Текст книги "Узоры прошлого (СИ)"

Автор книги: Наташа Айверс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 20 страниц)

Глава 22

Когда мы миновали последние купеческие дома и выехали на дорогу, что вела к Яузе, речная сырость ударила в лицо. Издалека тянуло угольным дымом из чёрных фабричных труб, что торчали вдоль берега.

Хмурое облачное небо низко нависало. Но чем ближе мы подъезжали к воде, тем яснее я чувствовала… что-то вроде внутреннего трепета. То странное ощущение, когда понимаешь: место перед тобой возможно будет началом чего-то нового и только от тебя зависит, куда оно приведёт.

Отец велел Тимошке придержать лошадей.

– Вон, – коротко сказал он, указывая в сторону низкого тёсового забора. – Земля, о которой я тебе сказывал.

Лошадь фыркнула, выпустив в морозный воздух облачко пара. Я поправила шаль на плечах, плотнее запахнулась, чтобы не продуло, и спустилась на землю. Под каблуками сапог хрустнула тонкая корка наледи на смерзшейся земле.

Перед нами тянулся широкий, открытый участок, доходивший прямо до воды. На левом краю стоял сруб – вернее, то, что от него осталось: осевшая крыша, обугленные брёвна, почерневшие стены. Казалось, чуть посильнее налетит ветер и он рассыплется в труху. В воздухе стоял запах старой золы, а сквозь него едва уловимо проступал терпкий дух резеды, горькой марены и вязкой дубовой коры – выгоревших, но всё ещё узнаваемых.

– Красильня? – спросила я шёпотом, хотя ответ был очевиден.

– Она самая, – откликнулся отец. – Под конец лета пожар был. Вспыхнуло в одно мгновение: доски сухие, красильные травы да настои – что порох… работники спохватились поздно.

Отец говорил ровно, но в голосе слышалась та самая купеческая печаль – когда добро пропало зря, и хоть оно и чужое, всё равно сердцу обидно. А если вспомнить, сколько таких погорелых дворов мы по дороге миновали… тут уж и вовсе на запустение было тяжело глядеть.

Он помолчал, оглядывая развалины, потом продолжил:

– Хозяйкою-то была вдовица Лыкова, – продолжил он. – Муж её при деле стоял, умелец был. А она… женщина одинокая, после его смерти не вытянула. А как пожар случился, так и вовсе на мели оказалась. Сын приехал, увёз мать в Нижний, доверенность на продажу стряпчему оставил, Семёну Яковлевичу, чтобы всё, что от хозяйства осталось, продать скопом.

Он махнул рукой вправо:

– А амбары складские, вон те каменные, устояли. Огонь к ним вплотную подошёл, да камню-то что – закоптился лишь. Ткани, что уцелели, Лыков велел тоже в продажу записать.

Мы пошли внутрь сруба. У дальней стены виднелась перекошенная балка – когда-то, видно, на ней сушили окрашенное полотно: с крюков свисали лишь обугленные клочья материи, слипшиеся от жара.

Чуть поодаль темнела печь: кирпичи уже осыпались по углам, но чугунное жерло уцелело. Рядом лежал перевёрнутый медный чан. Края его почернели, однако сама медь отливала красноватым блеском там, куда огонь не добрался. Я присела, провела пальцами – металл оказался удивительно гладким и целым.

Под ногами попадались железные обручи от бочек да несколько каменных ступок. На льду под одной проступал тонкий голубой след. «Квасцы», – мелькнуло у меня в голове. Я даже усмехнулась: кто бы подумал, что когда-то, на скучном уроке химии, я буду зевать над строкой про «алюминиевые соли для закрепления красителей», а теперь – вспоминать её здесь, на обгоревшем дворе под Москвой девятнадцатого века.

– Немного добра всё же уцелело, – тихо сказал отец. – Котлы можно почистить да продать…

Рядом с котлами и чанами валялись щипцы, обугленные деревянные лопатки и пара инструментов, предназначение которых я и вовсе не могла угадать: какие-то крючья, стержни, железные спицы.

