Текст книги "Узоры прошлого (СИ)"

Автор книги: Наташа Айверс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)

– Подожди, – быстро сказала я. – Сегодня уж займись сырьём и перевозом: холст, краска, всё, что нужно Полине для дела. Пусть здесь работа не стоит. А завтра с утра разберёмся со стройкой.

Он кивнул и пошёл к повозкам где его ждали мужики.

А я уже знала, что буду делать дальше – поеду к Ковалёву сама.

Одной по таким делам ехать не годилось. Полина не раз говорила: стоит женщине явиться в контору без мужского сопровождения, как начинаются пересуды, а то и вовсе глядят сквозь неё – будто и не хозяйка она, а пустое место.

Потому я решила ехать с Тимофеем. Ему всего десять, и по моим меркам он ещё ребёнок, но здесь его уже считали отроком, будущим купцом. При сыне и моё слово звучало весомее, и смотрели иначе. «Вдова с сыном» – так это понимали все.

Если кто-то решил, что к моему Ванюше, трудолюбивому, добросовестному и ответственному, можно относиться пренебрежительно, задвигать в сторону и звать «мальчишкой», то он крепко об этом пожалеет.

Я найду этого наглеца, и разговор с ним у меня будет короткий, но такой, что запомнится он ему надолго.

Глава 30

Мороз стоял такой, что воздух звенел. Не зря ещё с вечера Аксинья приговаривала: «Коль ночью звёзды яркие – жди стужи». Снег под копытами сухо скрипел. Я плотнее затянула платок, прикрыла им рот, придерживая у подбородка, и оглянулась на Тимофея.

Свободных денег на новую одежду у нас не было, но мне хотелось приодеть сыновей как следует. Накануне вечером, закончив с образцами, я разобрала вещи Степана и выбрала ещё крепкие, не заношенные кафтаны. Только уселась прикидывать, как бы перешить их Тимофею и Савве, как Аксинья, поворчав, отобрала у меня иглу.

– Дел у тебя и без того невпроворот, – буркнула она. – А ты, матушка, почитай весь день с ниткой в руках – как ещё не ослепла. Вон иди лучше циферы свои складай, а одежду мне оставь, а то с двумя помощницами на кухне я, глядишь, совсем обленюсь.

Пока Дарья хлопотала с ужином, а дочка её крутилась на подхвате, Аксинья уселась за кухонный стол. Ворча себе под нос, она ушила плечи, подшила подолы, где надо – подтянула, где – отпустила, чтобы кафтаны сидели как положено.

Рукавицы она тоже достала сама из дальнего сундука, приговаривая, что «отрокам в люди пора», и строго велела беречь их и не бросать где попало. Мальчишки, довольные обновками, дружно закивали.

Я невольно залюбовалась Тимофеем: в отцовском кафтане, перешитом по росту, он выглядел уже не тем худым, дёрганным мальчишкой, что слишком рано взвалил на себя заботу о младшем брате, а почти взрослым купеческим сыном.

Правда, держался он всё так же не по возрасту серьёзно, но без прежней тревожной настороженности. Во взгляде его появилась спокойная уверенность – та, что приходит от чувства опоры, когда за спиной семья, а впереди есть будущее.

Правил лошадью отцов кучер – жилистый, морщинистый, крепкий мужичок Тимошка. С виду неприметный, а попробуй сдвинь – ни ветром его не сломишь, ни временем не возьмёшь.

Я вдруг поймала себя на мысли, что он уже не только отцов, а и наш. И про себя поблагодарила батюшку – за людей, которых он умел подбирать и которые оставались рядом и в горе, и в радости: что Аксинья, что Тимошка.

Я спрыгнула с повозки первой, не дожидаясь помощи, и сразу почувствовала, как холод пробирается под подол.

Пожилого плотника я нашла у склада. Он стоял у наваленных брёвен, сбивая с них снег и лёд обухом топора, неторопливо, без суеты, будто никуда и не спешил.

– Где старший? – спросила я.

Он поднял голову, вытер нос тыльной стороной рукавицы.

– Так… я тут за него, што ль.

