Текст книги "Узоры прошлого (СИ)"

Автор книги: Наташа Айверс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)

– Обучаем, – ответила я. – Считать и писать должны уметь все.

Некоторые смотрели с одобрением, другие – настороженно. Но ни жалоб, ни разбирательств больше не было.

Мы давно вышли из мелкой лавочной торговли. Подряды шли казённые, суммы – тысячами рублей серебром. Здесь считали не дневную выручку, а годовой оборот и число исправно исполненных поставок.

В этом кругу говорили о другом: кто получил губернский заказ, кто поручился за соседа при подряде, кто вошёл в долю в новом складе или партии товара. Купцы первой гильдии выступали поручителями друг за друга, давали краткосрочный кредит «под слово» и под вексель, заключали выгодные брачные союзы.

Как сказала мне на приёме Прасковья Егоровна Селивёрстова:

– Лучше уступить прибыль своему, чем отдать заказ чужаку.

Богатые дома держались вместе. Я усмехнулась про себя. И через двести лет этот порядок не изменится.

В субботу я решила съездить в кузню. У нас по старинке отжимали ткань вручную деревянным прессом. Работа была тяжёлая: винт тугой, вал ходил рывками, двое рабочих тянули рычаг, третий направлял полотно, чтобы его не повело, а четвёртый подставлял корыто – вода текла ручьём. Стоило чуть ослабить нажим – ткань выходила сырой. Ежели перетянешь – шла складками, и весь кусок приходилось править заново.

К вечеру у людей дрожали руки, спины ломило, а брака всё равно выходило немало. Дерево разбухало от сырости, вал коробился, давление «гуляло»: один край отжат крепко, другой едва прихвачен.

Меня это не устраивало.

Дело было не в людях – сам пресс требовал переделки. Деревянный вал нужно заменить железным, чтобы его не вело от влаги. Перед валами поставить направной барабан – пусть полотно входит ровно. Винт снабдить насечкой и стопором, чтобы нажим можно было ставить одинаковый и он не сбивался. А рычаг убрать вовсе – заменить маховиком, чтобы ход шёл плавно, без рывков.

Если всё удастся, двоих человек у пресса будет довольно, и переделок станет куда меньше.

С этой мыслью я и поехала в кузню в сопровождении Савелия, который всякую мою выдумку и новшества принимал с горячим интересом.

По дороге мы остановились у калачной. Я велела вынести нам сбитня и горячих калачей. Ждали на улице – у самой мостовой.

Савелий заметил его первым.

– Алексей Тимофеевич! – радостно окликнул он и, не дожидаясь меня, перебежал через улицу.

Сердце предательски дрогнуло, когда на углу Никольской я увидела знакомую широкоплечую фигуру. Он выходил из цирюльни – над дверью покачивалась вывеска: медная чаша, бритвы и ножницы.

Я перешла дорогу вслед за Савелием, а подходя, замедлила шаг.

Что-то в нём переменилось. Волосы аккуратно зачёсаны, без прежней небрежности. Борода подстрижена ровно, линия чёткая. На нём был новый кафтан – тёмный, добротный, явно сшитый на заказ. Не рабочий, а городской.

Ковалёв выглядел… иначе: основательнее, строже, по-купечески.

В груди неприятно кольнуло.

Неужели?..

Я ощутила, как перехватывает горло.

Женился?

Помолвлен?

Отчего ещё мужчины так меняются? Вдруг вспомнился франт Горшков.

Савелий, ничего не замечая, оживлённо рассказывал Ковалёву про сушильный пресс.

Я стояла чуть в стороне, стараясь держаться равнодушно.

Ковалёв поднял взгляд.

Наши глаза встретились.

– Катерина Ивановна, – произнёс он учтиво.

Будто не было ни этих недель разлуки, ни той искры, что вспыхнула между нами.

Я холодно улыбнулась, намереваясь вежливо осведомиться о его делах.

– Алексей Тимофеевич. То всё попадались мне на пути, – сказала я, – а то вдруг пропали.

Слова вышли совсем не те, что я собиралась сказать.

– Дела, – коротко ответил он. – Стройка в Коломне. Да и… хлопоты.

Хлопоты. Ну, разумеется.

Я кивнула.

– Что ж. Рада, что у вас всё благополучно.

Савелий стоял степенно, делая вид, будто наш разговор ему чрезвычайно занимателен, но едва приказчик вынес свёрток горячей выпечки и сбитень, как сын не выдержал – глаза вспыхнули, и он вприпрыжку кинулся обратно. Вот же неугомонный.

Кивнув Ковалёву на прощание, я двинулась вслед за Савелием, однако пришлось задержаться: тяжёлая повозка с бочками медленно прокатилась мимо и остановилась прямо посреди улицы, перегородив дорогу.

И в этот миг я вдруг почувствовала, как глаза наполняются глупыми слезами обиды.

Только бы он не заметил.

Я стояла, глядя прямо перед собой, думая лишь о том, чтобы уйти достойно.

И не услышала, как он подошёл почти вплотную.

Его тень легла на мостовую передо мной.

