Текст книги "Узоры прошлого (СИ)"

Автор книги: Наташа Айверс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)

Глава 34

В первую неделю декабря на Яузе свет не гас ни днём, ни ночью.

Катки не останавливались ни на час, работали в две смены. Пока один холст сушился на поворотных рамах, второй уже шёл под валом, третий ждал своей очереди.

Посыльные из лавок стояли, переминаясь у дверей, дожидаясь, когда им вынесут очередной тюк.

– К празднику бы успеть, – повторяли они. – Народ нынче узор Кузьминых спрашивает. Дьяков сказывал: рисунок у них приметный, ткань ровная, краска не течёт.

Я слышала это краем уха и делала вид, что не замечаю. Не к лицу радоваться прежде времени.

Последние два дня мы работали почти без сна. Я пыталась отправить Полину выспаться после смены, но она лишь махнула рукой:

– На праздниках отоспимся.

Когда последнюю партию сложили в тюки и Иван велел отправлять подводы в торговые ряды, я впервые за многие недели позволила себе выдохнуть. Успели.

Рождество 1815 года выдалось морозным и тихим. Ночь перед тем была звёздная, и к утру снег лёг плотным настом, отливая серебром. С раннего часа над Москвой плыл праздничный колокольный звон от церкви к церкви. Под ногами хрустел снег, из труб тянулся густой сизый дым – хозяйки с рассвета топили печи, пекли калачи да варили взвар из сушёных яблок и груш. В торговых рядах, несмотря на праздник, сновали подводы – кто-то торопился закончить расчёты до обеда, кто-то вёз гостинцы родне.

После поздней обедни батюшка собрал всех – и своих работников, и наших – в большой избе служившей ещё совсем недавно нашей артели, которая в начале декабря уже перебралась на Яузу, в новые срубы. У образов горела лампада, у стены шумели два больших самовара, натёртых до блеска. На длинном сосновом столе, застланном выбеленным полотном, лежали связки калачей с хрустящей коркой, ржаные и пшеничные пироги – с капустой, грибами и рыбой. В глиняной миске стояла кутья, по обычаю, а рядом плошки с мёдом и изюмом. Чуть поодаль – жаркое в чугунке и студень, уже схватившийся прозрачным холодцом.

Запах свежего теста, мёда и горячего чая смешивался с морозным воздухом, что тянул из сеней.

Люди входили чинно, перекрестившись у образов, стряхивали снег с полушубков и платков, кто снимал шапку, кто только расстёгивал ворот. Многие оставались в армяках, подпоясанных новыми кушаками. Женщины – в праздничных сарафанах и ярких платках. То тут, то там мелькали знакомые узоры нашего холста.

Я встречала их у стола, кивала знакомым, спрашивала о детях, следила, чтобы всем хватило места. Люди рассаживались по лавкам, говорили негромко, поглядывая то на батюшку, то на меня.

Отец был в тёмном суконном кафтане с бархатным воротом, при серебряных пуговицах – как ходил в церковь. Он оглядел людей, кивнул и громко сказал:

– С Рождеством Христовым.

– С праздником, – ответили ему разом.

Я шагнула к столу, где лежали аккуратно сложенные свёртки, и подала первый батюшке. Он огладил бороду и добавил уже громче:

– Гостинцы к Рождеству. Благодарим за труд.

Каждому выдали по отрезу добротного холста – на обнову – да по десять копеек серебром на гостинец в дом. Детям раздали по кукле, медовому прянику да по медной монетке, чтобы «счастье водилось».

Куклы были простые, тряпичные, без лица, но ладные, в сарафанчиках из наших же узорных остатков. Я велела Прасковье внести их в счёт, как положено, и заплатила за всю партию сполна.

– Это заказ важный, – сказала я ей накануне. – Сделать добросовестно.

Она тогда лишь кивнула, не задавая вопросов. Теперь же работницы с удивлением узнавали в подарках последнюю партию товара. В избе стало шумнее: дети тут же расселись по лавкам и на полу, разглядывая сарафанчики, кто-то сунул монетку в кулачок и, покосившись на мать, спрятал за пазуху.

Женщины благодарили тихо, без лишних слов, но в глазах их светилось не только тепло, но и гордость.

