Текст книги "Узоры прошлого (СИ)"

Автор книги: Наташа Айверс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)

Глава 16

Голос батюшки наполнил храм, низкий, раскатистый.

– Господь каждого вразумляет трудами, – сказал он, перекрестив паству. – Не всем монахами быть да в келье сидеть. Подвиг и в житейском деле бывает. Но коли дело твоё людям в соблазн и во вред, коли от него пьянство, смута да слёзы детские, – оставь, не держись! Не богоугодное это дело, а погибель.

Люди в храме перешептывались. Кто-то закивал, кто-то нахмурился, будто на себя примерял.

Я замерла. Слова били в самую точку. Разве можно считать богоугодным делом пивоварню, что травит мужиков вином и губит семьи?

Батюшка продолжал, повысив голос:

– Апостол Павел в Послании к Ефесянам говорит: «Не упивайтесь вином, в нём же есть распутство; но исполняйтесь Духом». А что есть вино? Пьянство, раздор, голод в доме. Слышите, чада мои? Не уподобляйтесь «безбожникам». Душа христианская спасается не вином и не смехом в кабаке, а трудом честным да молитвой. Мир в семье, доброе дело – вот где спасение.

«Не упивайтесь вином»… Да ведь это не только о нашем промысле, но и о моём муже. Прекрасный аргумент – но как уговорить Степана бросить пить и ещё и пивоварню продать? Показать ему наши рассчёты с Иваном? Просить ради детей, ради честной торговой репутации? Пойдёт ли он на это ради себя и спасения своей души? Меня терзали сомнения. Если бы от пьянства так легко было излечиться, не шлялись бы по кабакам мужики и не плакали бы по домам жёны и дети.

Я украдкой взглянула на Степана. Он стоял с каменным лицом, уставившись в одну точку, будто и не слушал проповедь вовсе. Нет, сама я его не уговорю – это я уже поняла. Тут нужен не мой голос, а голос того, перед кем склоняется и он, и весь приход. Я окинула храм взглядом: люди слушают священника, ловят каждое его слово. Значит, его слово – моё единственное настоящее оружие; ослушаться его Степан не посмеет.

Ведь гулял мой муженёк по кабакам неделю, носа домой не казал, не заботила его ни жена, ни дети. Но вот в храм в воскресенье – поди ж ты! – сам пошёл, и нас повёз, и одежду чистую одел. Здесь он другой: смирный, покорный. Потому что церковь тут имеет вес и никому не хочется прослыть «безбожником».

Слово «безбожник» я встречала и раньше у Пушкина, у Некрасова, у Горького – всегда оно звучало как страшное ругательство, будто человек совести лишён. Но теперь, здесь, я ясно понимала: «безбожник» – не просто обидное слово, а приговор. Если ты без Бога – значит, вне церкви, а стало быть и вне общества. Всё равно что сказать: ты изгой, и никто тебя больше ни в дом не позовёт, ни за стол не посадит.

Батюшка продолжал, уже мягче:

– Подвиг каждому свой дан. Не всякий в монастырь идёт, да и не всякому это дано. А в семье – тоже подвиг. В заботе о детях и доме, в труде честном – благословение Божие. «Всякое дерево доброе приносит плод добрый, а худое дерево – плод худой». Дерево худое отсечётся и в огонь ввержено будет. Как дерево доброе – плод хороший родит, а дерево гнилое – только червя пустит. Так и дело всякое: доброе плод добрый приносит, а худое и семью погубит, и душу за собой потянет.

В храме было тесно и душно – от ладана, от дыхания толпы, от треска свечей, но я дышала полной грудью, сердце наполнялось решимостью.

Когда служба подошла к концу и хор протянул последнее «аминь», никто не спешил расходиться. Люди потянулись к батюшке: одни с записками о здравии и упокоении, другие с просьбой благословить на дорогу или новое дело. Женщины в платках, мужики в армяках, старики, опираясь на клюки, – всяк считал нужным подойти.

