Текст книги "Узоры прошлого (СИ)"

Автор книги: Наташа Айверс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)

Глава 24

Степан так и не вернулся домой в субботу.

Помывочный день прошёл без него, но с обычной суетой: топили баню, таскали воду, грели камни. Марья с утра слегла – «те дни» накрыли её так, что девочка целый день лежала в постели, с побелевшим лицом и покрасневшими глазами. Когда мы пришли звать её в баню, она упрямо заявила:

– Я в баню не пойду. Нечистая я… – она глаза отвела. – И в церковь завтра тоже нельзя.

– Это женское. – проворчала Аксинья, хотя в голосе больше было заботы, чем брани. – Полежишь – и отойдёт.

Я видела, как Марья сжала пальцы на одеяле, губы крепко поджала. Лицо пылало то ли от боли, то ли от стыда. Внутри всё вспыхнуло жалостью к ней.

Я отозвала Аксинью в сторону, тихо сказала:

– Дай-ка мне с ней поговорить. И принеси-ка масла душистого.

– Марьюшка, – я присела рядом на край лавки, взяла её за руку. – Тебе нечего стыдится, это знак, что ты взрослеешь. Вот и крови идут. У всех так бывает.

Она повела плечом, но руку не отняла.

– Оно болит, – глухо пожаловалась Марья, – внизу всё тянет… поясницу ломит, а в животе, как будто ножом режут. – Она осеклась. – Ни сидеть, ни стоять не могу.

Живи я сейчас в двадцать первом веке, сказала бы: «месячные спазмы, сейчас найдём обезболивающие таблетки», но здесь лечили иначе. Девицу в такие дни укладывали в кровать, клали мешочек с горячей солью на живот и поили тёплым ромашковым настоем.

– Ложись на бок, – сказала я ей когда Аксинья принесла бутылочку с льняным маслом.

Марья с сомнением на меня посмотрела, но подчинилась и даже ночнушку задрала как я велела. Я согрела немного масла в ладонях, и осторожно, постепенно усиливая нажим, стала растирать ей поясницу круговыми движениями – от крестца вверх. Девочка сначала сильно зажималась, но постепенно расслабилась и дыхание её стало ровнее.

– Так… полегче? – мягко спросила я.

Она промычала что-то в подушку.

От двери фыркнула Аксинья:

– И чего только в заморских книжках не вычитала наша Екатерина… Не зря батюшка учителей нанимал.

Я улыбнулась ей краешком губ. Сама того не желая, она подала мне идею.

– А ещё я читала, что кирпич в печи нагреть можно, – добавила я. – Тряпицей обернуть и под поясницу положить. Тепло лучше всего помогает.

Аксинья оживилась:

– Так отчего ж не сделать! Это ж я мигом… одна нога тут, другая – уж там.

– И ещё сладкий чай можно, с обезболивающим… – я осеклась, поняв, что сболтнула лишнее.

Но Аксинья не обратила внимания на мою оговорку.

– Против болей-то кору ивову порошком дают при огневице от ломоты в костях да от жару. Горькая она, правда.

Почти как аспирин, – мелькнуло у меня в голове:

– Так ты мёд добавь, против горечи-то.

– Так нет у нас порошка-то ентого, – развела руками Аксинья. – Тимошу пошлю, пущай к аптекарю сбегает.

Я одобрительно кивнула и Аксинья ушла хлопотать, а я продолжила массаж.

Вернувшись, Аксинья сноровисто подложила под Марью кирпич, обёрнутый холстиной, поправила одеяло. Марья тихо охнула, но почти сразу расслабилась.

– Слушай старших-то, – ворчала кормилица. – Раз матушка говорит – в баню, значица в баню пойдёшь. Там только мы втроём и будем, и ни на что смотреть не станем. Ох ты ж, горюшко моё стыдливое.

Я добавила:

– Да и не кровит в воде, не бойся.

Марья взглянула на меня недоверчиво, но спорить не стала. А Аксинья только покосилась – мол, опять барыня свою учёность показывает, – однако возражать не стала. Лишь сунула Марье в руки горячий чай, покачала головой и, вздохнув, принялась собирать бельё к помывке.