Расчувствовавшаяся Аксинья, стоявшая у печи и с самого утра распоряжавшаяся стряпнёй, перекрестилась и отвернулась к заслонке, украдкой вытирая глаза краем платка.

После святок, уже в середине января, лавки снова ожили, присылая всё новые заказы.

– Холст весь разошёлся, – говорили купцы. – К Рождеству смели всё до последнего аршина.

А вскоре Дьяков приехал на Яузу сам. Он прошёлся между катками, поглядел, как вал ровно тянет ткань, как ложится краска, как девки снимают холст и несут к сушильным рамам.

– Что ж, – сказал он наконец, – товар у вас ладный. К Масленице надобен новый рисунок. Двадцать тысяч потянете?

– Потянем.

– Тогда к сырной неделе чтоб стояло в лавке.

В этот раз от нового заказа Полина даже бровью не повела.

– Только ещё людей прибавить придётся, – сказала она спокойно. – И чтоб сушить было где.

Работы меньше не стало, работали по прежнему в две смены, но суета схлынула. Катки выдавали стабильно по шестьсот годных аршин в день.

Отец тем временем переоборудовал старое льняное дело под отбелку холста: ставили варочные чаны, готовили щёлок, прикидывали место под выстилку. Теперь холст будет идти к нам уже выбеленным с батюшкиного двора.

Иван всё чаще уезжал в город один – скупал суровый холст, договаривался о подвозе сырца и о цене заранее. Батюшка уже не ездил с ним по всякой мелочи – только туда, где требовалось его имя и вес купеческого слова.

– Не поспеваю я за ним, – говорил он мне, не скрывая довольства. – Из мальчишки, гляди-ка, купец выходит. Хватка моя.

О том, чья на самом деле в нём кровь, батюшка и не заикался – да и нужды в том не было. А однажды, вернувшись из города, он вынул из кармана небольшой серебряный перстень-печатку с резным знаком дома Кузьминых, сделанным на заказ.

– Носи, – сказал он Ивану. – Пора твою руку к бумаге прикладывать.

Иван вспыхнул, глаза его заблестели, но он постарался удержать лицо. Чинно поклонившись, как подобает, он шагнул ближе и расцеловал деда в обе щёки.

Мы с Марьей и Аксиньей поспешили заняться делом – уж больно слёзы подступили некстати. Я украдкой поглядывала на них и чувствовала, как в груди разливается тепло.

К концу февраля снег начал оседать быстрее, тяжело проседая под ногами. На Яузе лёд потемнел и зазвенел под полозьями, предвещая скорую воду. В городе уже чувствовалось приближение Масленицы. На Москве-реке и у Неглинной ставили катальные горы, по лавкам разбирали муку и масло, пекари загодя принимали заказы на блины. Молодёжь поглядывала в сторону Красного холма – там, как водилось, собирались самые шумные забавы, а на Крутицах уже спорили, будет ли в этом году кулачный бой.

А нам на Яузе было не до гуляний. В новых срубах стало тесно от людей, сушильных рам и валов. В обед при сдаче смены мы с Полиной обходили помещения, проверяли краску и вели счёт. К весне дело наше разрослось так, что теснота и скученность уже начинали мешать работе. Катки крутились без перебоя, сушильные рамы стояли вплотную.

Тогда же пришло известие, что в конце марта при Московском отделении Императорского Вольного экономического общества будет устроен показ мануфактурных изделий. Говорили, что особое внимание станут обращать на ткани, способные заменить заморские.

Батюшка, услышав это, сразу сказал:

– Поедешь. Покажешь товар лицом.

Я сперва засомневалась: ещё один крупный заказ и можно было сорвать сроки, а с ним и поставить под угрозу нашу репутацию.

– А ежели новые заказы?

Батюшка только махнул рукой.

– Ты ж сама летом расширяться собиралась. Так что ж тянуть? Начнём раньше. Весна – самое время. А с деньгами не тревожься – я подмогну.

Он прищурился, как бывало, когда видел впереди выгодное дело.

– Имя Кузьминых зазвучит.

В день показа зал при Московском отделении Императорского Вольного экономического общества был полон с самого утра. Помещение отвели в каменном доме на Ильинке – с высокими окнами и белёными стенами, где обычно собирались для чтения докладов и обсуждения хозяйственных дел. Теперь вдоль стен и посредине зала тянулись длинные выставочные столы, покрытые серым сукном.