Батюшка стоял у аналоя. Лицо его было усталое, глаза покраснели от дыма кадила, но держался он прямо. Служка вынес табурет, тихо поставил сбоку, однако священник только махнул рукой: не пристало сидеть, пока народ идёт за советом.

Я смотрела, как он благословлял каждого – широким, неторопливым крестом, приговаривая:

– Господь в помощь… Господь укрепит…

И люди кланялись, отходили с просветлёнными лицами. Народ верил своему пастырю. Один за другим они тянулись к нему за утешительным словом и благословением.

Женщина с младенцем на руках прошептала:

– Помолись, батюшка, дитятко слабое, крикливое…

Он благословил её, перекрестил ребёнка, приложил к иконе.

Следом мужик в суконном кафтане низко поклонился:

– На торг завтра еду, батюшка, благослови.

Батюшка перекрестил его, положил руку на плечо, сказал пару напутственных слов.

А я всё ещё стояла в стороне. Сердце билось так, что стучало в висках. Шаг вперёд – и я выставлю себя на всеобщее обозрение и пересуды. Все узнают, что мой муж пьянствует, что пивоварня почти разорена, что дети мои растут в доме, где нет мира. Позор для жены. Позор для семьи.

Но я знала: хуже уже некуда. Хозяйство пришло в упадок, кроме приданого и дома ничего и не осталось. Муж пьянствует день и ночь. И если я промолчу, то что я за мать? Нет, уж лучше пусть сплетничают обо мне, ради детей я готова это вынести.

Степан подошёл и потянул меня за локоть на выход, как будто почуяв, о чём я с батюшкой хочу поговорить. Я упрямо вырвала рукав из его хватки и шагнула вперёд. Дети подтянулись поближе, а муж отошёл в сторону, переминаясь с ноги на ногу, лицо его было мрачным и покорным одновременно.

– Батюшка, благословите, – вымолвила я и низко поклонилась, как делали другие.

Он поднял на меня взгляд.

– Бог благословит, что у тебя, раба Божия?..

– …Екатерина. Муж мой пьянствует, – начала я. – Пивоварню держим… а мне сердце говорит: не богоугодное это дело. Дети малые, а в доме смута одна.

В притихшей церкви кто-то ахнул; женщины переглянулись, прижимая к груди младенцев, мужики у дверей нахмурились. По рядам прокатился ропот: одни зашептались, другие, наоборот, подались ближе, в надежде не пропустить ни слова.

Священник нахмурился, поднял руку, требуя тишины, и сказал:

– Мужа своего подведи.

Я обернулась. Степан пятился к выходу, прижимая шапку к боку, будто надеялся ускользнуть незамеченным. Но глаза прихожан уже устремились на него – и ему пришлось подойти.

Взгляд батюшки был непреклонен. Муж поклонился, потупив глаза.

– Сколько лет браку вашему? – голос священника прозвучал гулко в тишине храма.

– Одиннадцать, батюшка, – Степан поёжился.

– А чад сколько?

– Двое сыновей… – Он мял шапку в руках.

Батюшка тяжело вздохнул и нахмурился ещё сильнее.

– Двое за одиннадцать лет? Мало. Господь чад не даёт, коли жизнь во грехе.

Батюшка продолжал громко, чтобы слышали все, кто ждал в очереди:

– В самом труде греха нет. И хлеб насущный добывать должно – и ремеслом, и торговлей. Но коли промысел твой людям в соблазн, коли от него пьянство, распутство и разорение в домах, – то не благословение в том, а погибель.

Он снова повернулся к нам, чуть понизив голос:

– Муж твой сам в кабаке день и ночь, и другим подаёт дурной пример. С таким делом не богатство наживаете, а грех на душу.

Потом перевёл взгляд на меня:

– Ты, раба Божия, мужа удерживай, дом блюди, детей наставляй. А коли видите вы оба, что промысел к погибели ведёт, – оставьте его и ищите труд честный, богоугодный. Тогда и милость Божия будет на вас.

– Пьянство твоё, – продолжал батюшка повернувшись к мужу, – весь приход знает.

