Текст книги "Узоры прошлого (СИ)"

Автор книги: Наташа Айверс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц)

Я кивнула, улыбнувшись. В печи под хрустящий лук и грудинку этот крохотный лист придаст блюду особый дух.

Когда гречка с репой уварились в горшке, Марья вынула его ухватом. Мы добавили сверху запечённое мясо с луком и чесноком и вернули ненадолго в печь, чтобы каша мясным соком пропиталось. Запах пошёл густой, мясной, пряный – жареный лук с копчёным мясом и лаврушкой. Я невольно улыбнулась: праздник или нет, а обед обещал быть на славу.

Савелий первым прибежал, поводя носом. Разувшись в сенях, он бросился ко мне, коротко, но крепко обнял за талию, уже не стесняясь – и от этого внутри стало тепло. Затараторил, как они дрова рубили, как топор у Тимофея застрял в колоде… и закончил жалобным:

– Маменька, ну, когда ж обед? Во дворе так вкусно пахнет, мочи нет терпеть!

Я потрепала его по вихрастой голове:

– Ступай, скажи братьям, чтобы заканчивали и шли умываться.

Савелий, сияя, выскочил обратно во двор.

Когда все умылись, помолились и уселись за стол, в кухне воцарилось довольное молчание, прерываемое только стуком ложек, чавканьем и сопением.

– На славу справилась, Марьюшка, – похвалила я зардевшуюся девочку.

Иван ел с видимым аппетитом, и краем глаза посматривал на сестру, смутившуюся от похвалы. Мальчишки одобрительно промычали – мол, смачно вышло, – но куда больше были заняты кашей, старательно выуживая ложками кусочки мяса.

После трапезы и благодарственной молитвы, которая, признаться, прозвучала горячее обычного, младшие побежали умываться в сени под присмотром Марьи, а я повернулась к Ивану:

– Пойдём в столовую, потолкуем. Есть у меня к тебе дело.

Он кивнул серьёзно; весь подобрался, и взгляд его стал настороженным – словно он ждал этого разговора.

Глава 12

После обеда мы с Иваном перешли в столовую. Я обошла стол, накрытый вышитой скатертью, и опустилась на стул. Иван сел напротив: ладони положил на колени, плечи расправил, голову слегка наклонил. И хотя юношеская угловатость ещё прорывалась в каждом движении, в его позе уже чувствовалась взрослая уверенность. Я невольно задержала дыхание: передо мной сидел не просто шестнадцатилетний мальчишка, а тот, кому пришлось встать во главе большого дома и взвалить на себя ношу, слишком тяжёлую для его лет. Но больше всего меня поразили его глаза. Холодные, настороженные, в них не было ни капли детской доверчивости.

Он весь подобрался, губы сжаты в тонкую линию. Я ясно видела – ждёт, что сейчас я заговорю о деньгах, о долгах, или начну упрекать. Для него я всё ещё чужая: хозяйка, мачеха, непредсказуемая женщина, от которой можно ждать чего угодно. В его взгляде не было сыновнего доверия, как у Тимофея и Савелия – лишь напряжённое ожидание удара.

Невольно вспомнился мой собственный подростковый возраст и те ужасные слова, что я в сердцах кричала отцу. Сколько раз я швыряла ему в лицо: «Ты мне не родной!», хотя другого отца я и не знала. Папа воспитывал меня с двух лет, любил как родную. А я… скандалила, обижала, бросала жестокие слова. Сейчас, вспоминая это, меня обжигал стыд.

И вот теперь передо мной сидел пасынок, которому, похоже, уже довелось хлебнуть горя – и отчасти по моей вине. Эх… мама ведь мне не раз говорила: «Отольются тебе когда-нибудь папины слёзы». Вот и сбылось. Как теперь вызвать у Ивана доверие, если он видит во мне лишь холодную безразличную мачеху, которой нет дела до детей мужа от первого брака. Значит, придётся доказывать обратное, терпением и заботой. Его нельзя было подчинить – его надо было… приручить.

