурка, которую кладут младенцу в люльку как оберег, а потом, когда ребёнок подрастает, дают ему поиграть.

Я невольно вспомнила ту куклу, что нашла в своём сундуке: сшитую из ткани, в нарядном сарафане, с фарфоровым личиком и кружевным чепчиком. Судя по всему позволить себе такую мог не каждый. Катин отец свою дочь баловал: для большинства такие игрушки – редкость и роскошь.

Я расспросила Марью – у неё такой куклы никогда и не было. Аксинья только рукой махнула: баловство, мол, у детей скрутки есть для люльки, не для игры.

А вот Марьюшка, помявшись, всё-таки попросила показать ей мой образец. Она взяла куклу бережно и по глазам её было видно: она ей понравилась.

Тогда-то у меня и появилась идея, которую я озвучила работницам:

– А почему бы нам не делать кукол? Не дорогих, – продолжила я, показывая свою поделку. – Простых, тряпичных. С одеждой, чтобы ребёнок мог и поиграть, и переодеть. Шьются они быстро, лоскутов у нас хватает – платить за сырьё не придётся, всё пойдёт в дело.

Куклу взяла одна из женщин, потом другая. Передавали её друг другу осторожно, будто боялись помять. Кто-то оглаживал сарафан из синего лоскута, кто-то улыбался.

– Гляди-ка… – шепнула одна. – И сарафан как настоящий…

– А одёжку другую тоже можно? – робко спросила вторая.

– И переднички, – тут же подхватила ещё одна.

Слово за слово и список возможных товаров разросся: куклы, одёжка к ним, мешочки, небольшие подушки и наволочки, отрезы на передники, чепчики и косынки, – всё это можно было шить из остатков, не выбрасывая ни пяди ткани.

Я показала, как мы будем продавать товар: аккуратно скрученные отрезы, перевязанные бечёвкой, с небольшим ярлычком со знаком нашего дома.

Отправив парней собрать ненужные лоскуты при отцовом деле, мы принялись распределять работу. Когда я сказала, что каждая может выбрать себе дело по душе, женщины застыли, недоумённо переглядываясь. Судя по их реакции, мои слова прозвучали для них слишком непривычно: работу обычно не выбирали – брали ту, что давали.

– Не по прихоти, – пояснила я, исправляясь. – А по умению. У кого что лучше выходит – за то и берись.

Меня наконец поняли и вскоре изба наполнилась не разговорами, а звуками работы: мягким шорохом ткани, сухим скрипом лавок, стуком ножниц по столу. Дело пошло.

Я раскрыла тетрадь для счёта товара. Пока я собиралась платить работницам понедельно – так выходило выгоднее, когда дело только вставало на ноги. Весной же, когда откроется красильня и работа в ней пойдёт полным ходом, я собиралась перевести артель на сдельный расчёт – за готовые комплекты. Тогда молодые и неопытные смогут также учиться делу, получая заработок.

Ближе к обеду я пошла проведать детей. Из сторожки и со двора то и дело доносился смех: малыши лепили снежки, катали чурбачки, и затевали возню у поленницы.

По моей просьбе Тимофей с радостью побежал ставить самовар. Когда колокол пробил два раза к обеду, работа остановилась. Агафья привела детей из сторожки, женщины усадили их рядом с собой, развязали узлы, достали принесённую снедь из дому.

Когда сын принёс самовар и водрузил его на рабочий стол, в избе на миг воцарилась неловкая тишина. Я пригласила женщин к столу, дети несмело потянулись следом.

Чай пили не все разом, а по нескольку человек. Ткани убрали на лавки, освободив место. Корзину с пирожками я поставила на стол и стала раздавать угощенье, которое с утра напекла Аксинья с помощницей.

За столом было тихо. Дети, прижавшись к матерям, ели чинно, не баловались, словно и сами чувствовали, насколько подобное чаепитие было необычно. Никто не засиживался: работницы допивали чай, крестились, кланялись, благодарили и расходились по местам.

Последняя группа ещё допивала, когда в избу вошёл отец. Он окинул взглядом стол с самоваром, женщин с детьми, рабочие лавки – и не сказав ни слова, только кивнул, будто всё увиденное укладывалось в привычный ему порядок.