– Где хозяин артели? – уточнила я. – Алексей Ковалёв.

– Лексей Тимофеич-то? – протянул он, почесав затылок.

Потом он отвернулся и высморкался в снег, зажимая одну ноздрю, затем другую – повсеместная привычка, обычная для дворовых людей, к которой я со временем притерпелась.

– Да кто ж его знает… С утра тут был, потом вроде как в Лефортово подался. Али сперва к Немецкой слободе… У него сегодня, гляди, весь день в разъездах.

Он говорил неохотно, путаясь, словно и сам не знал точно. Я ухватилась за первое названное место и мы тронулись туда. Там нас ждала очередная отговорка, потом ещё одна и ещё. На третьей стройке стало ясно: меня водят по кругу.

Я обернулась к Тимошке и сказала тихо:

– Слишком уж складно у них выходит: везде «только что был».

Он нахмурился и кивнул.

– Похоже на то, матушка. В сторожке погреюсь да людей расспрошу – авось и разузнаю, где Ковалёва нынче искать. Только вас одних оставлять не дело…

Тимофей, до того молчавший, вдруг сказал твёрдо:

– Ничего. Я при матушке побуду.

Я взглянула на него и, сдержав улыбку, кивнула:

– Ладно, иди. Тимофей со мной останется.

Ждать пришлось недолго. Спустя полчаса Тимошка, кряхтя, забрался обратно на повозку и, обернувшись, доложил:

– Контора у них вон там. За плотницкой слободой.

Мы подъехали к приземистому домику. У крыльца валялись обрезки досок, щепа, кучи стружки – видно, здесь больше думали о деле, чем о порядке. Внутри пахло сырым деревом, дёгтем и холодным дымом – топили, видно, недавно, да печь уже выстыла. В углу валялся инструмент, словно его бросили впопыхах, а на стене висел образок с погасшей лампадкой.

У самой двери стояли вёдра, стол был завален бумагами – сметами, какими-то списками, – на спинке стула висел брошенный зипун.

Ни хозяина, ни приказчика видно не было.

– Тимофей, стой здесь, – сказала я, шагнув внутрь. – С Тимошкой.

– Матушка… – начал было сын.

Я повернулась к нему и мягче добавила:

– Ты мне нужен здесь если вдруг хозяин появится. Понял?

Он кивнул – серьёзно, по-взрослому, усевшись рядом с Тимошкой на лавку.

Я начала подниматься по лестнице, прислушиваясь к голосам, что доносились сверху. Говорил мужчина. Голос у него был низкий, бархатный, тягучий, с хрипотцой. Внутри неприятно кольнуло: я почему-то была уверена, что знаю, кому он принадлежит.

На миг я даже представила его – высокого, широкоплечего, с тяжёлой поступью. Я мысленно выругалась про себя и пошла дальше, стараясь разобрать слова.

И тут до меня дошёл смысл сказанного.

– …Вчера ей одно, сегодня другое. Вздорная купчиха… мальцом своим вертит, как ей вздумается. Сначала ей красильню подавай, потом избу, потом ещё одну. А где я ей людей возьму, коли у меня артель по другим подрядам разошлась?

Пожилой голос пробормотал в ответ:

– Так баба ж… с неё и спрос невелик…

– Вот и держи её от меня подальше, – отрезал первый. – И мальчишке растолкуй, а то привыкнет бабьим умом жить…

Я стояла на верхней ступени, у двери, сжав кулаки так, что ногти впились в ладонь. Вот, значит, как. Кровь ударила в голову, от злости потемнело в глазах.

Я не стала ни стучать, ни слушать дальше, а распахнула дверь на себя и влетела в оставленный между нагромождёнными ящиками узкий проём. Подол вдруг дёрнуло назад, он зацепился за торчащую доску. Я рванула юбку, высвобождаясь, и впечаталась прямо в чью-то грудь. В тот же миг за спиной что-то грохнуло.

Он был крупный, светловолосый, с густой лохматой бородой – будто только что из лесу вышел, где валил деревья. Я даже не сомневалась, что это и был тот самый Ковалёв. Мог бы и посторониться – места хватало. От удара о него я покачнулась и по инерции готова была сделать шаг назад, как тут же огромные ручищи подхватили меня так, что носки сапог едва касались пола. На меня уставились самые ясные голубые глаза, какие я когда-либо видела.