В бане Марья держалась храбрее, чем я ожидала. Сначала стеснялась, всё норовила прикрыться, но потом, когда тёплая вода смыла липкий пот, а я осторожно сполоснула ей ноги и спину, она словно оттаяла. На лице появился румянец. Она даже с удовольствием опустила ноги в таз с горячей водой.

– Видишь, – сказала я, вытирая её полотенцем, – ничего страшного не случилось.

Она впервые за день робко улыбнулась.

Спать Марья ушла рано – с кирпичом под поясницей. Я несколько раз заходила, прислушивалась к дыханию.

Степана всё не было.

Когда я поздно ночью прошла на кухню попить воды, Аксинья цокнула языком:

– Упрямый он. Не привык, чтобы не по его было. Да и стыдится. Поддаст – да пересидит где-нибудь. К утру явится, к церкви. Бог ему судья, чай не дитя малое. Иди, барыня, спать. У тебя и без него забот полон рот.

Я вздохнула и вернулась в горницу. Сон накрыл сразу, без сновидений.

Утром, когда с Аксиньей раскладывали сухое бельё по лавкам, я услышала шаги. На пороге, придерживаясь за косяк, стояла Марья. Лицо её было ещё немного бледное, но взгляд ясный.

– Матушка… – она смущённо улыбнулась. – Я вот… проводить вас хотела. В церковь.

– Так тебе ж лежать велено.

– А болит-то меньше, – тихо сказала она. – После того, как вы… ну… – она смутилась ещё сильнее. – Спину тёрли… и отвар.

Аксинья тут же выросла за её плечом:

– Я ж говорю – лежи! – буркнула она, но видно было, что довольна, что Марья чувствует себя лучше. – Да девка-то у нас упрямая. Вся в тебя, Катерина. Ну да ничего, не волновайся, я её уложу, присмотрю и отваром напою. Вы с мальцами ступайте, барыня. В храме за нас обеих помолитесь.

Я подошла к Марье, поцеловала её в лоб.

– Приляг, голубушка, – мягко сказала я. – Поспи ещё. Аксинья о тебе позаботится. А мы скоро вернёмся.

Марья прижалась к моему плечу. Было неожиданно, но приятно. Я погладила её по спинке. В этот момент в сени ворвались мальчики, сообщая, что лошадь запряжена.

Аксинья, удовлетворённо цокая, повела Марью обратно в покои, ворча уже привычно – строго, но ласково. Я же вернулась к себе, поспешно оделась: за последние недели рука сама привыкла к слоям – нижняя рубаха, сарафан, фартук, тёплый полушалок.

Мальчишек нашла в сенях. Они были почти готовы: Тимофей деловито застёгивал Савелию кафтан, поправлял ему шапку – точь-в-точь как взрослый. Савелий, не терпящий долгих сборов, топтался рядом, сапожонки его негромко поскрипывали по половицам, будто подзадоривая скорее выходить.

– Ну что, мужички, – сказала я. – В храм – за Марью и Аксинью помолимся.

Тимофей серьёзно кивнул. Савелий тоже попытался придать лицу важность, но, завидев голубей, что чинно выхаживали по двору, метнулся их гонять – и тут же получил от брата строгий окрик.

Степана во дворе не было. На свежем снегу – ни следа, ни отпечатков его сапог: только дорожка к воротам, утоптанная мальчишками да Иваном.

Бричка ждала у ворот, лошадь фыркала, мотала головой, пар клубился из ноздрей. Иван уже сидел на козлах, подтягивая вожжи. Он бросил на меня быстрый взгляд, потом за мою спину и всё поняв без слов, только уточнил:

– Аксинья с Марьей дома остались?

– Да, – ответила я.

Мы уселись: я – внутри, мальчики по бокам, укрылись пологом. Лошадь тронулась, колёса жалобно скрипнули по настилу. Дорога к церкви была уже знакомой: мимо лавок, затем – к белёной колокольне, видной издали. Колокола звали к службе – глухо сперва, потом всё отчётливее в морозном воздухе.