– Иван… Ваня, – поправилась я. – Я вижу, многое в доме держится на тебе. Может, и я сумею чем помочь. Ты ведь теперь за пивоварню отвечаешь и в хозяйстве за старшего?

Он моргнул, чуть расслабив плечи, но по глазам было видно: ждёт, куда я клоню.

– Отвечаю, – коротко кивнул он. – Полгода уж как.

Голос его прозвучал резко, почти с вызовом. Но я уловила в нём не только досаду и усталость, но и гордость за то, что он, ещё мальчишка, тянет на себе мужскую ношу.

– Сами знаете, – после короткой паузы заговорил он снова, – батя в прошлом годе стал часто к рюмке прикладываться. Делом не ведает: лавку закрыть пришлось… На пивоварне всё будто бы, а толку – чуть, больше в питейной с дядькой Захария, чем в заводской избе.

Он шумно выдохнул, потер ладони о колени.

– Я уж считал-считал, – нахмурился он, сжав губы, – и так прикидывал, и этак… Всё одно не сходится. Что в лавке прежде выручали – в пивоварню уходило. Что на пивоварне сварим – половина в кабаке пропивается. С зерном нынче худо: подорожало. Пуд ржи прошлым летом полтора рубля стоил, а нынче уже за два с половиной дают, а то и дороже. Ячмень, что на солод идёт, тоже в цене подскочил: пуд – два рубля, а купить много надо. Солод готовый у чужих – ещё дороже, не меньше трёх рублей за пуд. Хмель – золотой, горстями не продают, мерят фунтами, а фунт рубль с четвертью нынче. А бочку пива – три ведра – мы и за пять рублей еле сбываем. Посчитайте сами: и дрова, и вода, и медные котлы чинить, и бочары деньги возьмут… Всё одно в убыток выходит.

Он горько усмехнулся:

– А кабак держит на откупе дядька Захария, тот цену жмёт, торгуется. Берёт не деньгами, а в зачёт долга, – и выходит, что пиво наше мы им даром отдаём. Сколько ни сделаем, в кошеле пусто.

Иван провёл рукой по волосам, взъерошив чёлку:

– Работники все разбежались: кому жалованья не выплатили, а кого батя сгоряча прогнал… Остались пара мужиков-подёнщиков, по пятаку в день платим. Солод сами топчем, сушим, воду носим, бочки катим. Без бондаря – худо: бочки текут, пиво скисает, хоть выливай. В амбаре пусто, в закромах мыши шуршат. В доме же – одни долги… Всё одно, маменька, будто воду решетом таскаем: сколько ни трудимся, а в кошеле шиш да маленько.

Я вскинула глаза на Ивана.

– Ваня, а разве невыгодно держать пивоварню? Пиво ведь всегда в ходу… в городе, в трактирах. Должно бы прибыль давать?

Он усмехнулся устало, качнув головой:

– Было время, маменька. Мужики сказывали: прежде пивоварня у нас доходом шла. Батя любит поминать, что в год по сотне бочек сплавляли в город – и вся в пользу торговля шла. Раньше всяк купец пивоварню держал – дело надёжное, народ пил исправно: и в пост, и в праздник. Пиво дешевле вина, всякому по карману. Но нынче совсем иначе. С войны всё переменилось: с зерном худо, солод нынче редок и дорог, хмель скупщики держат в загоне, за фунт алтын дерут. А казна, прости Господи, акциз свой с питейного взыскивает, не глядя, что у тебя в закромах пусто.

Он вздохнул, опершись локтями о стол.

– В трактирах побогаче нынче больше на вино заморское заглядываются, – продолжал Иван, нахмурясь. – Кто на рейнское, кто на мадеру. А простой люд и вовсе самогонку гонит – сбродит брагу да в медный котёл, и готово. А пиво наше бочками стоит, киснет. Не успеешь сбыть – считай, деньги в яму. А починить бочки – нечем заплатить: бондарь за работу полтину просит, а у нас и гривенника лишнего нет. Прибыль мала, а расход велик. Всё в убыль идёт, маменька.

Он скривился, будто от боли.