– Вот оно, – тихо добавил отец, выходя со мной на улицу. – Целое хозяйство огонь забрал.

Из-за амбаров показался Тимошка. Руки у него были красные от холода, но глаза сияли – видно, гордился выполненным поручением.

– Иван Алексеич, засов отпёр, – отрывисто доложил он и указал на дверь амбара.

– Идём, – сказал отец.

– А что там? – спросила я.

– Сейчас увидишь.

Тимошка упёрся плечом и с усилием открыл деревянную дверь. Та скрипнула и поддалась рывком. Здесь стоял совсем иной запах: холста, пряжи и красителей.

Отец поднял фонарь, прикрыв огонь ладонью, чтобы не ослеплял. Тёплый свет расползся по стенам, высветив ряды полок, тюки и короба. Я остановилась на пороге. Внутри было сухо и неожиданно тепло: амбары и правда сохранились лучше всего вокруг.

У стены громоздились длинные тюки, туго набитые, перевязанные бечёвками. Внутри была грубоватая, серая материя. Я протянула руку, провела по краю – под пальцами ощущалась тяжёлая, добротная ткань.

– Суровьё, – сказал отец, заметив мой интерес. – Холст неотбелённый. Для красильни самое оно. Лыков дело толково поставил: и ткани, и краски закупил, и «манеры» для набивки взял. Только развернуться не успел…

Я прошла вдоль полок и тут взгляд зацепился за деревянные короба. Крышки были сбиты добротно, на боках – выжженные буквы. На одном – едва различимое «Индиго». На другом – «Сандал. Калькутта». Индиго, понятно, это синяя краска, добывали бог весть, где, везли через полмира. А вот сандал меня озадачил. Вроде бы это сильно душистое дерево с красноватым оттенком из Индии? Неужели и из него краску тоже добывали? Наверное, жёлто-красную? Отец откинул крышку третьего короба с надписью «Манеры». Внутри лежали деревянные бруски, ровные и тяжёлые, с вырезанными простыми узорами. На одном – мелкие еловые лапки, на другом – крупные цветы, на третьем – крошечные тонкие веточки.

Я подняла «манеру». Прохладное, гладкое дерево легло в ладонь, и, едва кончики пальцев скользнули по тонкой резьбе, меня будто ударило током. Где-то в глубине памяти вспыхнули картинки, мелькавшие когда-то на экране: ровные линии промышленных валов, печатные цилиндры, узор, что ложится на бумагу или ткань по всей ширине рулона – чётко, равномерно, быстрым непрерывным ходом.

Я едва удержалась от смеха. Да ведь здесь… почти всё уже есть: сырьё, земля, чтобы отстроить мануфактуру. Рабочие руки тоже найдутся. Разница лишь в том, что сейчас узоры вырезают на маленьком деревянном бруске и набивают ткань вручную, а мой узор будут переносить на цилиндр и прокатывать по ткани. Принцип один и тот же. Просто совершенно другой масштаб.

А спрос?.. Да половина Москвы ходит в пёстром: от дворовых девок до купчих, мещанок, и мастериц. Лишь бы была ткань – яркая, дешёвая и быстрая в производстве.

Отец между тем продолжал:

– Ткани отбеливают у Бахрушина… а вот красильщиков нынче мало. Но ситцы народ любит. И сыровьё и краски легко продать, всяк в накладе не останешься.

Отец всё ещё рассуждал о быстрой выгоде продажи сырья, а я стояла, смотрела на всё это… и внутри меня крепла уверенность. Узоры, паттерны и печатные цилиндры… Вот оно – моё будущее дело. Не маленькая частная мастерская, не ручная набивная ткань… а большое, фабричное производство. В груди поднялось то тихое, будоражащее чувство, которое, должно быть, испытывают первооткрыватели, наткнувшись вдруг на тропу, по которой никто ещё не ходил.