Под сводами стоял негромкий, деловой гул. Купцы в длинных кафтанах и сюртуках переговаривались вполголоса, склоняясь над образцами красок в склянках и резными досками для ручной набойки. Приказчики прохаживались между рядами, помечая в записных книжках цены за аршин и имена мастеров. Несколько военных в мундирах с орденскими лентами останавливались у столов с сукном – говорили, что ведомства ищут отечественные поставки для обмундирования, дабы меньше зависеть от заморских тканей. Попадались и господа из учёного сословия – в очках, с бумагами под мышкой. Дам было немного. В тёмных платьях и тёплых накидках они медленно обходили столы, задерживаясь у тверских сукон, ярославского полотна, пестряди и набивных ситцев.

Наш стол стоял ближе к окну. Вместе с Марьей и Полиной я раскладывала ткани, когда вдруг почувствовала на себе чей-то взгляд. Я подняла глаза и увидела Ковалёва.

Он стоял чуть поодаль и говорил с кем-то из купцов. Но взгляд его был прикован к нашему столу.

Я отвела глаза и занялась делом.

Люди подходили, щупали ткань, подносили к свету, расспрашивали, где красим, чем закрепляем, не линяет ли.

Один пожилой купец, Кривцов, задержался у нашего стола дольше прочих. Невысокий, сухощавый, с аккуратно подстриженной седой бородой, он долго молча разглядывал разложенные изделия.

– Это всё ваше?

– Наше.

Он провёл ладонью по «Нарядному», затем отступил на шаг, окинул взглядом весь стол – раскрытые полотна, аккуратно сложенные отрезы, образцы и куклы.

– Слыхал я, Дьякову двадцать тысяч аршин дали… – произнёс он негромко. – И как только успели?

– В две смены, – спокойно ответила Полина.

Кривцов приподнял брови.

– И всё это с одного двора?

– С одного, – сказала я.

Он помолчал, словно прикидывал в уме.

– Ладное дело…

Дальше вопросы посыпались один за другим:

– Людей сколько при деле?

– Холст свой или закупной?

– Ведомость как ведёте?

Я отвечала. Кривцов кивал, делая пометки в небольшой книжице, аккуратно выводя что-то карандашом на полях.

– А где ж у вас двор стоит? На Яузе, сказывали?

– На Яузе.

– Не дозволено ли будет посмотреть? – спросил он с учтивостью.

– Дело у нас открытое.

Кривцов записал адрес и, убрав книжицу во внутренний карман, кивнул:

– На будущей неделе наведаюсь, коли позволите.

– Милости просим.

К полудню у стола стало тесно.

– Доброе изделие, – хвалили купцы. – Ежели отечественное, да по такой цене – возьмём.

И заказы пошли один за другим – счёт уже шёл не десятками, а сотнями аршин. Марья сияла, нахваливая товар, хотя и старалась держаться степенно. Полина едва поспевала записывать имена и заказы.

Батюшка, как заправский зазывала, подходил к новым посетителям, представлял дело, упоминал объёмы и сроки, не забывая вставить слово о «надёжности дома». Дьяков тоже не остался в стороне – подводил к нам своих знакомых, кивал на «Нарядный», рекомендуя узор.

Изредка Ковалёв со знакомыми купцами останавливался у нашего стола, коротко и по-деловому хвалил ровность набивки, чистоту и крепость краски.

Когда поток посетителей ненадолго схлынул, я всё-таки решилась его спросить:

– Что ж вы здесь?

– Любуюсь…

– Ситчики у нас и правда хороши, – начала было я с улыбкой.

– …Красотой, – закончил он тихо, и глаза его остановились на мне.

Я почувствовала, как лицо предательски вспыхивает. Раздосадованная на себя за это смущение, я принялась выравнивать край полотна, хотя тот и без того лежал ровно.

Ковалёв, словно не желая ставить меня в неловкое положение, отступил в сторону. Через минуту он уже говорил с каким-то купцом о стройке и сроках поставки леса, будто ничего не произошло.

К вечеру, когда поток посетителей наконец иссяк и зал начал пустеть, батюшка подошёл ко мне.