– А где взять ещё денег – ума не приложу. Я уж считал-считал – и так, и эдак. Не сходится.

Я осторожно положила ладонь на стол, ближе к нему.

– Ваня, – тихо сказала я, – вижу, каково тебе нынче: и дом держать, и пивоварню. Тягота на тебя легла немалая, не по годам. Дай и мне руку приложить: я ведь дочь купца, расходы с доходами сведу, в лавке приглядеть сумею, коли надобно. Одному тяжко, а вместе, глядишь, полегче станет.

Он впервые поднял на меня глаза без прежней настороженности. Взгляд оставался серьёзен, но в нём мелькнуло что-то новое – тихое облегчение.

– Покажешь мне счётные книги? – спросила я.

Иван чуть нахмурился:

– Книги-то, маменька, не в доме. Они в заводской избе, при пивоварне хранятся. Так батя… папенька повелел: чтоб всё под рукой было – и приходы, и расходы.

Он помедлил и добавил:

– Пивоварня далече, но я управлюсь скоро и книги принесу.

Я кивнула:

– Хорошо, Ваня. Ступай. А я пока приготовлю чернильницу и бумаги. Без книг нам всё равно не разобраться.

Когда Ваня ушёл, я пошла искать бумаги. В горнице я не заметила ни чистых листов, ни даже клочков. Сундук у кровати оказался забит полотенцами и бельём, в комоде лежали аккуратные стопки платьев и ленточек. Бюро, что я накануне перебирала, хранило лишь старые счета да клочки с долговыми записями. Чистой бумаги – ни листочка.

Я закрыла крышку бюро и невольно вздохнула: здесь бумага, похоже, была не повседневной вещью, а предметом роскоши.

Я спустилась на кухню и осторожно обратилась к Аксинье:

– Аксиньюшка, у нас в доме чистая бумага где-нибудь найдётся?

Она удивлённо приподняла брови, но без лишних вопросов вытерла руки о фартук и зашаркала к передней, где у стены стоял большой сундук со всякой кладью. Видно, привычка исполнять прихоти прежней хозяйки у неё в крови – спроси, и она уж бежит. Вернулась с небольшим свёртком, перевязанным бечёвкой. Развернула его на столе – внутри оказались десяток листов плотной серой бумаги, грубоватой, с вкраплениями волокон, и несколько узких полосок, нарезанных для записок.

– Вот, Катя, – сказала она, ставя свёрток на стол и губы поджав. – Бумага дорогая, батюшка твой ещё берёг. Всё, что с приданым привезли, – последняя осталась. Мы уж по клочку хранили, по нужде только брали… ну а коли тебе надобно – держи.

Я поблагодарила и взяв с полдюжины листов, положила их на стол в столовой, принесла чернильницу и перо и невольно улыбнулась: похоже, мне предстоял первый в жизни «купеческий аудит».

Через час вернулся Иван, бережно неся под мышкой увесистый том в потемневшем кожаном переплёте и две потрёпанные тетради из серой бумаги.

– Вот, маменька, – сказал он, кладя книги передо мной на стол. – В этой книге все приходы и расходы сведены, а в тетрадях записи по дням: что в лавке выручили, что на пивоварне списали. Счёт веду сам, как умею.

Иван положил передо мной толстую тетрадь. Я раскрыла её – и сразу нахмурилась.

Записи шли одна за другой, без всякого порядка: то покупки, то расходы, то чужие долги, всё вразнобой.

На развороте криво выведено:

«В лето 1815-го, февраля в 3-й день куплено у купца 2-й гильдии Федора Ивановича Ширяева пять пудов ржи, по рублю за пуд, денег заплачено пять рублев.»

Следом, без пропуска, уже другое:

«Дано в долг крестьянину Петру Афанасьеву две четверти пива, платить обещал к Покрову.»

Чуть ниже – расход:

«За починку бочки бондарю Семену Ивановичу отдать полтину, обещано.»

А сбоку, на полях, приписка совсем другим почерком: «хмель – 2 фунта, алтын за фунт».