– Я прошение в купеческую гильдию подал, – тихо сказал он.

Голос его прозвучал совсем рядом.

Я вздрогнула. Мы стояли на самом углу: позади тянулся узкий проулок, спереди нас прикрывала повозка, заслоняя от прохожих. Со стороны казалось, будто мы просто пережидаем, когда она проедет.

Я не смела обернуться.

– В гильдию? – переспросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– В третью, – добавил он. – Капитал объявил.

Он чуть склонился ниже. Теперь его голос звучал почти у самого уха.

– Свататься хочу.

Сердце забилось так громко, что я боялась – он услышит.

– К вдове, – продолжил он, и голос его стал глуше, – что сердце моё захватила да не отпускает.

Я чувствовала его дыхание у виска. Если сделать шаг назад – я уткнусь спиной прямо ему в грудь… Я одёрнула себя.

– Раньше не смел, – продолжил он тихо. – Ни состоянием, ни именем ей не ровня был.

Он подчеркнул последнее слово.

– С весны работал не ради славы и барыша. Ради права прийти к ней как честный человек. Чтобы не постыдилась назвать меня своим мужем.

Я закрыла глаза на мгновение. Так вот почему он исчез.

– А может, она и не стыдится.

Он задержал дыхание.

– Уверена, – продолжила я, – что она примет его таким, какой он есть.

– То есть полагаете, – медленно спросил он, – если к ней придёт свататься купец третьей гильдии, ниже её по положению… она согласится?

– Ежели человек ей по сердцу, прочее не столь важно.

И, помедлив, добавила:

– Только ей бы об этом сказать надобно. А то вдруг она и не ведает о его намерениях.

Я почувствовала, как он наклонился ближе.

– Катенька… – его шёпот обжёг меня как огонь.

Ещё миг – и я —

Повозка отъехала, открывая улицу.

– Савелий! – громко позвала я, словно ничего не произошло, и направилась к бричке.

Ковалёв не пытался остановить меня.

Лишь негромко сказал вслед:

– До свидания.

Я не обернулась.

На другое утро я проснулась ещё до рассвета и долго лежала, прислушиваясь к собственному сердцу, полному тихого, сладкого ожидания.

Глупость, право. Не сегодня же он явится свататься? Дело это не на один день: прошение, запись в гильдейских книгах, объявление… Он сказал «до свидания», а не «до завтра».

И всё же я невольно прислушивалась к каждому шороху в доме, во дворе, к скрипу ворот, к шагам.

К полудню, когда я уже почти рассердилась на себя за собственное нетерпение, Аксинья привела на кухню посыльного мальчишку.

– От кого?

– Велено передать, матушка, – ответил он, подавая корзинку.

Внутри лежали два апельсина – яркие, тяжёлые, пахнущие солнцем. Фрукт редкий, дорогой. Такие к большому празднику подают либо больным посылают – для укрепления сил.

Карточки с именем не было.

Но я откуда-то знала от кого это.

На другой день принесли коробочку с засахаренным имбирём.

Ещё через день – шаль из мягкой тёплой пряжи.

– Когда ж покажешь-то? – лукаво прищурилась Аксинья.

– Кого?

– Да того, кто корзинки посылает. Чай, сват объявился?

– Никого нет.

– Ну-ну… Пусто в доме-то…

Она глянула на меня из-под бровей и добавила:

– Давно уж младенчика на руках не качала.

– Аксинья, не выдумывай.

– Матушка, – невинно добавила она, – а апельсин-то к чаю резать?

– Режь, – вздохнула я.

Она вдруг подошла ближе, провела ладонью по моим волосам.

– Эх, дела сердешные…

И ушла, вздыхая и качая головой.

Подарки появлялись почти каждый день из разных мест: через лавки, с подводами, вместе с обычными хозяйственными свёртками. И всякий раз – без записки. И в этом было что-то особенно трогательное. Он понимал: вдове не пристало принимать явные знаки внимания. Людская молва быстра и беспощадна. Стоит только дать повод и разговоров не оберёшься.

Через неделю принесли небольшую деревянную шкатулку – простую, гладко отструганную. Внутри лежал гребень, вырезанный тонко и аккуратно.

Работа Фёдора. Я узнала руку.

Я провела пальцами по резьбе – узор «Нарядный», только в дереве.

И сердце моё растаяло.

В тот день я засиделась допоздна над новыми узорами – мелкий цветок в медальоне с лавровой каймой. На следующее утро я встала поздно. За завтраком читала «Московские ведомости». В разделе объявлений взгляд зацепился за строку:

«Алексей Тимофеевич Ковалёв объявил капитал и принят в третью гильдию».

Я прикусила губу.

Неужели скоро…

И тут вошла Аксинья.

– К вам, матушка.

Я вскинулась.

– Кто?

– От Александра Ивановича Беляева, сказывают.

Имя показалось знакомым.

Я велела провести незваного гостя в столовую, а сама быстро поднялась в горницу, бросившись к бюро. В нижнем ящике, завёрнутые в платок, лежали письма от А. И. Беляева.

Того самого.