Муж низко опустил голову, плечи его ссутулились. Я видела, как покраснели его уши, как дрожат пальцы, сжимающие шапку, но сочувствия во мне не было. Жалко было не его, а детей. Иван мне толково объяснил: если отца банкротом объявят – потеряем и лавку, и дом, и всё добро. Придётся скитаться по чужим углам. И что толку, если мужа посадят в долговую тюрьму? Долги-то потом с сыновей взыщут. Купеческое звание они потеряют, станут мещанами, детьми «упавшего». И тогда дорога им только в подмастерья, батраки, на чёрную работу.

Священник тем временем продолжал, его голос гулко разносился под сводами:

– Промысел ваш – дело небогоугодное: вино льёте – души губите. Разве мало у нас примеров? У Ивана-кузнеца семья вразор пошла – всё пропил, детей голодом морил. У Прохора-извозчика жена в могилу легла: пьянство его да побои её до смерти довели. А Пантелей-то упился, в канаве замёрз, и сироты без куска хлеба остались. Можно ли назвать такой промысел христианским? Ведь он лишь губит души.

Муж краснел, но спорить не смел.

Батюшка перевёл взгляд на меня.

– А ты, раба Божия Екатерина, мужу потакаешь. Дом твой в неурядицах, дети смущены. Так не должно быть.

Хотелось провалиться сквозь землю от стыда, но я понимала, что надо через это пройти. Тем временем, батюшка перекрестил нас обоих и сказал твёрдо, с нажимом:

– На вас обоих епитимья. Супружеской жизнью не жить, покуда покаянием не очиститесь. Пост держать – не только в пище, но и в словах, и в делах. Мужу – являться в храм трезвым, опрятным, и не иначе. Жене – дом хранить, детей наставлять, молитвой укрепляться. А пивоварню – оставьте: дело то на погибель ваших душ. Найдёте промысел честный – тогда и благодать Божия на вас будет.

Слова эти повисли в гулкой тишине. Слышалось, как за моей спиной народ крестился, кто-то клал земные поклоны, а кто-то в полголоса шептал: «Верно батюшка говорит…», другие соглашались, качая головами.

Степан торопливо осенял себя крестом, кивал и всё повторял: «Спаси, Господи… спаси, Господи…» – словно оправдывался.

Я же склонилась в пояс и поблагодарила батюшку, чувствуя, как к горлу подкатил ком и дыхание перехватило.

Вокруг народ тихо переговаривался, на нас косились. Одни – осуждающе: мол, молодая, зачем сор из избы вынесла, мужа перед людьми опозорила. Да, завтра весь город будет судачить. Купчихи в гостиных, торговки в лавках, приказчики за прилавками – все будут перемывать мне кости. Другие смотрели снисходительно, качали головами, будто говорили: «Что ж, не первые они и не последние…» и в этих взглядах не было ни удивления, ни жалости, лишь привычное смирение.

Мы двинулись к выходу. Степан шагал рядом, низко опустив голову. Я украдкой взглянула на него – и не узнала. Где тот грубый, самоуверенный хозяин, что дома хватал меня пониже спины и дышал мне в лицо перегаром, заявляя свои супружеские права. Рядом со мной шёл растерянный мужичонка, больше похожий на мальчонку, которого сурово отчитал отец.

Вокруг же люди шептались:

– Верно сказал батюшка…

– Дело-то в самом деле греховное…

Кто-то перекрестил нас вслед.

Я прижала руку к рту, чтобы скрыть дрожь губ. Внутри боролись два чувства: облегчение, что удалось найти на мужа управу, что велено ему воздерживаться, а пивоварню продать, и волнение: ведь я не знала Степана по-настоящему. В храме-то он смирный, а дома, не дай Бог, отыграется. А если он в гневе руку на меня поднимет? Ну что ж, как поднимет, так и по рукам получит, – успокоила я себя. Я девушка современная, не из тех, кто подставляет вторую щёку: у Аксиньи на кухне сковородка чугунная, и этим аргументом я, пожалуй, не постесняюсь воспользоваться, – мысленно хмыкнула я.