Никаких колонок, никаких итогов: всё слитно, абзацы перепрыгивают друг через друга. Где-то суммы написаны словами, где-то цифрами, иногда и так, и этак: «10 рублев» рядом с «десять».

На другой странице жирной кляксой перечеркнут целый абзац, и внизу добавлено коряво: «итого 12 руб.» – и ни слова, за что именно.

А рядом в книгу просто вложен клочок бумаги: на нём размашисто, наспех написано: «Взято из лавки свечей восковых, 8 штук, платить обещал к воскресенью».

Я перелистывала страницы и чувствовала, как у меня начинает болеть голова: всё перемешано – приходы, расходы, долги, закупки. В таком хаосе легко потерять и копейку, и рубль, и целый десяток.

Я закрыла книгу и тихо вздохнула. Иван настороженно глядел, будто ждал упрёков. Я улыбнулась примиряюще и положила перед собой чистый лист серой бумаги, разгладив его ладонью.

– Ваня… – сказала я мягко, – смотри, я тут подумала… может, вот так будет удобнее?

Обмакнула перо в чернила и на глаз начертила несколько прямых линий: получилась простая сетка.

Слева написала: «Число», рядом: «Что куплено или кому выдано», дальше: «Количеством», «Ценою», «Сколько уплочено». В последней графе приписала: «Памятки».

– Вот ежели каждое дело вписывать строкою… Видишь: и расход, и приход тут же налицо. Здесь число, тут – у кого куплено или кому отпущено. А в конце можно чертой подвести и счёт сложить. Тогда тотчас станет видно, где прибыток, а где убыток.

Я слегка прикусила губу, сделала вид, будто не настаиваю, а просто размышляю вслух:

– Ну… так-то, может, и лишнее. Ты, может, и сам справляешься… только, гляди, так и тебе, и мне сподручней: всё в аккурат, в строку, порядком.

Я заполнила первые две строчки из тетради и повернула лист к Ивану.

Он склонился над бумагой, нахмурил брови, потом тихо присвистнул:

– Ух ты… и верно: всё сразу видно.

Потом вдруг спросил:

– А вы… маменька, – он запнулся, будто и сам смутился от своего вопроса, – неужто и впрямь смыслите в книгах? Сказывают, то дело мужское…

Я замерла, осознав: да, здесь всё иначе.

– Я ж дочь купца, одна у отца, сыновей-то не было. Вот и учил меня сызмальства: и читать, и писать, и счёт вести. Батюшка у меня человек строгий: всё сам проверял, мог и за ошибку пожурить. Так что, может, толк какой из меня и будет.

Я развела руками, будто смущённо:

– Мужское дело – не спорю. Но коли смогу помочь тебе порядок навести – хуже, думаю, не будет.

Иван посмотрел внимательно мне в глаза, будто присматривался ко мне заново.

– Оно и верно, – сказал он, – Лишние руки в счётах не помешают.

Я кивнула и тихо улыбнулась, стараясь не спугнуть эту крохотную искорку доверия.

Мы уселись рядом, и принялись за работу. Я расчерчивала серые листы на графы, а Иван аккуратно выводил строки. Рука у него была крепкая, привычная больше к топору да вёдрам, чем к перу: буквы выходили кривоватые.

Но вдвоём дело спорилось: я диктовала – он писал, я поправляла – он с усердием выводил строки снова. Казалось, он впервые приметил, что учёт может быть не в тягость, а подмогой в хозяйстве.

Я наблюдала за ним украдкой и ловила себя на мысли, что впервые вижу в этом юноше не только сурового хозяина дома, вынужденного повзрослеть раньше времени, но и мальчишку, которому просто нужно было чуть-чуть поддержки и похвалы.

Заполнив вместе записи за последние полгода, мы пододвинули лист к себе и уставились на итоговую цифру: убыток в двадцать три рубля серебром. Я подняла взгляд на Ваню, он тоже посмотрел на меня, в его взгляде была усталость. Но в глубине его глаз, мелькнул также робкий отблеск надежды: эту ношу он несёт уже не один.