– Довольно на сегодня, – сказал он негромко. – Пройдёмся, Катерина. В буфете лимонаду подают – холодный, из погреба.

Я оглянулась на Полину и Марью.

– Соберёте? Скоро Иван заедет.

– Соберём, – ответила Полина уверенно.

Мы с батюшкой спустились по ступеням во двор. У входа под навесом стоял столик, где служка разливал из стеклянного графина светлый напиток – воду, настоянную на лимонной цедре и подслащённую сахаром. Лимоны нынче были редки и дороги, но к таким собраниям их не жалели. Графин держали в погребе, а в стаканы клали по крошке льда, заготовленного ещё зимой.

Я поднесла стакан к губам. Холод пробрал до зубов, лёгкая кислинка освежила.

– Благодарствую, – сказал батюшка, передавая служке по десять копеек за стакан. Лёд и стеклянные стаканы были нынче роскошью, но в такой день он не считал расходов. – Пройдёмся, разомнём ноги.

Небольшой сад ещё стоял голый. На тёмных ветвях едва набухали почки, и подтаявший снег лежал неровными островками. Воздух был свежий, прозрачный и после душного зала казался холодным.

Я вдохнула глубже и только тогда почувствовала, как гудят ноги и ломит спину от целого дня на ногах.

Но усталость была приятной.

Батюшка шёл рядом, заложив руки за спину.

– Смотрел я на тебя сегодня, как ты дело показывала, – сказал он наконец негромко. – Ладно стоишь. И купчиха ты у меня толковая, и мать добрая. Счёт держишь крепко. И слово знаешь – где сказать, а где смолчать.

Я слушала, не перебивая.

– Дом держишь, – продолжил он. – Дело ведёшь. Детей растишь… Старика радуешь.

Он покосился на меня, будто опасаясь перехвалить.

– Не всякой бы по плечу пришлось.

Похвала его была скупая, деловая – оттого и дороже.

Он остановился.

– А Ковалёв-то, – сказал он негромко, – на тебя глядит.

Я подняла глаза.

– Батюшка…

– Я не слепой, – перебил он мягко. – И ты на него глядишь.

Он помолчал.

– Помнишь, как ты в молодости втемяшила себе в голову, что за одного музыкантишку замуж пойдёшь? Я тогда против был. Считал – девичий жар. Да и скрипачишка тот посредственный, человек непутёвый и ленивый, ветер в голове. Потому и отдал тебя за мужа степенного. Лавка у него шла, вдовец, дети при нём – всё по рассудку. Думал – дурь твоя пройдёт.

Он вздохнул.

– Да только в Степане я ошибся. Гнили в нём не было… да слаб мужик оказался. Деньги большие не всякий выдержит. Голова у него закружилась – и от оборота, и от людей, что возле крутились да в уши нашёптывали. А за слабость в деле расплата всегда одна. Пивоварня его сгубила… и вас едва не утянула следом.

– Вы не виноваты, – тихо сказала я.

– Виноват, – спокойно возразил он. – Отец всегда виноват, коли судьба дочери тяжело повернулась. Я за тебя решил – значит, с меня и спрос.

Мы пошли дальше по аллее.

– И вдвойне виноват, – сказал он. – Что баловал тебя. К делу не подпускал. Думал – незачем. А вона ты какая хозяйка. И люди за тобой идут. И дети у тебя ладные, воспитанные – любо глядеть. Эх… раньше бы смекнуть.

Он посмотрел на меня прямо.

– Потому нынче удерживать не стану. И отцовским словом пугать не буду. Ковалёв человек работящий – это видно. Упрям, да с головой. Только ниже тебя по положению. Вот и говорю – рассуди трезво. Не по жару сердца.

Он покачал головой.

– Матушка твоя за меня тоже ниже себя вышла. И ни разу не попрекнула. А тебе всегда тесно было в малом. Тянулась к большему, к людям выше нас, в обчество.

Он вздохнул.

– Я своё сказал. Дальше – тебе жить. Думай.

Когда мы вернулись в зал, Ковалёв стоял у нашего стола беседуя с купцом, который разглядывал «Нарядный». Он поднял глаза – и на миг мне показалось, что он понял, о чём мы с отцом говорили в саду.