Бричка остановилась у церковной ограды. Мы сошли на утоптанный снег, перекрестились на золочёный крест и вошли в темноватый притвор, пахнущий воском и ладаном.

Служба прошла спокойно. Степан так и не появился и мальчики в этот раз стояли рядом с Иваном: Савелий переступал с ноги на ногу, но старался держаться чинно; Тимофей время от времени бросал в мою сторону пристальный взгляд – будто убеждался, что со мной всё хорошо. А я мыслями возвращалась к росписям, к земельным делам… и к завтрашнему дню. В понедельник муж должен был явиться в палату подписывать купчую. А если не придёт – где его искать?

Служба пролетела быстро. Когда мы вышли наружу, морозный воздух ударил в лицо. Снег блестел, словно присыпанный сахаром. У каменного крыльца толпились бедняки.

Кто-то гремел медной кружкой, кто-то сипло повторял:

– Подайте, Христа ради…

Мальчики машинально полезли в карманы за медяками – Аксинья с утра выдала им по две штуки на милостыню.

И я уже собиралась пройти мимо шумной толпы – туда, где ожидала наша бричка, – когда взгляд за кого-то зацепился.

Она стояла на самом краю толпы, у каменной стены, будто не решаясь подойти ближе. Молодая женщина, лет двадцати пяти. В руках – аккуратно укутанный свёрток, к ногам прижималась девочка лет семи, тоненькая, с огромными испуганными глазами.

Женщина не протягивала рук, не причитала, не тянулась за милостыней, как остальные. Она просто стояла – прямая, бледная, со сдержанным, упрямым выражением лица.

И именно это – молчание и достоинство – больнее всего кольнуло сердце.

Я и сама не поняла, что именно задело меня в ней. Сарафан ли её простого кроя, но из добротной, хоть и застиранной ткани. Манера ли держать голову – прямо, по-купечески, а не по-крестьянски. Или её взгляд – ясный и упрямый.

Я подошла к старушке, которой минуту назад дала медяк.

– Матушка, а кто она? – тихо спросила я, кивнув в сторону женщины с двумя детьми.

Старушка оживилась и охотно зашептала:

– Так вдова-то… Самохина. Муж её, царство небесное, уж год как помер. Лавку держал да дело своё имел, да в долги-то влез по уши: всё шириться хотел. Как помер – так лавку должники и отобрали-то. Что по дому да по делу оставалось – родня мужнина меж собой и растащила. А ей-то самой и податься-то некуда. По съёмным углам перебивалась, да осенью хворая слегла… Хозяева новую работницу взяли, а ей – отказ. Вот она и вышла нынче – чай, детки-то кушать просят.

Поблагодарив старушку, и сунув ей свой второй медяк, я решительно направилась к женщине у стены.

– Поклон вам… – её голос слегка дрожал. – Полина Ефимовна Самохина я. За любую работу возьмусь, барыня, за угол да за кусок хлеба. Две дочки… младшую уж от груди отняла…

Свёрток на её руках едва заметно шевельнулся; она инстинктивно прижала ребёнка крепче, будто опасалась, что его заберут.

– Пойдёмте со мной, – тихо сказала я. – В доме угол найдём… – я посмотрела ей прямо в глаза, – и работу тоже.

Она закрыла глаза, будто от облегчения.

И в этот момент за моей спиной тихо кашлянул Иван, взрослый, собранный, он стоял в стороне и теперь решил вмешаться. И правда, я и забыла, что работников в лавку да в дело нанимает мужчина.

– Матушка, – сказал он чинно, громко, чтобы слышали окружающие, – в лавке нашей руки нынче нужны. Пущай станет при лавке: за столом сидеть, товар выдавать, записи вести. А жалованье – как заведено, восемь рублёв в месяц с харчами и жильём.

Она вздрогнула, потом низко поклонилась:

– Господь воздаст вам за милость…

– Идёмте, Полина, – прервала я её. – Дома поговорим.

Мы дошли до брички уже все вместе. Иван устроился на козлах. Мальчики помогли Полине и детям забраться в повозку.

Тимофей протянул девочке руку:

– Давай, я тебе помогу.