Глава 13

Я откинулась на спинку стула и медленно потёрла виски. Цифры в раскрытой счётной книге всё ещё плясали перед глазами: убыток – двадцать три рубля серебром. Если в купеческом доме, где всякая копейка должна к рублю прибавляться, пошли убытки, значит – хозяйство уже дало трещину.

Я взглянула на Ивана. Он сидел рядом и, нахмурившись, водил пальцем по столбцам. Серьёзный, сосредоточенный – он в такие минуты совсем не казался шестнадцатилетним мальчиком.

– Ваня… – осторожно начала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, положив руки на стол. – А моё приданое? Оно ведь за мной осталось? Я могу им сама распоряжаться?

Юноша медленно посмотрел на мои руки, сцепленные на столе, потом снова опустил взгляд в книгу. На губах его мелькнула горькая усмешка:

– Приданое ваше, да не совсем, – сказал он негромко. – Что в дом принесли – то всё мужнино. Муж жив – он и хозяин. Ему решать: что продать, что приберечь.

Слова эти камнем легли на сердце. Значит, и дом не мой, и лавка не моя, и пивоварня тем более… даже платье в шкафу и шаль на дверном крюке – выходит, мне не принадлежат.

Теперь я лучше понимала, отчего прежняя Екатерина, вместо того чтобы самой распродать часть добра, привезённого из отцовского дома, вынуждена была ходить к батюшке с просьбами. А как только те деньги иссякли, надевала старое платье, и прихватив детей, шла ругаться с мужем на пивоварню – лишь бы выпросить себе часть выручки.

Я сложила руки на груди:

– А если я сама захочу почитать, где это сказано? Законы, бумаги… где их можно найти?

Ваня пожал плечами:

– Законы ещё с Петровых времён. Да не для наших глаз писаны: купцов по обычаю судят. Как заведено, так и делают.

– А всё-таки… где можно их прочитать? – продолжала настаивать я.

– В городе, в магистрате, да ещё в купеческом обществе, – ответил он. – Но жёнам туда ходу нет. Разве что… – он задумался и, помедлив, прибавил: – Отец ваш, маменька. Он человек торговый, газеты выписывает. Там указы печатают.

Он поднял глаза, и я заметила в них тревогу: «Что же теперь мы будем делать?»

Я глубоко вдохнула и решилась:

– Ваня, нам одним не управиться. Надо спросить совета у моего отца. Он человек торговый, бывалый. Может, что подскажет.

Ваня нахмурился, а голос стал тише:

– Так ведь вы, матушка, с батюшкой своим врозь остались… Не раз поминали, что сердиты на него и не простите.

Я тихо, но твёрдо ответила:

– Коли есть старший человек, опытный, грех не посоветоваться.

Иван отвёл глаза, обдумывая. Я же мягко добавила:

– Ваня, тебе не обязательно со мною ехать… я и сама могу.

Он резко выпрямился. Лицо посуровело, взгляд стал серьёзным, без привычной неуверенности.

– Одну не пущу, – сказал он негромко, но решительно.

Я невольно подумала: «Гляди-ка, мужик растёт… Силен духом, не боится брать ответственность, хоть и шестнадцать всего».

Он кивнул:

– Записку напишем. Так, пожалуй, вернее будет.

Он придвинул к себе кусок плотной серой бумаги, разровнял её ладонью и посмотрел на меня.

– Диктуйте, маменька.

Я продиктовала короткое послание:

«Кланяюсь, батюшка. Завтра буду в доме вашем. Прошу принять и слово молвить в одном нашем деле. Дочь ваша».

Иван аккуратно выводил каждую букву, слова ложились ровно, хоть и медленно. Когда чернила подсохли, он сложил бумагу втрое, перевязал суровой ниткой, поясняя:

– Сургуча у нас нет: печать у папеньки всегда при себе. Так передадим.

Он поднялся и позвал:

– Тимофей!

На зов вбежал братец – вихры всклокочены, щеки горят, будто только что носился по двору.

– Я тута, Ваня! Звал?