После выставки заказы шли один за другим. В лавках уже спрашивали: «кузьминский узор».

Мы с Полиной и Ковалёвым как раз обсуждали стройку второго корпуса. Ждали Ивана со стряпчим. Они должны были привезти из управы дозволение на новый сруб.

Дверь распахнулась.

Иван вошёл стремительно, но лицо у него было непривычно бледным.

– Матушка…

Я сразу почувствовала, что дело неладно.

– Что случилось?

– В магистрат подано прошение.

– Какое прошение?

– О закрытии двора.

В избе стало тихо. Я повернулась к Семёну Яковлевичу.

– Пишут, что производство «многолюдное и устроено без надлежащего дозволения». Что народ при дворе собирается беспорядочно, учёт работных душ не представлен. И что вдова Кузьмина превысила дозволенное ей по состоянию. Просят о разбирательстве и – до решения магистрата – о немедленном прекращении работ.

Глава 35

Паники, как ни странно, не было. Мозг заработал быстро и четко составляя список срочных дел: привести в порядок бумаги, перепроверить книги заказов, поднять расписки от купцов и подготовить список работников поимённо, с платой и сроками.

Проверками и аудитами меня не запугаешь, – мелькнула мысль. – Дело у нас ведётся исправно.

Главное – не дать производству встать. Нужно найти того, кто поручится за нас словом и своим добрым именем, чтобы до разбирательства двор не опечатали.

– Кто подал прошение? – спросила я Семёна Яковлевича.

– Некий Кривцов. Купец второй гильдии. Ситцевым и суконным товаром торгует давно. Сам не красит – берёт у мелких артелей, у ручников, сводит товар и перепродаёт. Старой закалки человек.

Семён Яковлевич развернул бумагу.

– В прошении вот пишет: «поспешность в производстве», «порча ремесла», «отступление от заведённого порядка». Ратует за то, чтобы всё было «как издавна велось», без заморских новшеств.

И вдруг я поняла, откуда мне знакомо это имя.

Кривцов. Сухощавый купец с аккуратно подстриженной седой бородкой – тот самый, что на выставке держался учтиво, говорил негромко, долго щупал ткани, расспрашивал о холсте, красителях, и мастерах. Даже книги учёта просил показать и заехать к нам на Яузу, дескать, чтобы своими глазами увидеть, как у нас дело поставлено.

Тогда мне его внимание показалось лестным. Купец из старого торгового круга интересуется нашими тканями. Я ещё подумала: вот оно, признание. Значит, вышли на иной уровень, если такие люди к нам присматриваются.

А выходит… присматривался он совсем с другой целью.

– А что дальше?

– Проверка будет. Из Магистрата приедут, осмотрят.

Полина судорожно вдохнула. Я машинально протянула руку и положила ладонь на её плечо, чтобы успокоить.

– Закрыть могут? – спросила я.

– Если найдут, за что.

– Значит, не найдут, – сказала я. – Ну что ж. За работу. Глаза боятся, а руки делают.

Семён Яковлевич одобрительно кивнул.

– Я подам ходатайство, чтобы до решения работы не приостанавливали. Сошлюсь на обязательства по крупным заказам и на уплату податей. Но порядок должен быть образцовый.

– Он и будет, – ответила я.

Начались разъезды и бесконечные хлопоты с бумагами.

Семён Яковлевич уже к вечеру составил ходатайство в Магистрат с перечислением заказов, указанием уплаченных податей и разъяснением, что остановка дела повлечёт убытки не только дому Кузьминых, но и лавочникам и купцам, с которыми заключены договоры.

Батюшка внимательно прочёл ходатайство и собственноручно поставил подпись, приложив свою печать.

– Дьяков поможет, – сказал он Ивану. – Ему с нас резон. Ступай к купцам – пусть подтвердят.

Иван в тот же день объездил всех, с кем мы состояли в обороте. Купцы без лишних слов подписали отдельное ходатайство, подтвердив, что товар наш добрый и жалоб на качество они не имеют. Дьяков также поставил свою подпись, придав бумаге дополнительный вес.

Мы с Полиной подняли книги, сверили заказы, сроки, суммы, отметки о задатках. Списки работных душ переписали начисто: имя, возраст, откуда, на какой работе состоит, сколько получает в неделю. Подёнщиков, учениц и сторожей распределили по отдельным спискам.