Я задохнулась от возмущения и, толкнув неповоротливого увальня в грудь, рявкнула, вспыхнув от унижения:

– Руки убрал!

Он ничего не ответил. В следующий миг мир вдруг качнулся, крепкие руки подняли меня и переставили вбок, опустив на пол, всё ещё придерживая под локти.

Я возмущённо дёрнулась. Он сразу же отпустил меня и отступил на полшага.

– Сзади, – коротко сказал он, кивнув на пол у двери.

Я повернула голову и увидела расколотый ящик и россыпь кованых гвоздей на полу у входа. Дёрнув подол, всё ещё цеплявшийся за край, я вновь уставилась на наглеца.

– Как вы посмели хватать меня?!

– Виноват, сударыня, – сказал он спокойно.

В голосе его не было ни раскаяния, ни смущения. Но если он надеялся сбить меня с толку, то не на ту напал. Я втянула воздух, и слова, что копились во мне всю дорогу, вырвались наружу лавиной, сметая на своём пути и манеры, и всякую осторожность. Лишь теперь до меня дошло, что я одна в комнате с двумя мужиками, а внизу – только подросток да пожилой кучер, но отступать я не собиралась.

– Виноват?! – возмутилась я. – Ещё как виноват. Договору не следуете. Срубы не поставлены, на стройке один человек. Задаток взяли – так и дело делайте.

Он не перебивал, стоял передо мной, чуть наклонив голову, внимательно разглядывая меня.

– Сына моего Ивана, купеческого сына, за «мальчишку» держите, «подождёт» говорите! Да как вы смеете?! По рукам ударили – значит, слово держите! Не исполните – отвечать будете и перед людской молвой, и перед купеческим обществом. Сраму не оберётесь.

Я на секунду замолчала, переводя дыхание. Он словно только этого и ждал.

– Каменные или деревянные? – спросил он.

Я моргнула.

– Что?

– Две новые избы. Каменные или деревянные?

– Да хоть каменные! – зло отрубила я. – Деньги плачу я. Мне и решать.

– С камнем придётся ждать до весны, сударыня, – ответил он мягко. – Земля мёрзлая. Фундамент не заложить. Раствор не схватится. А деревянный сруб и в мороз делают.

Я скрестила руки на груди, не думая уступать.

– А как же красильня? Вы с моим отцом и сыном по рукам ударили. Там цоколь, печи каменные…

Он всё так же смотрел на меня, не отводя взгляда, и от его спокойствия у меня аж зубы сводило.

– Я осмотрел всё прежде, чем по рукам бить, – сказал он всё так же доброжелательно. – После того как сруб поставим, печь очистим, укрепим, углы переложим, где осыпалось. Это и зимой сделать можно.

– Ну так и делайте, – отрезала я.

Второй мужчина вдруг вмешался, заговорил разом обо всём – о людях, о других стройках, о том, что мы без предупреждения изменили план и потому плотников пока перекинули на другой подряд.

Как ни странно, я даже головы в его сторону не повернула, будто загипнотизированная всё ещё наблюдала за Ковалёвым. Тот молча поднял руку и собеседник тут же умолк.

Я не смогла промолчать и язвительно бросила:

– Меня не занимает, где вы людей возьмёте и что у вас их недостаёт. Обещали выполнить работу – так и исполняйте.

– Завтра будут рабочие, – сказал Ковалёв.

Я недоверчиво фыркнула.

– Я сегодня видела вашего «рабочего». Из него песок сыплется. Ему бы на печи лежать, а не лес таскать…

И тут он посмотрел мне прямо в глаза – так, что я на мгновение потеряла мысль.

– Завтра с утра ещё один будет, – сказал он тихо.

Я недовольно поджала губы.

– Если такой же, как сегодня, – что толку-то? – бросила я зло. – Ну будет у нас полторы калеки на двор. И чем это нам поможет? Вы так до весны провозитесь, а срубы так и не поставите.