Отец поставил фонарь на бочку, обвёл взглядом амбар, тюки, короба и сказал:

– Вот, Катерина, и думай теперь. Земля есть, амбары целы…

– Батюшка… а как нынче в Москве красят ткани? Какие краски в ходу? – спросила я, стараясь, чтобы голос не выдал волнение.

– Да какие ж испокон берут, – ответил он, пожав плечами. – На красный – марена. На синий – индиго. На жёлтый – корень крушины. Да ведь дело не только покрасить, – он поднял палец. – Надо, чтоб краска держалась. Закрепители нужны: квасцы, зола, уксус, да печь нужна исправная…

Он сделал паузу, словно прикидывал выгоду.

– Холст сей – вон какой добрый. Сбыть его легче лёгкого. Да и хозяин нынешний рад будет: ему бы деньги живые, долги покрыть. Льняное дело – надежное, но прибыль не велика. Красильня – хлопот полон рот: краску достать, девок нанять да обучить, чаны новые… Продавать всё разом – проще всего.

Я слушала, кивала, а голове у меня уже высвечивался список дел: нужен мастер-резчик для узоров, вал, сперва деревянный, выточенный гладко, чтобы узор лёг ровно, потом, если дело пойдёт, медный, долговечный, не боящийся жара и влажности. Ещё нужен хороший печник, чистая вода, чаны для полоскания, красители и закрепители, составить смету…

Я уже почти слышала шелест ткани, гомон работниц, видела склад с рулонами – чистыми, ровными, яркими…

Голос отца вернул меня к реальности:

– Ежели путь не просто красильни, а набивной ткани выберешь, то «манеры»-то сохранились… Ситцы народ любит, спрос большой. Да только возни ещё больше чем с окраской: тут и мастера нужны, и резчики, да чтоб глаза острые, да ещё и узор подправлять кистью приходится.

Возни много? Да если знать, как ускорить производство, это ж золотое дно. Но вслух, конечно, я спросила только:

– А вы, батюшка… какое дело считаете выгодней?

Отец вздохнул:

– Красильня – дело верное. Набивка – дело прибыльное, да риску много: не та краска пойдёт, или «манера» с огрехом – вся партия пропадёт. А коли краска ляжет плохо – уж точно в убыток.

Он взглянул мне прямо в глаза.

– Однако… если ум да расчёт – можно и ситец поднять.

Я в ответ только сдержанно кивнула:

– Подумать надо.

– Думай, – сказал отец, и вдруг усмехнулся. – Только гляжу я… ты уж всё решила поди.

– Батюшка… прежде чем продавать суровьё… – начала я осторожно. – Я бы хотела составить смету. Посмотреть, что почём обойдётся. И где выгода.

Отец посмотрел на меня, прищурившись.

– Смету составить хочешь? – медленно переспросил он. – То есть продавать суровьё не будешь?

Я не отвела взгляда.

– Хочу понять ситцевое дело, – сказала честно. – Если продадим суровьё и красильное сырьё – выгоды немного. А если открыть своё дело – набивного ситца… тут расчёт нужен.

Отец молчал несколько секунд, а потом выдохнул:

– Ну… коли такая охота – пиши. В смете толк есть. Всё прикинуть надо: мастеров, сырьё, что на постройку уйдёт, да прочие расходы. А там – поглядим.

И неожиданно улыбнулся:

– Не думал я, Катерина… что у тебя к делу сердце есть. Рад я.

– Благодарю, батюшка, – прошептала я, смутившись от неожиданной похвалы.

Мы вышли из амбара и в тот же момент снаружи раздался голос Тимошки:

– Иван Алексеич! Едут!

Глава 23

Повозка остановилась во дворе, Тимошка уже был тут как тут: подбежал, ухватился за узду, придержал. Иван первым спрыгнул на землю быстрым, уверенным движением. Щёки его на морозе разрумянились, глаза ясные и серьёзные. Это был уже не мальчишка, а молодой хозяин.