Та смущённо уцепилась за его рукав – и сразу выпрямилась, будто почувствовала себя важной. Савелию же эти взрослые расшаркивания были не свойственны, он уже вовсю болтал – и с ней, и с Тимофеем, и с Полиной, и вообще со всеми подряд, кто готов был его слушать:

– А у нас дом большой! А я под печкой тайник сделал! А мы лягушек в молоко хотели посадить, посмотреть, всплывут ли…

Девочка слушала, раскрыв рот. Тимофей не одёргивал брата – только укутывал его, когда тот размахивал руками и раскрывался.

Какие же они у меня хорошие, – подумала я, глядя на мальчиков.

Полину я расспрашивать не стала – видно было, что силы у неё на исходе. И правильно сделала: едва бричка отъехала от церковной ограды, как её голова стала всё чаще клониться вперёд – ровная качка дороги убаюкивала. Я осторожно протянула руки, желая подхватить ребёнка – вдруг выронит? – но Полина, даже во сне, лишь крепче прижала его к груди. Пришлось просто подставить ладонь снизу, на случай если её рука хоть на миг ослабнет.

Так мы и ехали домой: под мерный стук колёс, под ровное сопение спящей Полины и рассказы взахлёб Савелия, который, кажется, решил поведать новой подружке полную историю своей жизни от младенчества до нынешнего утра.

Но едва бричка свернула к дому, я заметила у крыльца чужую повозку. Странно… гостей мы сегодня не ждали.

– Иван, – тихо сказала я, – помоги Полине с детьми. Я пойду в дом.

Он коротко кивнул.

Я поднялась на крыльцо, стремительно прошла в сени – там никого. В кухне – тоже было пусто, только печь тихо потрескивала.

Сняв тулуп и умыв руки, я шагнула в гостиную – и застыла.

Марья рыдала, уткнувшись лицом в грудь Аксинье. Та гладили её по волосам и крестилась.

А перед ними мялся… Михаил Саввич Горшков.

От одного вида этого недо-жениха у меня гнев всколыхнулся так стремительно, что на миг потемнело в глазах.

Горшков? Как он здесь оказался? Если он посмел... Давить, пугать… требовать выплату долга… или, не дай Бог, снова свататься…

Я уже наполнила грудь воздухом, собираясь высказать ему всё, что о нём думаю, но не успела.

Марья, заметив меня, сорвалась с места и бросилась мне на шею.

Слёзы текли по её щекам, она захлёбывалась ими, и я с трудом разобрала сквозь всхлипы:

– Матушка… батюшка-то наш…

Глава 25

Я подняла глаза на Горшкова. Тот стоял у стола и всё никак не мог найти, куда деть взгляд: то на пол посмотрит, то на образа, то на меня. Он мял в руках шапку, переминаясь с ноги на ногу. Лицо у него было серое, осунувшееся, будто с него разом сошёл весь цвет. Губы его подрагивали, и видно было – он бы с радостью оказался где угодно, только не здесь.

– Сказывайте, Михаил Саввич, – сказала я ровно. – Что случилось?

Он тяжело сглотнул.

– Екатерина Ивановна… – начал он и замолчал. – Я… и сам в толк не возьму, как оно так вышло. Господь свидетель.

Он шумно выдохнул, торопливо перекрестился.

– Вчерась… – выдавил он. – После баньки стало быть… посидели мы как водится. Не одни – Степан, я… да ещё и Захарий… бывший приказчик ваш, – торопливо добавил он. – У меня на пивоваренном дворе, при бондарне, посидели… да там же и заночевали…

– А нынче поутру, – продолжил Горшков глухо, – муж-то ваш… протрезвел, умылся и в храм собрался… Я-то сам тогда занят был, а Степан, по привычке, пошёл в пивоварню… да в варочную заглянул.

Марья всхлипнула, вцепившись мне в рукав. Видно, Горшков успел сказать самое страшное прежде, чем я вошла, и она уже знала, что будет дальше.

– Там мостки… – Горшков мотнул головой. – По-над чанами. Скользко то по утру – пар, сырость… да мороз с утра прихватил. Он ступил… и…

Он замолчал, провёл ладонью по лицу.