Его губы чуть дрогнули, растянувшись в улыбке. Я с удивлением заметила, как лицо его вдруг словно помолодело.

– Будет такой, что стоит пятерых, – ответил он просто.

Я заглянула ещё раз в голубые глаза, и не увидела в них ни издёвки, ни насмешки, но злость всё равно не отпускала.

– Посмотрим, – процедила я сквозь зубы.

Он кивнул так, будто мы обо всём договорились.

Я повернулась к двери и уже выходя, услышала за спиной:

– А с сыном вашим… я завтра сам поговорю.

Я вышла, не оглядываясь, осторожно обходя рассыпанные гвозди. Извиняться я не собиралась и вины за это за собой не чувствовала – нечего было ящики ставить поперёк прохода. Сердце всё ещё колотилось от пережитых эмоций и от этого проклятого голоса, который, казалось, проникал под кожу.

Внизу Тимофей сразу шагнул ко мне.

– Матушка… вы не ушиблись? Такой грохот был…

– Всё хорошо, – успокоила я. – Поехали. Дел много.

Тимошка молча помог мне залезть в повозку. Лошадь тронулась.

– Матушка, – осторожно подал голос Тимофей, когда мы миновали поворот. – А… что Ковалёв сказал про стройку?

– Завтра должны быть рабочие.

– А если не будут, мы к нему опять приедем, – сказал он серьёзно.

Я улыбнулась и погладила его по плечу.

– Приедем.

Раз уж мы проезжали мимо слободы, где жили мастеровые, я велела Тимошке заехать к кузнецу.

Мы остановились у небольшой избы с пристройкой. У стены, под навесом, были свалены поленья и брёвна, у крыльца – кучи угля, а на снегу виднелись тёмные следы, будто его здесь часто топтали тяжёлые сапоги. Из приоткрытой двери тянуло гарью. Кузнец Ефим, у которого отец заказывал печные заслонки, скобы, петли и всякую железную потребу для дела, оказался коренастым, седовласым, с жилистыми руками и цепким взглядом. Он выслушал меня молча, не перебивая, пока я объясняла, что мне нужно. Я развернула лист с рисунком и положила его на лавку, прижав углы ладонями, чтобы не свернулся.

Кузнец наклонился ближе. Его глаза на миг сузились, потом вдруг загорелись любопытством пока он всматривался в схему заглушки для рукомойника.

Мастер провёл пальцем по линиям, и довольно хмыкнул.

– К утру сделаю, – сказал он, уже прикидывая что-то в уме. – Железо есть, дело понятное.

То ли потому, что он был знаком с моим отцом, то ли из-за присутствия Тимофея, задатка с нас он так и не взял, записав «в счёт будущих заказов».

По дороге обратно в артель я уже раскладывала в уме завтрашний день. С утра – к кузнецу, забрать заказ, а после – на Яузу, посмотреть, как идёт стройка. Ковалёву я спуску не дам. Пусть только попробует ещё раз отделаться пустыми словами или прислать никчёмных людей – я не отступлюсь, пока он не поставит нормальную бригаду и не возьмётся за дело как следует.

Глава 31

Я вернулась в артель, когда рабочий день уже закончился и в помещениях стояла тишина. В избе ещё теплился неровный, желтоватый свет от лучины. Пахло сырым холстом, горячей золой и чем-то терпким, травяным: сегодня здесь варили краску.

Полина сидела на лавке, поджав ноги, и, кажется, не заметила, как я вошла. Перед ней лежали отрезы на передники и чепцы, рубахи, куклы, мешочки, подушки и наволочки – всё аккуратно скручено и перевязано бечёвкой. Она перебирала их, занося цифры в книгу.

Лишь услышав мой усталый вздох от двери, она подняла глаза.

– Как управилась? – спросила она негромко.

– Сговорилась, – ответила я коротко. – Завтра дело покажет.

Полина кивнула так, будто иного ответа и не ждала, и не стала расспрашивать – и я была ей за это благодарна. Я всё ещё была слишком зла на Ковалёва, и боялась сболтнуть лишнее.