Стряпчий выбрался следом осторожно, степенно, аккуратно перешагнув через обод колеса, придерживаясь за борт. На нём был всё тот же тёмный сюртук, только поверх тулуп, ворот застёгнут до подбородка. В руке – неизменная папка.

– Здравствуй, Иван, – сказал отец и коротко пожал ему руку – сдержанно, но как равному.

У меня вдруг запершило в горле от этого негромкого, но весомого жеста.

– Семён Яковлевич, – добавил отец, едва заметно кивнув стряпчему.

– Всё как разумели, – сказал Иван. – В палате сведения подняли. Межевой знак на старом плане отыскали.

– Выписка при мне, – добавил стряпчий, похлопав ладонью по папке. – Нынче по месту пройдёмся: что уцелело, что огонь взял – всё отметим.

Отец кивнул.

– Ну, с Богом. Пойдём.

У самого угла забора Семён Яковлевич остановился, развернул папку, вынул сложенный лист. Бумага была плотная, пожелтевшая по краям. На ней – план двора: прямоугольник, черта реки, поперечные линии строений.

– Значит, так и запишем: «Двор красильный по Яузе, по правую сторону вниз по течению…» – он прищурился, сверяясь с местностью. – А здесь, – перо коснулось угла, – межевой столб стоял?

– Стоял, – кивнул Иван. – Вон он теперь.

Из снега торчал обрубок – почерневший, источенный временем. Стряпчий тронул его носком сапога и удовлетворённо кивнул:

– Обновить надобно. Межевого велим прислать, чтоб новую отметку поставил. В городе, слава Богу, дело недолгое: межевой из магистрата явится, столб поставит, в росписи отметит.

Отец с Иваном шли вдоль забора, меряя шагами расстояние. Тимошка нёс за ними мерную верёвку, разматывал, натягивая от колышка к колышку.

– Пиши, – отрывисто диктовал отец. – От реки до забора – пятьдесят сажен. От забора до дороги – тридцать три.

– Сего числа по осмотру двора красильного по Яузе явилось: граница со стороны реки прежняя, со стороны дороги – по старому тёсовому забору…, – бормотал себе под нос и сразу же записывал стряпчий.

– Строения отметим особо, – сказал он. – Что уцелело, что к упразднению.

У обгоревшей стены красильни мы остановились. Отец медленно провёл ладонью по почерневшему бревну:

– Пиши: «Сруб красильный, стоящий во дворе, от пожара обгорел, к починке не годен, под снос. Амбары каменные два, стены целы, кровля местами прохудилась, под починку».

Я стояла рядом и слушала. Отец говорил с Иваном – все вопросы адресовывал ему, и этого было достаточно, чтобы понять: межи, крепости решались между мужчинами.

И вдруг мелькнула мысль: а если бы рядом не было ни отца, ни Ивана – кто говорил бы за меня? Как ведут такие дела другие купчихи – те, у кого мужья живы, но хозяйством не занимаются, а сыновей или родственников мужчин нет? Ответ выходил сам собой – простой и неприятный: никак. Пока муж жив, слово за ним.

Когда речь зашла об амбарах, отец обернулся ко мне:

– Опись складского добра – с хозяйкой, – сказал он. – Тут её гляд надобен.

Иван одобрительно кивнул и мы пошли к амбарам. Семён Яковлевич нашёл у стены перевёрнутый ящик, смахнул с него пыль рукавом, подложил под лист дощечку – чтобы перо не рвало бумагу – и приготовился писать.

– Ну-с, приступим, – сказал отец. Семён Яковлевич кивнул.

Я шла вдоль полок, останавливаясь у каждого короба и мешка.

– Холста сурового десять тюков, – начала я. – В каждом по тридцать аршин, всего триста.

Перо заскрипело.

– Индиго – три короба… Манеры для набивки – пятьдесят штук… – я приподняла крышку, – узор простой, мелкий…

– Сандал, Калькутта – два ящика.