К вечеру на столе лежала аккуратная стопка книг и ведомостей.

Во дворе тем временем поднимался новый корпус.

Сруб выходил светлее красильни – лес свежий, смолистый. Шире и просторнее, он был зеркально поставлен напротив прежнего. Плотники уже начали надстраивать крышу. Стружка лежала под ногами золотистыми кучами, топоры звенели, и воздух пах древесной пылью.

Я стояла и смотрела на него. Немного волнительно было и даже не из-за проверки, а от масштаба производства. Чем выше поднимаешься, тем больнее падать.

– Размахнулась ты, – сказал батюшка, подходя ко мне. – Широко дело повела.

В голосе его слышалась гордость, и он не пытался её скрыть.

– Места не хватает, – будто оправдывалась я. – Катки и рамы тесно стоят. Людей прибавилось.

– Людей у тебя теперь больше сотни, – хмыкнул он. – Иван мне вчера списки показывал – сто двадцать душ.

Сто двадцать.

Я повторила цифру про себя. Ещё осенью в артели было двенадцать женщин.

Подошёл Ковалёв.

Он появлялся теперь почти ежедневно, то проверит новый сруб, то приведёт плотников, то сам встанет к делу – брус подравнять, клин подбить. Но ко мне он подходил редко. И только тогда, когда рядом был кто-то ещё.

Вот и теперь он остановился чуть в стороне от батюшки.

– Иван Алексеевич, – кивнул он отцу.

– Алексей Тимофеевич, – ответил батюшка.

– Завтра с утра приеду, – сказал Ковалёв, уже обращаясь к нам обоим. – Лес привезут. До лета крышу бы накрыть.

– Добро, – сказал отец. Я кивнула.

Ковалёв было задержался на мгновение, будто хотел добавить что-то ещё, но не стал, развернулся и пошёл к плотникам.

И только когда он отошёл, я поняла, что он делает это намеренно, оберегая мою репутацию. Он всегда подходил ко мне лишь при свидетелях, говорил коротко, по-деловому, без лишней теплоты.

Я вдруг вспомнила о дочери купца Зотова, которая якобы связалась с приказчиком, и дело дошло до магистрата. Ничего особенно преступного выявлено не было – одни разговоры – но и этого оказалось довольно. Контракты сорвались, прежние договорённости рассыпались, и вчера в «Ведомостях» появилось объявление о продаже их лавки.

Я посмотрела Ковалёву в спину и вздохнула. И как только молодёжь умудряется устраивать сердечные дела под постоянным присмотром – в доме, во дворе, на глазах у всех…

– Не бойся, – тихо сказал батюшка. – Со стройкой управимся. И проверка пройдёт.

– Да я не о стройке.

Он посмотрел на меня внимательнее, потом перевёл взгляд вслед Ковалёву. В глазах его мелькнуло понимание, но вслух он так ничего и не сказал.

Проверка прибыла в конце апреля. Во дворе стояла обычная рабочая суета – первая смена заканчивала сушку партии, вторая готовила краску. Когда у ворот остановилась карета с городским гербом на дверце, я уже знала – это к нам.

Из экипажа вышли двое заседателей в тёмных сюртуках, при тростях, с аккуратными шляпами. За ними – писарь с кожаной папкой под мышкой и пожарный староста – крепкий мужичок, усатый, в кафтане с медной бляхой на груди.

Семён Яковлевич встретил их у ворот, поклонился, представился. Ещё с утра, через знакомых в магистрате, до него дошло известие о времени выезда комиссии, и потому всё было готово – люди на местах, бумаги под рукой, двор прибран.

– Двор Кузьминых, – произнёс один из заседателей, оглядываясь. – Набойка, красильня, артель при деле?

– Всё верно, – ответил Семён Яковлевич. – Прошу осмотреть.

Они вошли как раз в тот момент, когда в избе шло общее собрание.

Мы собирались так раз в месяц – распределить смены, обсудить, что требуется на следующую партию. Людей в избе было много: женщины в передниках, мужики у дверей, подёнщики и ученики.

Я стояла у стола.

– С каждого рулона по копейке добавляем в общую кассу, – сказала я, не сбиваясь на приезд проверяющих. – И я добавлю столько же – с продажи.