Я подошла ближе и только теперь разглядела, что они успели сделать за день. Холсты были прополощены, высушены и натянуты на рамы. На столе стояли глиняные горшки с краской: в одном – синяя, в другом – тёплая охра, в третьем – тёмная, почти чёрная, но если поднести ближе к свету, видно было, что она отливает зеленью.

Рядом лежали деревянные манеры – чистые, сухие, гладкие, словно их только что выстрогали и натёрли маслом,а на отдельной лавке – первые пробные оттиски на лоскутах ткани, не на продажу, а для пробы. Где-то узор лёг ровно, а местами поплыл и расползся по нитям.

– Вот тут, – Полина подняла один лоскут и показала мне, – щёлоку мало было: краска не взялась. А здесь – в самый раз, хорошо легло.

Я взяла лоскут, повертела в руках.

– Завтра весь день набивать будем да сушить, – продолжила Полина. – А после – закреплять.

Я кивнула. Впереди была набивка, сушка, закрепление краски, потом снова полоскание, сушка, подрезка и отбор удачных кусков на продажу.

– Сколько дней выйдет? – спросила я.

– Коли холст уже выбелен и выварен, – сказала она, – дня четыре. Быстро тут не бывает. А если узор в два цвета – ещё день добавляй, пока между набивкой просохнет. В три – так и вовсе больше недели выйдет.

Я сняла полушубок, повесила его эна гвоздь у входа, закатала рукава и села рядом.

– Давай лучшие образцы отберём, – сказала я. – В альбом.

Полина сразу оживилась, будто только этого и ждала. Мы разложили альбом на столе. Я достала иглу, крепкую нитку и ножницы. Полина аккуратно разглаживала лоскуты, отрезала, подшивала края и подавала мне один за другим. Я пришивала образцы, делая стежки короткими и крепкими, чтобы ткань держалась, не болталась и не отрывалась от постоянного трогания. Затем я подписывала названия, которые мы придумывали вместе: однотонные «Веточки», «Травка» и двухцветные «Рябинка», «Виноград» и «Розан». А многоцветные вроде «Троицкого» и «Заморского цветка» решили пока отложить, до лучших времён.

– Ладно выходит, – сказала она тихо. – Людям показать не зазорно.

Я отложила альбом и достала ещё несколько сшитых листов, поменьше.

– И ещё, – сказала я. – Я три малых альбома приготовила.

Полина вскинула брови.

– Три?

– Чтобы в лавках оставить, – пояснила я. – Один – на Пречистенку, второй – в Замоскворечье, третий – на Сретенку. А при них – листы для записи: кому, сколько аршин, какой узор и к какому сроку. Чтобы заказ не на словах держался, а записан был для порядку.

Полина кивнула, вновь принимаясь за нарезку и подшивку лоскутов.

– Завтра утром – в кузницу, – сообщила я. – Заберу заказ. А после обеда заеду за Иваном. Поедем по лавкам.

– Купцы готовы торговать товаром у себя – за долю. – осторожно начала она. – А новый порядок какой?

Я уже говорила с батюшкой, и он объяснил, как заведено: товар оставляют в лавке, а деньги получают после продажи. Мы же собирались делать иначе – оставлять только альбомы с образцами, а заказы брать под задаток.

Согласятся ли лавочники – вот в чём был вопрос. Но у меня имелся довод. Мы не просили их ни выкупать товар, рискуя деньгами, ни держать у себя тюки, что занимают место и лежат мёртвым грузом. В лавке будут только образцы – на пригляд и выбор, а ткань мы станем делать под заказ, ровно столько, сколько запишут, что я и объяснила Полине.

– Удобно. – подумав, пришла она к выводу.

– И выгодно, – добавила я. – Пока мы по лавкам ездим, они уже заказы собирать будут.

– Ты всё наперёд думаешь, Катерина Ивановна…

Я усмехнулась.

– Я ж купчиха, Полина.

– Всё, – сказала я, закрывая готовые альбомы. – Завтра продолжим, а сейчас пора домой.

Утро выдалось ясным и морозным и принесло немало сюрпризов.