Но даже эти тревожные мысли не остудили во мне радости. А в голове настойчиво звучала ободряющая мысль:

«Начало положено. Теперь всё в моих руках. Осталось продать пивоварню и найти выгодное торговое дело… а для этого мне нужен совет отца».

Глава 17

После службы народ всё ещё толпился у крыльца. Кто-то раскланивался с соседями, кто-то договаривался о завтрашнем торге.

Ямщики громко выкрикивали имена хозяев, заглушая друг друга:

– Григорий Иванович! Бричка у ворот стоит!

– Купчиха Козлова! Сюда, сударыня!

В холодном осеннем воздухе стоял запах дыма, конского пота и свежего хлеба из лавок неподалёку.

Дети жались ближе ко мне и Степану, мы пробирались через толпу, когда на ступеньках дорогу нам преградил дородный купец лет пятидесяти. Лицо у него было круглое, румяное, густая борода клином закрывала грудь. Тёмный кафтан его был нараспашку, на боку поблёскивала связка тяжёлых железных ключей от амбаров да сундуков. Сняв шапку, он поклонился Степану и заговорил неторопливо – так, чтобы слыхали и прочие.

– Здрав будь, Степан Григорьевич. И тебе, хозяйка, поклон. Я Горшков, Михаил Саввич, купец второй гильдии. Давеча с твоим мужем дело говорили, нынче и тебе надобно поведать.

Степан, который ещё минуту назад шёл сгорбившись, будто придавленный отповедью священника, вдруг словно ожил. Спина выпрямилась, шаг стал шире, глаза загорелись, и на щеках проступил румянец. Он потер руки и повернулся ко мне:

– А то! Супруга, слушай добрую весть! – обратился он ко мне, и глаза его заблестели.

Я насторожилась, но ответить не успела. Купец перевёл взгляд на Марью, что стояла рядом со мной, прижимая руки к груди. Девочка вспыхнула и потупила глаза.

– Дочь твоя пригожая, – продолжил купец деловито, громко, нараспев, словно цену товару объявлял. – И возраст в самый раз. В жёны согласен взять. Бог даст, к Масленице свадьбу справим.

Я замерла, словно удар по голове получила. На следующий год? Ей пятнадцать исполнится и уже замуж? Сердце сжалось, дыхание перехватило.

Купец продолжал спокойно, с деловитой уверенностью:

– Вдовцом я третий год. Хозяйство моё требует руки молодой, дом без хозяйки пустеет. Степан говорит девица у вас кроткая, скромная, да и труд любит – в работе видна будет.

Он повернулся к Марье, окинул её внимательным взглядом:

– На Крещенье ей пятнадцать исполнится. Сговоримся и батюшка благословит, а там и свадьбу сыграем.

У меня сердце ухнуло в пятки. Осень на дворе, а Крещение – уже через пару месяцев, в лютую стужу, когда народ в прорубь лезет… В этот миг я поняла: молчать нельзя, ответ нужно дать здесь и сейчас.

Я взглянула на Марью: она низко опустила голову, пальцы судорожно мяли платочек, словно пташка перепуганная. Пару раз она оглянулась на Ивана, что стоял чуть в стороне, весь в растерянности, словно и сам не понимал, что происходит. На меня они даже не посмотрели. Бедные дети… знают, что кроме друг друга у них никого больше нет. А тут ещё и папаша сватает дочь прилюдно. Не мог наедине ей сказать. Ну прямо «отец года».

– Вот оно, жена! Видишь, не даром хлопочу. Старшего я уж в контору пристроил под моим началом делу учиться. А девку – в добрый дом, к уважаемому человеку. Горшков – купец не бедный, хозяйство крепкое, место в ряду за ним. Какая честь для нас!

Он даже толкнул меня локтем, словно ждал, что я улыбнусь и похвалю его.

– А приданое? – раздался из толпы чей-то любопытный голос.