По избе прошёл гул.

– Куда?

– Зачем?

Я видела, как писарь остановился у стены и раскрыл папку, приготовившись записывать.

– На хворых, – ответила я спокойно. – Чтобы не шли с протянутой рукой. Чтобы коли кто слёг – из общего запаса выдали на лекаря и на хлеб.

– А кто считать станет? – донеслось из задних рядов.

– Книга отдельная будет. – ответила я.

Писарь что-то быстро записывал.

– Никого не принуждаем. Но коли дело общее – и нужда общая.

Люди кивали, но я видела – не все понимают, к чему это. Для кого-то это выглядело очередным побором. Но вслух никто не роптал: у нас платили исправно, работой не морили, и условия были лучше, чем во многих дворах, – потому и держались за место. Однако в их глазах всё равно читалось сомнение.

Я закрыла книги, коротко кивнула – на этом и разошлись.

К тому времени проверяющие уже ждали во дворе. Я вышла к ним и, пригласив следовать за мной, повела по мастерским.

Срубы обходили неторопливо. Заседатели заглядывали в кладовые, пересчитывали сушильные рамы, подходили к каткам.

Писарь аккуратно записывал вопросы и ответы.

Пожарный староста осмотрел трубы, проверил задвижки, заглянул в топки.

– Каменные трубы добротны, – диктовал он. – Заслонки исправны. Вёдра с водой имеются, песок – в ящиках. Сторожи ночью обход делают?

– Делают, – ответил Иван, стоявший рядом. – По очереди. Расписание в конторе.

Староста кивнул.

Через пару часов он, исполнив свою часть, откланялся и уехал. Заседатели же остались; покидая двор уже под вечер, предупредили, что осмотр продолжат наутро. Семён Яковлевич уверял меня, что проверки занимают день, от силы два. Но так продолжалось почти неделю: они являлись ежедневно, с утра, и сновали по двору.

Сначала они ещё задавали вопросы.

– Жалоба гласит, что работницы живут при деле.

– Не живут, – ответила я спокойно. – Есть дом при деле для детей. Ночуют по домам. Кто из дальних – у родственников.

– Книгу покажите.

Я раскрыла ведомость, показывая списки имён, суммы, пометки. Они сверяли записи, пересчитывали людей, смотрели, не толпятся ли без дела, не шумят ли.

Люди работали молча, напряжённо, но без суеты. Я специально велела работать как обычно.

У входа в красильню заседатели внимательно изучали дощечку с распорядком:

Колокол – трижды в день: начало смены, обед и конец смены. По пятницам пироги – бесплатно, в прочие дни – за 2 копейки.

Кухарку наняла Аксинья – вдову из слободы. Та прежде вставала до зари, пекла пироги и шла с ними на рынок, торгуя весь день. Теперь же пекла у нас, получала жалованье, а пироги отпускала прямо во дворе – по две копейки за штуку, в свой приработок.

По пятницам же я выкупала у неё весь припас – чтобы людям досталось бесплатно.

Заседатели всё записывали.

По их лицам нельзя было понять – к худу это или к добру.

Детский сруб поставили чуть в стороне от красильни – чтобы ни жар от печей, ни краска, ни мужицкая ругань не долетали.

Внутри Марья с Агафьей всё устроили: вдоль стен поставили лавки, посередине – длинный сосновый стол, в углу – сундук с тряпичными куклами и кубиками, а над ним полка, где лежали грифельные дощечки и мел.

Ещё зимой Иван съездил к дьячку при приходской церкви. Тот сперва удивился, узнав, что мы намерены обучать детей грамоте.

– Девочек тоже? – переспросил он.

– Тоже, – ответила я. – И мальчиков, и девочек.

Он помолчал, почесав затылок.

– И счёту, – добавила я.

За небольшую плату он согласился приходить трижды в неделю.

Иногда я останавливалась у двери и слушала, как дети хором складывают:

– Два да три – пять.

– Пять да пять – десять.

Проверяющие заглянули всюду и, разумеется, не обошли вниманием и «детскую» избу.

Дети сидели, вытянувшись, складывали буквы, тянули слоги. Старшие уже выводили цифры на дощечках, старательно стирая и переписывая. Дьячок, к моему удивлению, оказался терпелив: не кричал, не стучал по столу, лишь строго смотрел, если кто начинал вертеться или лениться.