Едва рассвело, мы поехали с Тимофеем в кузницу, как и договаривались. К двери вели свежие следы, изнутри тянуло жаром, угольной гарью и глухим металлическим звоном – значит, Ефим был на месте.

Он стоял у горна, закатав рукава, и, заметив нас, коротко кивнул.

– Готово, хозяйка, – сказал он, когда я ещё только переступила порог. – Пожалуйте.

На лавке у стены были разложены железные детали: заглушка, скобы, болты – всё ровное, тяжёлое, добротно сработанное. Тут же стоял и сам рукомойник – ладный, без перекосов, с аккуратно пробитым отверстием внизу; видно было, что мастер его уже проверял в деле.

– Ладно вышло, – искренне похвалила я.

Ефим довольно улыбнулся и, помедлив, добавил:

– Я тут вот о чём подумал, Катерина Ивановна… Рукомойники-то ваши – дело верное. Народ нынче охотно их берёт: и в лавки, и в мастерские, и по домам. А этот – он ладный вышел: и места много не просит, и пользоваться сподручно.

Он кашлянул, собираясь с мыслями.

– Я бы мог их делать не по одному заказу, а сразу по нескольку. Ежели вы бы… – он замялся, подбирая слова, – подмогли мне со сбытом. Не за работу мне плату держать, а… за долю.

Я внимательно посмотрела на него.

– Какую долю ты мыслишь?

– С продажи, – ответил он сразу. – Не с работы. Мне – своё за кузню, вам – своё за дело. Чтоб и вам резон, и мне не в убыток.

Тимофей молчал, но я чувствовала: весь он обратился в слух.

– Мы подумаем, – сказала я после паузы. – Дело толковое. Заедем на днях.

Я достала кошель и отсчитала рубль – за рукомойник. Положила деньги на лавку.

– Уж больно занятная вещица вышла, – сказал Ефим. – Редко такое заказывают.

– Вот ещё что, Ефим, – добавила я, доставая из сумки лист с рисунком. – Мне нужен деревянный оттиск. Небольшой. Для ярлыков, для записок, да и на ткань ставить. Вот такой. И манеры новые – под узоры.

Он взял лист, поднёс ближе к свету и прищурился.

– Это вам к резчику, – сказал он уверенно. – К Степану Макарычу, что за Яузой живёт. Он по дереву ладно режет.

Ефим ещё раз поглядел на рисунок и медленно покачал головой.

– А вот узоры ваши… работа тонкая. Манеру тут не просто вырезать. Что на бумаге вправо идёт – на доске влево должно лечь. Не всякий за такое возьмётся.

– А кто возьмётся? – спросила я прямо.

Ефим вздохнул.

– Был у нас мастер… – сказал он нехотя. – Рука твёрдая, глаз верный. Да занемог он, помер прошлой зимой. Сына выучить не успел – тот теперь при писце служит.

Он пожал плечами.

– А нынешние… могут, да не все. Подмастерья, может, и сыщутся, только таких узоров я от них не видал. Резать-то надо не глубоко и не мелко: где лишку возьмёшь – краску зальёт, где пожалеешь – узор не выйдет.

Я кивнула, запоминая имена, что он назвал напоследок с напутствием «поспрошайте, авось, кто и возьмётся».

Из кузницы мы поехали в артель. Там уже вовсю шла работа: на одном столе густую краску ровняли по подушке, чтобы легла одинаково. На другом – манеру прикладывали к ткани, выверяя каждый раз, чтобы узор шёл без сдвига. Удар – ровный, без лишней силы, – и дерево снимали строго вверх, не смазывая края.

К полудню мы с Тимофеем выехали на стройку. Иван так и не показался, и я поймала себя на том, что надеюсь: это к добру. Значит, работа идёт..

Стоило подъехать к двору, как я сразу поняла: стройка наконец началась.

Пахло свежей стружкой и деревом. Я сошла с брички, поправляя полы полушубка, Тимофей побежал разыскивать брата, а я шагнула под навес. Брёвна, аккуратно подогнанные, не валялись как прежде, а были сложены друг на друга. У дальнего стола, спиной ко мне, работал мужчина.