– Беги к Прохору-ямщику, – велел Иван, протянув письмо. – Скажи, чтоб заехал к купцу Лебедеву. Письмо передашь в руки, да сам убедись, что хозяин получил. Скажешь: Екатерина Ивановна Кузьмина просится на поклон к батюшке в воскресенье после обедни.

Тимка сунул письмо за пазуху и гордо расправил плечи – словно ему доверили дело государственной важности.

– Понял! – выпалил он и стрелой выскочил за дверь.

Я проводила его взглядом и невольно вздохнула. Теперь оставалось только ждать ответа.

Когда Тимофей унёс письмо, в доме всё вернулось к обыденной суете. Суббота катилась к вечеру, и хлопоты текли своим чередом.

Во дворе теснились корыта, полные воды: Марья с мальчишками ещё с раннего утра таскали её из колодца.

Я вышла взглянуть, и Аксинья, стоявшая у бани, наставительно сказала, поправляя на голове платок:

– На баню, матушка, сорок ведров надобно, не меньше. Пока день светлый топить следует чтобы до сумерек управиться.

Сорок ведер воды, дрова, топка, уборка – сколько же сил уходит на то, чтобы помыться! Я лишь кивнула, скрывая смущение – только теперь понимая, какой ценой достаётся это простое «удобство».

Из трубы бани уже валил сизый дым. Сруб тёмнел в дальнем углу двора, крыша тесовая, низкая дверца, рядом – вёдра для поддачи в парилку. Внутри, слышно было, трещали поленья в печи-каменке.

– Баня – всему делу венец. Тут усталость за неделю смоется, с неё и новая седмица начнётся. – подытожила Аксинья твёрдо, – Попаримся, а там и к ужину сядем.

Через час вернулся Тимофей. Щёки у него горели от холода и бега, вихры топорщились во все стороны. Он гордо сунул руку за пазуху и вытащил смятый от тепла конверт.

– Маменька! – крикнул с порога, переводя дух. – Приказчик сказал, что батюшка твой нынче дома не был, а к завтрему, к воскресенью, будет непременно. Службу в соборе отстоит, а после обеда ждёт вас к себе, коли угодно.

Аксинья, услышав новость, только хмыкнула и бросила на меня испытующий взгляд, в котором читалось: «Ну что ж, посмотрим, что из этого выйдет…» Она как и Иван, конечно же тоже была в курсе наших с отцом разногласий.

– Пока пар свеж, пусть мальчишки да Иван напарятся. А мы – следом. – скомандовала старушка.

Парни гурьбой влетели в баню – гулкий топот быстро стих за дверью. Оттуда почти сразу донёсся их звонкий смех, плеск воды и голоса. Ваня, конечно, держался серьёзнее, но Тимка и Савелий не могли удержаться: то кто-то хохотал, то громко ойкал от жара.

Минут через двадцать мальчишки высыпали обратно во двор, красные, с мокрыми вихрами. Пар шёл столбом от их тел. Савелий подпрыгивал на месте – то ли от холода, то ли от радости. Тимофей фыркал, видно, веником досталось сильнее.

– Ну, мужики, – деловито сказала Аксинья. – Теперь ваша очередь за дровами да водой. Девкам баню готовьте.

Иван, не споря, пошёл подбрасывать поленья, а мальчики подхватили вёдра и побежали к корыту.

Аксинья повернулась ко мне и Марье:

– Ну, девоньки, пора. Пока пар свеж да камни в силе, – сказала она и, не дожидаясь, зашаркала к баньке с вязанкой веников.

Марья прижимала к груди чистое бельё: выстиранные рубахи, сарафаны и длинное льняное полотнище для вытирания. В сенях бани пахло смолой и свежеструганными поленьями. Я едва переступила порог и волна горячего пара ударила в лицо, перехватывая дыхание. Доски стен блестели от влаги, каменка в углу раскалилась докрасна, рядом на лавке стояли чаны с горячей водой и ковши.

– Ну-ка, малашки, – крикнула Аксинья, сбрасывая сарафан и рубаху. – Живо раздевайся!