Вокруг шептался народ: соседки, купчихи постарше, переглядывались; мужики переминались с ноги на ногу, жмурились, вытягивая шеи. Любопытство людское в любые времена одинаково: все норовят сунуть нос в чужую судьбу. Народ в таких делах всегда ухо держит востро – чужая невеста всем интересна, люди любят чужое добро пересчитывать. Я даже невольно подумала: да ведь и правда ничего не меняется. В моё время люди лезли в чужую жизнь через пересуды да соцсети, а тут – у крыльца храма, да при всём честном народе.

Горшков, усмехнувшись, ответил сам, не дожидаясь нашего ответа:

– Приданого большого не требуется. Сундук одежи, да пару рубах новых, – остальное сам дам. И сарафаны, и сундуки полные. На невесту свою я скупиться не стану.

Пока купец перечислял, как будет баловать невесту, Степан наклонился ко мне и пробормотал с довольной ухмылкой:

– Слышишь, жена? И о приданом печалиться не придётся. Счастье-то какое!

А у меня внутри всё вскипело. В груди так и поднималась волна злости: Марью, мою девочку, собираются отдать словно работницу на хозяйство – «дом пустеет, рука молодая требуется», моего ребёнка – за вдовца, что годится ей в отцы… Да разве это счастье?

«Нет, – подумала я. – Не дождутся. Не отдам…»

Я понимала: отказать в лоб нельзя. Это будет и мужу позор, и семье удар. Но есть ли другой путь? «Думай, Катя, думай, – лихорадочно метались мои мысли в голове. – Надо так повернуть, чтоб и Горшкова отвадить, и мужа не унизить…»

Я выпрямила спину, вытянула губы в приветливую улыбку, вдохнула поглубже и сладким голосом пропела:

– Ох, как же девица без приданого? Чай не сиротка, чтобы с пустым сундуком в дом мужа идти!

Толпа притихла, и головы разом повернулись ко мне. Краем глаза я заметила: две купчихи в душегреях с собольими опушками подались ближе – то ли сыновьям невест высматривают, то ли ради простого любопытства, а может и свахи. Даже Степан насторожился: брови его сдвинулись, но возразить при людях он не решился.

– У Марьюшки сундук полный – рубахи новые, холст белёный. Два сарафана бархатных, да ещё праздничный, шёлковый – материным приданым достался. Пояса витые, кружева городские, косынки яркие – не всякая купчиха похвалиться может. Ниток прядёных – мотков десятка полтора, лён свой, белёный; холста рулон – на рубахи ещё хватит. На образ – полотенце рушниковое, вышивка крестом аккуратная. Есть и ковёр турецкий шерстяной, на всю горницу стелить, и самовар тульский, латунный, на угле, жар держит ровно – гостей угощать.

По толпе пробежал шёпот:

– Гляди-ка, у красавицы приданое-то какое!

– И сарафаны, и кружева… и самовар… ай да добро!

Я продолжала мягко, чуть понизив голос:

– Постели у неё две: перина пуховая, подушки гусиные, наволочки, вышитые крестиком. Скатерть льняная – на всю семью хватит, с узором старинным. И серьги есть – подарок матушки, с бирюзой да с гранатами. А ещё зеркало в раме резной, чашки фаянсовые, для особого угощения, и ложечки серебряные – дюжина, с московским клеймом, к празднику берегутся, да ковш мерный, чеканный.

Шёпот усиливался, женщины переглядывались, кто-то даже приподнялся на цыпочки, чтобы получше рассмотреть «завидную невесту».

Марья стояла, точно приросшая к месту. Щёки её пылали, ресницы дрожали. Она искоса бросала на меня взгляды, не решаясь поднять глаза, но я видела – дыхание её сбилось, дыхание её сбилось, грудь тяжело и часто вздымалась. Бедное дитя… тяжко быть выставленной на всеобщее обозрение. Я лишь молилась про себя, чтоб не вышло ей это во вред: охотников за приданым тут наверняка хватает.

Степан рядом переступал с ноги на ногу, точно в сапогах тесно стало. Шапку мял в руках, лицо его наливалось багрянцем, вена на виске вздулась. Я краем глаза видела – он уже готов вспыхнуть, но сдерживается из последних сил: на людях перечить жене – стыд, а купцу, да ещё и перед всем приходом, тем более.