Без кафтана, в одной рубахе, с закатанными по локоть рукавами, он строгал брус, размеренно, будто не чувствовал холода. Плечи его двигались плавно, мышцы перекатывались под тканью, каждый жест был точен и лишён суеты.

Я поймала себя на том, что остановилась, просто стояла и смотрела.

Сердце вдруг странно дрогнуло – не от смущения даже, а от неожиданного, почти забытого ощущения: я вдруг вспомнила, что я не только хозяйка, мать, вдова, а ещё и женщина.

Словно почувствовав мой взгляд, он обернулся.

И я сразу узнала его. Ковалёв, будь он неладен.

Он молча взял с лавки кафтан, накинул на плечи, и только после этого пошёл ко мне навстречу.

– Простите, – сказал он ровно. – Не ждал вас нынче, сударыня.

Я слишком резко опустила глаза – будто меня поймали на чём-то постыдном, а потом так же резко вскинула подбородок.

– Я по делу, – сказала я сухо.

В этот момент к нам подошёл Иван. Я тут же повернулась к сыну, и быстро заговорила, чтобы скрыть смущение.

– Резчика по манерам так и не нашла, – сказала я. – Обошли с Тимофеем все лавки.

Ковалёв, который всё это время стоял рядом и, казалось, собирался уйти по своим делам, вдруг вмешался в разговор.

– Есть у меня один знакомый, Фёдор, – сказал он неожиданно. – Раньше при деле был. Резьбу делал тонкую. Только он… – Ковалёв помедлил. – Увечный. Ногу на службе оставил.

Я посмотрела на него внимательно.

– Мне мастер нужен, – сказала я спокойно. – Коли руки на месте, да глаз точный – ноги делу не помеха.

Он кивнул и мы поехали.

Дом Фёдора оказался бедным, но чистым. Молодая жена встретила нас настороженно, но услышав о заказе, сразу оттаяла: лицо её посветлело, она с силой сжала край фартука, а в глазах мелькнула надежда. Сам мастер сперва смущался, неловко прятал культю, но стоило мне разложить перед ним рисунки и объяснить, что именно мне нужно, как глаза его загорелись, и он словно позабыл о своей неловкости.

Он тут же принялся чертить и прикидывать, показывать на пальцах – видно было, как дело захватывает его целиком. Он окликнул Ковалёва, и они вдвоём стали мерить: прикидывали толщину и длину катка, как лучше посадить его, чтобы не тянул полотно в сторону; где поставить опоры, какой зазор оставить, чтобы ход был мягкий и ровный.

Я поначалу была недовольна, что Ковалёв поехал с нами – мог бы просто дорогу указать. Но теперь видела: хорошо, что он здесь. Он говорил мало, больше показывал и вымерял и я вдруг поймала себя на том, что слежу за ним: как он наклоняется над листом, как отмеряет, как уверенно и спокойно держится. Мне бы следовало смотреть на каток и на расчёты… а взгляд всё равно возвращался к нему.

Пока мужчины говорили о деле, жена Фёдора, Анна, пригласила меня и Тимофея к столу и усадила пить чай. Я поначалу хотела отказаться – неловко было обременять их, – но, услышав мои отнекивания, Ковалёв обернулся и посмотрел так, что я без лишних слов поблагодарила и села.

Анна поставила на стол чайник, ломоть ржаного хлеба, блюдце с мёдом и кусочек сахара – есть с чаем вприкуску. Всё было просто, но подано с заботой.

Я допила чай, поблагодарила и, не откладывая, достала кошель. Отсчитала мастеру всю сумму сразу, без торга, и положила деньги на стол. Анна мельком глянула на них и поспешно отвела глаза, будто ей было неловко радоваться при людях.

Ковалёв посмотрел на меня с теплотой во взгляде и лёгкой улыбкой, и я вдруг почувствовала, как щекам стало жарко. Сделав вид, что ничего не заметила, я выпрямилась и спокойно заговорила по делу.

В артель я уехала с прямой спиной и твёрдым намерением больше не возвращаться к мыслям о Ковалёве.

Но простая льняная рубаха на широких плечах почему-то так и стояла у меня перед глазами весь день.