– С мостков значица и сорвался… прямо в чан. Головой о край ударился. Покуда за мною сбегали, да мы с Захарием подоспели… – он не договорил, только рукой махнул. – Сколько раз, бывало, по пьяни лазил – и хоть бы что… А нынче вот… утоп.

В комнате стало так тихо, что я слышала собственное дыхание. Я обняла Марью крепче. Мысли метались, обрывались, путались: дети, дом, продажа пивоварни, купчая…

Дверь тихо скрипнула.

Вошёл Иван с мальчиками.

Горшков, заметив их, повернулся и повторил сказанное, на этот раз уже без подробностей. Иван слушал, не перебивая. Лицо его окаменело, только желваки ходили на скулах.

Обернувшись к двери и увидев брата, Марья разрыдалась в голос. Следом заплакали мальчики.

Мне стоило лишь протянуть к ним руки и они бросились ко мне. Савелий уткнулся лицом мне в живот и тихо, по-детски всхлипывая, плакал. Тимофей схватил мою ладонь и держал крепко, не выпуская, изредка утирая слёзы тыльной стороной руки, прижимаясь к моему боку.

Я смотрела на Ивана – он отвечал Горшкову коротко, сдержанно, – и вдруг подумала: у Савелия с Тимофеем хотя бы я осталась, а у Марьюшки и у Ивана – ни матери, ни отца. Только я… не родная по крови. Иван отвернулся к стене. Спина у него была прямая.

– Михаил Саввич, – позвала я. – Батюшке моему сообщите. И скажите… где сейчас мой муж.

Горшков торопливо закивал.

– В сторожке при пивоварне. Я велел его обмыть да прибрать по-людски… свечу поставили. Рабочие при нём.

Я кивнула и взглядом позвала Аксинью. Та всё поняла без слов.

– Провожу, – сказала она Горшкову сухо.

– Так это ж я хотел… – начал было он, но Аксинья не дала ему договорить, уводя его в сени.

Я так и осталась стоять посреди комнаты в обнимку с детьми.

– Тише… тише, голубушки мои… – шептала я, гладя Марью, Савелия и Тимофея по волосам.

– Ванечка… – тихо позвала я.

Он неуверенно шагнул ближе, глядя в сторону. Я ухватила его за плечо и притянула к себе, обняв одной рукой, не выпуская Марью и детей. Он сперва замер, как деревянный, а потом наклонил голову и уткнулся лбом мне в плечо. Он не плакал – просто стоял так, молча, дыхание его сбилось, стало коротким и прерывистым.

– Я здесь, – сказала я им всем сразу. – Я с вами. Мы – семья.

Сколько мы так простояли я не знаю. Я потеряла счёт времени. Мир сузился до этой комнаты, до четырёх детей, прижавшихся ко мне, и до тихих всхлипов младших.

Марья первой подняла голову.

– Матушка… – прошептала она хрипло. – А как же мы теперь?.. Что нам делать?..

Я посмотрела на неё – на покрасневшие глаза, на дрожащие губы.

– Будем жить, – сказала я спокойно. – Потихоньку. День за днём. Я рядом. Вместе мы со всем управимся.

Она кивнула неуверенно и тут же вздрогнула, когда скрипнула дверь. Вернулась Аксинья. Лицо у неё было суровое, собранное. За ней вошёл мой отец.

Он остановился на пороге и на мгновение замер, оглядывая меня с Марьей и мальчиками.

– Доченька… – выдохнул он. – Детки…

Он подошёл, обнял меня, по-отечески крепко прижав к себе. Потом погладил Марью по голове и поцеловал её в лоб. Мальчишек прижал к себе, коротко потрепав по волосам.

Иван шагнул к нему – и они обнялись сдержанно, по-мужски, похлопывая друг друга по спине.

Отец тяжело вздохнул.

– Дочь… – сказал он негромко. – Поговорить надобно.

Я провела его в столовую. Он плотно прикрыл за нами дверь.

– Садись, – сказал он и сам опустился на лавку напротив.