Заседатели переглядывались, задавали вопросы – о расписании, о плате дьячку, о том, не мешает ли учение работе. Потом и вовсе уселись на лавку и принялись наблюдать, будто перед ними разыгрывалось небольшое представление.

После обеда старшие дети пошли в артель.

Прежде обучением занималась Прасковья, но когда работы прибавилось, уроки взяла на себя её дочь Марфа. Серьёзная и сдержанная, она умела держать порядок без крика: баловаться не дозволяла, но и не строжилась попусту. А заметив, что дети уставали, выводила их во двор подышать воздухом и размять ноги.

За труд старшие получали по копейке в день. Мелочь, а радости было – на весь двор.

Младшие же оставались с Агафьей. Сначала женщины присматривали за детьми по очереди, как мы и договаривались, но как-то само собой вышло, что они решили доплачивать Агафье, чтобы она была при детях постоянно.

– Лучше уж пусть одна, – говорили они, – чем каждая по неделе от работы отрывается.

Агафья не возражала. У неё хорошо получалось ладить с детьми: она придумывала им занятия, учила простым песенкам и играм. Иногда раздавала лоскутки, и малыши, рассевшись на полу, пеленали тряпичных кукол, перевязывали их тесёмками, устраивали им «люльку» из чурбачков да щепок. Девочки укачивали кукол, напевая вполголоса, мальчишки складывали из дощечек лавку или избу.

И надо же было такому случиться, что уже на следующий день после объявления об общей кассе она впервые понадобилась.

Красильщица Дарья слегла с горячкой. Вызвали ей лекаря, купили муку, крупу и масло, чтобы в доме не перебивались впроголодь. Деньги выдали из общей кассы – при людях, без тайны. Я сама внесла сумму расхода в книгу.

Через три дня Дарья вышла на работу – бледная, ещё слабая, но на ногах, – и благодарила не меня, а «всех», поклонившись людям в пояс. И тогда, думаю, они по-настоящему и поняли, для чего нужна та копейка с рулона.

Заседатели, услышав об этом, попросили показать книгу общей кассы. Писарь пролистал страницы, задержался на записи о Дарье, кивнул и молча продолжил свои пометки.

Пока члены магистрата ездили к нам, они поневоле становились свидетелями того, как ширится наше дело.

Сначала пришло письмо из Твери – аккуратно сложенное, с сургучной печатью. Купец писал, что видел наш «Нарядный» ситец в лавке у Дьякова и желал бы «узор тот же, да мельче, для провинциальной публики, к платьям летним», дабы торговать им у себя.

Письма шли из Калуги и Ярославля. Ямская почта приносила их одно за другим. В некоторых лежал и задаток – аккуратно завернутый в бумагу серебряный рубль или полтинник. В книге почтовых заказов мы записывали город, имя заказчика, узор, число аршин, цену и срок. Против каждой записи ставили отметку об отправке.

Заседатели проверили и эту книгу. Если они и были удивлены тем, что товар расходится и по другим губерниям, виду не подали.

В последний день они откланялись и уведомили, что решение будет вынесено Магистратом, о чём нас известят особо.

Ждать пришлось дольше, чем мы предполагали. В первую неделю мая пришёл вызов в Магистрат – надлежало явиться лично, с сыновьями.

Мы отправились всей семьёй: батюшка, Иван, Тимофей, Савелий и я.

В зале было прохладно. За длинным столом сидели городской голова и заседатели, проводившие проверку; рядом с ними – секретарь магистрата и несколько представителей гильдий, которых я прежде не видела. У стены стоял знакомый писарь с раскрытой книгой.

Городской голова развернул бумагу и начал читать.

– Дом Кузьминых. Набойка, красильня, заказы по губерниям, артель при деле… – он поднял взгляд. – Производство многолюдное. Обороты значительные.

Я молчала.

– По рассмотрении постановлено: по оборотам и по числу работных людей надлежит объявить капитал Дома Кузьминых по первой гильдии, а потому велено подать объявление капитала и внести надлежащую пошлину и гильдейский сбор. Производство дозволить впредь, при условии соблюдения порядка и представления ежегодной ведомости.