Отец заглядывал через плечо, время от времени останавливал взгляд на отдельных предметах.

– Вон те мешки, – сказал он, кивнув в дальний угол. – Отсырели. Пиши: в убыток пойдёт.

Семён Яковлевич молча отметил это в описи.

Когда с амбарами управились и вышли наружу, стряпчий пересмотрел записи, сверяясь, и удовлетворённо кивнул:

– С описью и дозорною росписью к вечеру управились. Осталось реляцию в магистрат подать да межевому велеть отметку обновить.

Отец ответил без раздумий:

– Реляцию завтра отнесёшь. Купчую крепость на пивоварню начинай, Семён Яковлевич. Ежели покупатель скорый объявится – тянуть не станем, через палату проведём.

– Черновик составлю, как в контору ворочусь, – отозвался тот.

Отец повернулся ко мне:

– А ты, Катерина, с Иваном ко мне заезжай. Тетрадь чистую дам. Пересчитай, да за всё разом не берись, – он поднял палец. – Раздели: что на мастеров, что на материалы, что по срокам.

– Сделаю, батюшка, – ответила я.

Иван подал мне руку, помог забраться в бричку, сам сел на козлы.

Когда мы тронулись, Яуза осталась позади – тёмная, в лунной дымке, с редкими огоньками по берегу. Впереди лежала дорога к Пречистенке, к отцовскому дому.

Вечером мы с Иваном вернулись домой усталые и продрогшие. После ужина он принёс в столовую чистую тетрадь, поставил на стол чернильницу и молча придвинул ко мне перо.

Я аккуратно вывела заголовок – без завитков, просто и ровно: «Красильное и ситценабивное дело Кузьминых», – и разметила листы: люди, материалы, ремонт, сроки.

Мы с Иваном обсуждали смету: он называл цены, какие слышал на торгах, я сверяла их со свежими листами из «Московских ведомостей».

– На производстве нынче меньше пятнадцати в месяц мастера редко берут, – сказал Иван.

Я перелистнула ведомости, нашла нужную пометку.

– А вот красильщик готов наняться за двенадцать, с харчами.

Я выводила цифры на полях: где-то они не сходились, разброс расценок выходил слишком большой. Мы спорили, снова пересчитывали. Перо скрипело по бумаге, и всё остальное отходило на второй план – остались только тетрадь, наши подсчёты, приглушённые голоса и шаги детей и Аксиньи по дому.

И всё же кое-чего не хватало. Не столько знаний, сколько опыта – именно красильного и ситценабивного дела. Я понимала: без толкового управляющего не обойтись. Человека, знающего ремесло не по книгам и ведомостям, а на практике.

В гостиной тихо скрипнула дверь. Вернулся Степан. Он прошёл мимо молча, даже не взглянув в нашу сторону. Я проводила его взглядом и вернулась к тетради.

Позднее, уже закончив подсчёты, я заглянула в горницу. Степан спал на лавке, не раздеваясь, укутавшись в тулуп, тяжело и глухо храпя. Я прикрыла дверь и вернулась на кухню обсудить с домашними планы на завтра.

На следующее утро, отец внимательно прочитал мою смету.

– Уж больно учёно расписала, дочь, – хмыкнул он сперва.

А потом стал водить пальцем по строкам – медленно и вдумчиво.

– Тут… верно. И тут… тоже верно.

Перелистнув страницу, он задержался на расчётах по ремонту амбаров, постройке красильни и набойной мастерской.

– Ты и на простой заложила… и плату по частям расписала.

– Иначе нельзя, – ответила я. – Дашь аванс да пообещаешь всё после работы – вот они и тянут.

Он хмыкнул.

– Соломку стелешь. Это по-хозяйски.

– Нужен будет каменщик толковый, плотники надёжные. Купцы советуют нынче молодого подрядчика – Алексея Тимофеевича Ковалёва. Сказывают, у него артели каменщиков да плотников свои, мосты на Пресне справляют, амбары у Гаврилова ставили.