Когда дети поели, Агафья собрала их и увела обратно в сторожку. Послеобеденный колокол ещё не звонил, а женщины уже убрали со стола, прибрали посуду и в избе зашуршала ткань. Без напоминаний, они сами вернулись к работе.

Отец прищурился, провожая взглядом самовар, который Тимофей тащил в сторожку.

– Чаепитие, ишь, удумала, – пробормотал он, наклонившись ко мне. – Веселее, поди, с пирогами-то. Только гляди – на угощениях и разориться недолго.

– Чай – за мой счёт каждый день, – ответила я. – А пироги только раз в неделю.

Отец усмехнулся.

– Гляди-ка… Теперь и мои, поди, самовара ждать начнут. – он помолчал, потом махнул рукой. – Да и ладно. Чай – не разорение. Поставим.

Он больше ничего не сказал, но его одобрительный хмык был для меня дороже слов.

Дело пошло дальше ладно и споро. Я принимала работу. У одних выходили ровные отрезы под рубахи и передники, у других – первые мелкие вещи: аккуратные, хоть и не без огрехов. Где шов ложился ровно и край был чисто подшит – я кивала и откладывала в сторону. А где ткань перекашивало или стежок «гулял» – возвращала обратно, без брани, на доработку.

Первые готовые куклы и одёжка к ним вызвали всеобщее оживление. Их передавали друг другу, рассматривали. Кто-то робко спросил, за сколько мы их продавать станем. Я прикинула вслух: тряпичная, простая, но ладная кукла без лица могла пойти по десять, а то и пятнадцать копеек. Не даром, но и не недосягаемая роскошь.

Продавать их мы станем в лавках – рядом с тканями и отрезами, чтобы всякая женщина, зашедшая по делу, могла заодно взять и игрушку, и другую мелкую работу мастериц. А к большим праздникам на ярмарке вынесем артельную продукцию отдельным столом.

– Для своих, – сказала я вслух, – будет половина цены.

До Рождества ещё оставалось время, но, глядя на воодушевлённые лица работниц, я вдруг подумала: похоже, у многих девочек в этом году появится первая настоящая кукла.

После обеда вернулись мужики с Иваном, привезли холст со складов, манеры, краски, доски и вёдра. Полина к тому времени уже всё приготовила для ручной набойки. Мы вместе перебрали первые узоры – простые, ходовые, без затей, – и работа у них тоже закипела.

И именно тогда ко мне подошёл Иван.

– Матушка… – начал он и осёкся. – Есть разговор.

По его лицу я сразу поняла: при людях он говорить не хочет. Я кивнула, и мы вышли во двор.

Я указала на лавку, но Иван остался стоять – видно было, разговор даётся ему тяжело.

– У Ковалёва артель хорошая, – начал он, словно оправдываясь заранее. – Каменщики толковые, плотники непьющие. Но… – он помедлил, подбирая слова. – Работу тянут.

– Как тянут?

– Не впрямую. Не отказываются. Только всё время говорят, что чего-то не хватает: сегодня одного, завтра другого. После обеда и вовсе дело встало – рабочие разошлись, остался один. Сказал, леса не подвезли для новых срубов.

Я нахмурилась.

– А красильня? Ничто не мешало им начать то, о чём было условлено заранее.

Иван кивнул и добавил тише:

– Я слышал, как рабочие промеж собой говорили: «Нам главное та стройка, а мальчишка подождёт…»

– Мальчишка… – повторила я вполголоса.

Внутри всколыхнулась злость за сына.

– Я весь день с ними спорил, – глухо сказал Иван. – А меня будто и не слышат. Думаю… – он запнулся. – Думаю вашего папеньку просить подмочь.

Я видела, как трудно ему это говорить. Мужская гордость – вещь хрупкая: просить помощи значит признать, что сам не справился. Меня наполнила гордость за сына, который не уходил от ответственности и не прятался, а готов был переступить через себя, посоветовавшись со мной и даже обратиться за помощью к моему отцу.