Словечком этим – «малашка» – она звала всех девчат, и маленьких, и взрослых.

Я торопливо последовала её примеру, стараясь не смущаться: в тесноте парной тела теряли очертания, всё скрывал густой пар. Марья поначалу замялась, комкая подол, но после короткого взгляда на меня и ворчливого окрика бабки стянула платье и скинула старую рубаху. Щёки её вспыхнули, но пар сразу обнял горячим облаком, и стеснение улетучилось.

– Ай, хорошо-о, – протянула Аксинья, усаживаясь на лавку у стены и обливая себя ковшом горячей воды. – Вот оно, субботнее счастье. Без бани неделя не в радость.

Я опустилась рядом, прислушиваясь к треску каменки. Горячие капли стекали по коже, струйками сбегали вниз, пар густыми клубами обволакивал с головы до ног.

Марья придвинулась ко мне ближе, прядки волос выбившиеся из кос прилипли к влажным щекам.

– И впрямь, – прошептала она, чуть смущённо, но с неподдельной радостью. – Нынче праздник вышел. Обед славный какой, а теперь банька… Давненько так хорошо не бывало.

Я улыбнулась, глядя на неё. В этот миг девочка перестала казаться настороженной и чужой.

Аксинья, подхватив ковш, медленно плеснула воды на камни. Те зашипели и пар взвился густыми клубами, так что перехватило дух.

– Праздник праздником, а забот завтра не убавится, – пробурчала Аксинья. – Да ничего, после баньки и душа разомлеет, и костям полегче.

Мылись мы по порядку: одна ложилась на лавку, другая поддавала пару, ковшом плеская на каменку, а затем брала в руки берёзовый веник, распаренный, душистый. Я от души похлестала им Аксинью. Листья были горячие, жгли её кожу, но с каждым движением она будто оживала: усталость за всю неделю уходила прочь.

Марья сперва сидела тише воды, не решаясь пошевелиться. Но когда я протянула ей веник, оживилась. Осмелела, даже рассмеялась, когда нечаянно хлопнула слишком сильно, и я нарочно заохала.

– Ай-ай!

Девочка прыснула в кулачок от смеха, щеки её раскраснелись.

Аксинья, усевшись на лавку, где пар был гуще, фыркнула:

– Ну-ну, не жалей сил! В бане жалеть – во вред. Пар веничек любит!

Мы хохотнули все трое, и смущение окончательно улетучилось. В тесной парной не осталось ни неловкости, ни настороженности – только густой жар, от которого кружилась голова и становилось легко, словно и душа вместе с телом очищалась.

– Не зря сказывают: баня телу – мать вторая, – заметила Аксинья, выливая очередной ковш. – Душу согреет, кости расправит, сердце повеселит.

Марья, раскрасневшаяся, с мокрыми косами, вдруг осмелев, озорно заметила:

– А Савка, небось, уж в подполье шныряет, еду таскает, пока нас нет…

Аксинья всплеснула руками и поцокала языком:

– Ух ты, воробей ненасытный! Всё бы ему из подпола огурцы да капустку квашеную утащить!

Мы все трое рассмеялись, живо представляя, как Савелий, запыхавшись и подпрыгивая от нетерпения, вылезает из подпола с куском пирога или с огурцом в руке.

В ту минуту я ясно почувствовала, что стены между нами рушатся: в этой тесной парной мы стали ближе, чем за все прошедшие дни.

Из бани мы вышли, словно обновлённые: раскрасневшиеся, в чистых рубахах и сарафанах. Волосы у Марьи ещё блестели от влаги, а по щекам разливался румянец – и вся она сияла, свежая и весёлая.

Воздух на дворе обжёг прохладой, после жаркой бани он казался особенно свежим, пахло дымом из трубы и сырым деревом.

Мы переступили порог кухни, лёгкие наполнил аппетитный запах пирога и мёда с ароматом дровяного дыма.

– Ну, садитесь, – распорядилась Аксинья, – а мы с Марьей подавать будем.