И тут я едва не рассмеялась про себя. Спасибо папаше Екатерины – такой уж он дотошный оказался: всё записал, не только деньги да ценности, но и каждую мелочь в сундуках перечислил. Вот теперь его опись и пригодилась, чтобы показать всем, что Марья – завидная невеста, и что право выбора за нами, а не за первым встречным женихом. Я, словно по шпаргалке, вспомнила каждую строчку: сундуки, скатерти, сарафаны… Как же хорошо, что память не подвела!

Я, всё с той же улыбкой, мягко подвела к главному:

– Счёт честный: что за дочерью моей числится – всё цело. И ещё денежка малая – у девицы в ларце, ассигнациями да по рублю серебром. Не к хвасту говорю, а в помощь молодой – на первое хозяйство. А по правде купеческой и жених не с пустыми руками – своё за женой положит, чтоб не обидеть.

Я умолкла, а толпа будто подалась ближе: взгляды стали цепкими, изучающими – рассматривали моё платье, серьги, весь облик. Купеческий люд не словам верит, а приглядывается к хозяйке: впрямь ли за её словами добро стоит. Горшков кивал, бороду поглаживал, слушал мои слова с довольным видом. Только глаза его всё же бегали по сторонам – будто он опасался: не найдётся ли жених посостоятельнее, чтоб девицу у него перехватить. А когда я обронила про его обязанность долю за женой положить – тут же морду скривил, и помрачнел. Вот почему и глянулась ему бесприданница: долю за нею и оставлять не обязательно. Видно, детям всё переписать думал… или попросту скуп. Я знала, о чём говорю. В описях, составленных отцом Екатерины, всё значилось до мелочей: и моё приданое, и та доля, что муж внёс, которая по закону числится за женою на случай вдовства.

А я стояла всё с той же кроткой улыбкой – и думала про себя: «Ну что ж, судари, авось нынче видно: не нас выбирают, а мы – вас.»

И тут Степан не выдержал. Он резко кашлянул, будто прочистил горло, и шагнул вперёд:

– Ну, хватит, жена, – сказал он нарочито громко, словно шуткой прикрывая досаду. – Нам домой пора. Да и не место тут сундуки пересчитывать.

И тут из-за его плеча кто-то выкрикнул то ли в шутку, то ли всерьёз:

– А сватов-то засылать дозволено?

Несколько купцов переглянулись, бороды погладили: мол, дело серьёзное; смех смехом, а спрос не праздный.

– Рано ей ещё, – сказал Степан хмуро, громко, чтоб все слыхали. – Мала девка к венцу идти. Не торопитесь, господа-купцы: всему свой срок. В пору войдёт – и разговор будет.

Он поклонился Горшкову, ухватил меня за локоть и почти силой повёл меня прочь. Марья семенила рядом, прижимая к груди свой платочек; мальчишки торопливо шагали рядом, испуганно косясь то на меня, то на отца. Хмурый Иван шёл чуть позади, стиснув губы.

Я слышала за спиной перешёптывания в толпе:

– Ох, вот приданое-то!

– Да и невеста красавица…

– Да ещё и работящая…

– А мать-то у девки языком куда резвее мужа!

– Так то ж мачеха…

Степан молчал, лицо его потемнело от злости. А я шла с высоко поднятой головой; сердце колотилось в груди, но внутри крепла уверенность: всё я сделала правильно.

Пускай завтра обо мне весь приход судачит. Пускай купчихи за чаем шушукаются, что больно языкатая у Кузьмина баба, а мужики в лавках судят да рядят – кто прав, кто виноват. Для меня одно главное: сегодня я сумела заступиться за Марбю. Семь бед – один ответ: коли уж виновата перед мужем за дерзость в разговоре с батюшкой – так за девичью честь, как говорится, сам Бог велел заступиться. И пусть Степан хоть до ночи слюной брызжет – изменить он уже ничего не сможет: слово не воробей, вылетело – назад не воротишь.