– Батюшка… – начала было я, но он поднял ладонь.

– Погоди. Сначала – о главном.

И он заговорил – спокойно и по-деловому.

– Горшков рассказал всё, как есть. Вчера Степан остался у него при пивоварне – с самим хозяином да с Захарием. Праздновали они там продажу Степановой пивоварни али ещё что… – он поморщился. – Что у них на душе было – теперь не разберёшь. Утром, по словам Горшкова, муж твой был трезв и в храм собирался. Пошёл в варочную осмотреться…

Он вздохнул.

– Под ногами было сыро, мостки скользкие, пар. Сорвался, упал в чан. Говорят, головой о край ударился – потому и утоп так быстро.

– А если… – вырвалось у меня. – Если это не случайность? Горшков… да ещё и этот Захарий…

– Такая смерть, увы, не диво, – прервал он меня. – Давеча на пивоварне у Шмидта, Ивана Карловича, в Немецкой слободе, приказчик при осмотре бродильного чана оступился – да так и захлебнулся.

Он помолчал, словно взвешивая слова.

– А насчёт злого умысла… Горшков клянётся, что ни при делах. Только Захарий, говорят, струхнул. Слухи по городу уже ходят, что у него со Степаном и тобой на днях спор вышел, а тут ещё и смерть бывшего хозяина… Как Степана обмыли – так Захария и след простыл.

Отец развёл руками.

– Людская молва суда не ждёт: скажут – приказчик руку приложил, и всё тут. Потому Захарий теперь носу сюда не кажет и долго ещё не покажет. Я, однако, распорядился: если он объявится или вернётся в город – мне доложат.

– Договорюсь с батюшкой, отцом Сергием, на вторник, – продолжил он. – Отпевание, похороны, гроб я возьму на себя, дочка. Ты об этом сейчас не думай. Аксинье на помощь пришлю Дарью с племянницей её – подсобят с поминками.

– А пивоварня?.. – спросила я. – Наше дело?..

– Вот тут, Катерина, другое дело. Теперь ты – вдова. И как ни горько это звучит… – он помедлил, – положение твоё стало крепче.

– Как это?..

– А так. У тебя есть старший сын. Совершеннолетия не достиг, но имя в делах уже имеет. Опекунство до двадцати одного года – за тобой. Ни дальняя родня, ни посторонние не влезут. Все крепости действительны. Купчую на пивоварню он подпишет как наследник – при твоём согласии. Палата примет.

Он наклонился вперёд.

– Ты теперь не при муже. Ты – хозяйка при сыне. По-другому теперь всё.

Я на мгновение закрыла глаза. Страх отступил, уступая место ясному, трезвому пониманию.

– Значит… все сделки в силе? И продажа и покупка земли, красильного двора?..

– Да. Завтра явимся в палату, – спокойно ответил отец. – на подпись.

В дверь тихо постучали. Вошла Аксинья.

– Как Марья? – спросила я.

– Девка она у нас сердечная… – сказала Аксинья негромко.

Я кивнула. Сердечная – это верно. И ранимая.

– Так я её делом заняла, чтоб слёз не лила и не маялась.

– А Полину Самохину с детками я в комнатушке при лавке устроила, – доложила она. – Щей отнесла, хлеба. Благодарила она сильно, плакала, горемычная.

– Хорошо, – сказала я. – Умница ты, Аксинья.

Она только плечами пожала, но по внезапному румянцу было видно – похвала пришлась ей по сердцу.

– Кушать готово, – добавила она. – Хоть малость бы вам поесть… да и дети за стол не пойдут, покуда мамка не сядет.

Когда она вышла, в комнате снова стало тихо. Отец поднялся, у самой двери положил руку мне на плечо.

– Надобно по делам ехать. Утром заеду. Ты держись.

После его ухода я вернулась в кухню. Мальчики стояли тихие, тесно прижавшись к Ивану. Марья разливала щи и подняла на меня глаза – всё ещё красные, но уже без слёз.

Я подошла, приобняла мальчишек за плечи и потянула их за стол.

– Всё будет хорошо, – сказала я тихо.