Они обе засновали меж печью и столом. Не успели мы сесть за стол, а на середине уже красовался большой пирог с рыбой и луком, чуть треснувший по краям, от которого шёл густой дух сдобы. Рядом в горшочке белел творог, политый мёдом. В мисках красовались огурцы и квашеная капуста – без них в купеческом доме редкий ужин обходился.

Всё выглядело празднично и сытно.

– Вот и стол субботний, – сказала я, улыбнувшись.

– А то! – откликнулась Аксинья и тут же стала оправдаться: – Ты ж, матушка, сама велела – семью побаловать. Вон, баньку истопили, все чистые да довольные, – не грех и за столом угоститься.

– Маменька, а пирог-то с чем? – с жадным любопытством потянулся вперёд Савелий.

– С рыбой, – ворчливо отозвалась Аксинья, поправляя подол. – И не торопись, дождись, пока разрежу.

Тимофей подхватил кусочек пирога, что упал со сковороды на стол, торопливо подул, запихнул в рот и закивал, едва не обжигаясь:

– Вкусный!

– Не подбирай упавшее! – одёрнула его Аксинья. – За столом жди, когда подадут.

Я невольно улыбнулась: дети сияли, хоть и старались держаться чинно. Иван и Марья были куда сдержаннее: молча ели, но по глазам их было видно – ужин пришёлся им по душе.

Я ощутила тихую радость: чистота, тепло, еда и дети, сытые да весёлые за столом – и сердце подсказало: вот оно, моё место.

Когда пирог был съеден, Аксинья спустилась в подпол и вернулась с большим кувшином. Мальчишки сразу притихли: молоко считалось у них лакомством не хуже пирога. Старуха разлила густое, прохладное молоко по кружкам; сверху дрожала тонкая сливочная плёнка. Тут же она пододвинула к детям горшочек с творогом, щедро политым мёдом. Мальчишки с жадностью принялись за угощение, запивая молоком.

– Допивайте, – наставительно сказала Аксинья. – Завтра новый воз, а это чтоб не пропало.

Я сделала глоток – и невольно удивилась: ни малейшей кислинки, будто только что надоено.

– Аксинья, как же так? – спросила я, не удержавшись. – Молоко свежее, словно из-под коровы.

Старуха хитро прищурилась:

– Секрет есть, – сказала она с важностью. – В кувшин лист хрена кладу. А в деревнях, бывало, и того надёжней – лягушку живую. Тогда молоко и неделю простоит, не скиснет.

– Фу-у-у! – протянул Савелий, прыснув со смеху и чуть не расплескав молоко. – Маменька, да ведь тогда и молоко лягушачье будет!

Тимофей прыснул. Марья прикрыла рот ладонью, чтобы скрыть смешок, Иван покачал головой, но уголки его губ тоже дрогнули.

– Эко диво, – сказала я, стараясь говорить серьёзно, хотя губы сами тянулись в улыбку. – Вот уж не думала.

– А что, – наставительно буркнула Аксинья, – наши бабки так делали. Молоко и в самом деле неделю простоит. А то и больше.

– Лучше уж с листом, – заметил Иван серьёзно, но в глазах его мелькнула усмешка.

– А я бы и сам попробовал! – подскочил Савелий. – Лягушку поймаю, а то и две… вдвоём им веселее в ведре сидеть будет!

– Сиди уж, ловец, – осадила его Аксинья, – молоко расплескал, непоседа.

Смех разрядил обстановку. В доме стало особенно тепло: после бани и ужина, смеха и простой радости, будто все тяготы дня растворились в этом уюте.

Мальчишки вскоре начали зевать; Марья, убирая со стола, едва не роняла ложки от усталости.

– Ступайте, дети, по постелям, – распорядилась Аксинья.

Перед сном все, как водилось, перекрестились и коротко помолились. Затем дом погрузился в тишину: только в сенях скрипнула половица, да за окном глухо откликнулась ночная птица.

Я забралась в свою постель. Тепло бани ещё держалось в теле, а в душе впервые за последние дни поселилось спокойствие.