– Ладно, – подвёл он итог. – Сей сметы держаться будем. И к подрядчику с нею пойдём – чтоб не он нам цену назначал, а мы ему.

Иван улыбнулся краем губ:

– Матушка в счётах толк знает.

Дальше дни закрутились, словно колесо по дороге. Дом наполнился суетой: приходили люди от отца, забегали приказчик и стряпчий, приносили бумаги, выписки, расписки. Мы с Иваном мотались между конторой, красильным двором и пивоварней.

Неделя пролетела незаметно. Бумаги по красильному двору были готовы, межевого назначили, реляцию в магистрат подали. К подрядчику Ковалёву отец ездил с Иваном – приценились, поговорили и, как водится, ударили по рукам. Имя его с той поры я слышала всё чаще, хотя познакомиться нам ещё предстояло.

О Ковалёве судачили больше за спиной, чем в глаза: не женат, из плотницких, сам с двенадцати лет ходил в подмастерьях. Поднялся быстро – судя по всему, это-то многим и пришлось не по нраву. А между тем артель держал человек в пятнадцать: были у него и каменщики, и плотники. Он брался за амбары и мосты, заказы шли от купцов, и деньги у него водились. Нам с Иваном довольно было одного батюшкиного поручительства – на пересуды мы внимания не обращали.

Пока отец с Иваном вели дела с подрядчиком, мне сидеть без дела не приходилось. Я расспрашивала лавочников о мастерах красильного дела, присматривалась к приказчикам, что имели опыт при фабриках, прикидывала, где искать управляющего – не пьяницу, не болтуна, а человека знающего. Выписывала имена, приценивалась к найму, правда пока без особого успеха.

Степана в эти дни почти не было видно. Домой он являлся поздно, часто уже под утро – с перегаром и покрасневшими глазами. Пил, но тихо, без скандалов: ни мне, ни детям слова худого не говорил, голоса не повышал. Поест молча – и снова уйдёт, будто в доме ему стало тесно. Не было в нём ни злости, ни прежней пьяной удали. Где пропадал целыми днями, он не объяснял, а я и не спрашивала.

В пятницу я сказала ему, что на пивоварню нашёлся покупатель и что в понедельник нужно будет явиться в Палату гражданского суда – поставить подпись на купчей крепости. Он буркнул что-то невнятное, не поднимая глаз, но кивнул, что придёт.

В субботу был помывочный день. К обеду мы истопили баню, а мужа всё не было. Аксинья сказала мне негромко:

– Уехал хозяин с утра… Мужику, матушка, к новому делу привыкнуть трудно. Не всякому по силам сразу перемену принять.

Я ничего не ответила.

После обеда Иван ездил к моему отцу. Когда он вернулся, лицо у него было серьёзное, сосредоточенное.

– Матушка…

Я вдруг обратила внимание, что Ваня, да и младшие дети больше не говорят «маменька». Так было заведено в нашем доме прежде – слово это считалось благородным, дворянским, из высшего общества и Екатерина, судя по всему, сама когда-то на нём настаивала. В купеческих же домах так не говорили: там были «матушка» да «батюшка» и мои дети постепенно перешли на это слово сами, без подсказок.

Я обернулась.

Ваня вынул из-за пазухи сложенный вчетверо лист и протянул мне.

– От вашего батюшки. Велел передать в руки. Сказал – не в укор, а для ровного счёту деньгам.

Я развернула бумагу. Это была расписка. Вернее – несколько расписок, с разными датами и одной и той же подписью: Михаил Саввич Горшков… тот самый горе-жених Марьюшки, с которым мой муж обсуждал сватовство. Везде аккуратной, знакомой рукой отца было выведено одно и то же слово: погашено.

Горло вдруг перехватило.

– Отец всё оплатил… – выдохнула я.

Иван кивнул.

– Так и сказал: «Не гоже, чтоб дочь с этим возилась. Пусть дело строит».