Кажется, случилось именно то, чего я опасалась…

Его письма лежали у меня, а значит письма Катерины – у него. Я понятия не имела, что она ему писала. Только чувствовала: в них могло быть достаточно, чтобы погубить репутацию женщины, обменивавшейся любовными посланиями, будучи замужем за другим.

Я медленно закрыла ящик и выпрямилась.

Что ж, Александр Иванович. Посмотрим, с какими намерениями вы ко мне явились.

Если вы думаете меня шантажировать – вы выбрали не ту женщину.

Глава 38

Я вошла в столовую, готовая к неприятной встречи с упрёками, претензиями или грязными намёками на прошлое.

У окна, на самом краю стула, точно боясь испачкать чужую мебель, сидела молодая женщина в поношенном тёмном платье, чистом, но вытертом на локтях, с аккуратно залатанным подолом. Платок её был туго завязан. Тонкие руки с покрасневшими пальцами лежали крепко сцепленные на коленях.

У стены, прислонённые одна к другой, стояли две картины, накрытые серым холстом.

Женщина поднялась, едва я переступила порог.

– Простите, сударыня… – голос её был тихий, но не заискивающий. – Я… пришла узнать, не хотите ли вы выкупить заказы.

Я остановилась.

– Какие ещё заказы?

Она растерянно указала на картины.

– От Александра Ивановича Беляева…

Во мне вспыхнуло раздражение.

– Я более не имею дел с этим господином, – сказала я сухо.

Женщина побледнела ещё сильнее. Губы её дрогнули, но она не стала оправдываться, лишь сдержанно поклонилась.

– Простите… я, видно, ошиблась.

Я смотрела на её бледное лицо, запавшие глаза и то упрямое достоинство, с каким она держалась. Так стоят не подельницы и не вымогательницы. Так держатся люди, которые уже обошли не один дом и везде получили отказ.

Если Беляев обманывал Катерину, заставляя оплачивать свои прихоти, то интересно, при чём здесь эта женщина?

– Постойте, – сказала я, прежде чем успела передумать. – Покажите.

Она молча подошла к картинам и осторожно сняла холст, развернув ко мне портрет молодой женщины в светлом платье и осенний пейзаж с рекой, над которой нависло серое, тяжёлое небо.

Работа была хорошая: мазки – уверенные, композиция – цельная. И да – руку я узнала.

А. И. Беляев.

Я посмотрела на неё внимательнее.

– Сколько?

– По три рубля… – ответила она.

Три рубля.

Я вспомнила, сколько Екатерина платила Беляеву за подобные работы.

– Ждите здесь, – сказала я и открыла дверь. – Аксинья!

Через мгновение вошла Аксинья. Работников в доме теперь хватало: и повариха с дочкой, и мальчишки-подручные, и ещё несколько человек на хозяйстве. Но в мою горницу и столовую по-прежнему входила только она – не от недоверия к прочим, а потому что ревностно оберегала мой покой. Следила, чтобы меня лишний раз не тревожили, особенно когда я вела счёт или работала над узорами.

– Чаем напои гостью. И пирогом угости. Я скоро вернусь.

Картины, что я когда-то нашла в спальне, давно висели в детской избе на Яузе – над лавками, у стены, где малыши складывали буквы. Подпись под ними была сведена ещё зимой. Но расписки… остались. Вот за ними я и пошла.

В нижнем ящике бюро, под стопкой счетов, лежали старые бумаги.

«Долг художнику: портрет дамский – 25 рублей. Пейзаж – 18 рублей».

Суммы никак не вязались с той, что назвала женщина.

В столовой пахло крепким чаем и свежей выпечкой. Аксинья, приговаривая, угощала гостью, то и дело подливая в чашку чай. Обычно с посторонними она держалась суховато, но тут и кусок пирога отрезала потолще, и варенья не пожалела. Видно, сердце её дрогнуло. Мы давно не знали нужды – но мимо чужой беды она пройти не могла.

Гостья сидела прямо, не касаясь спинки стула, словно в любой миг готова была вскочить по первому слову.

Я дождалась, когда Аксинья выйдет, и положила расписки на стол перед женщиной.

– Это вам знакомо?

Она взглянула на бумаги и вдруг побледнела так, что я невольно насторожилась. Руки её задрожали. Она прикрыла глаза ладонью, будто от резкого света.

– Александр Иванович… брал с вас столько? – выдохнула она.

– Да.

Она медленно опустила руку. В глазах её стояли злые слёзы.

– А мне он платил по три рубля за работу, – сказала она глухо. – Иногда по четыре… если холст был большой. А кисти, краски и рамки я покупала за свой счёт.

Я села напротив.

– Расскажите мне всё.

Она выпрямилась, собираясь с духом.

– Елизавета я. Муж мой, Алексей Иванович Беляев, художником был. Хоть и из обедневших дворян, а труда не гнушался. Честный человек… был, благородный. Он мне уроки живописи давал – частным образом. Меня, простую мещанку, учил терпеливо, без всякой спеси. С роднёй своей почти не водился… А когда я одна осталась, без отца и без защиты, – замуж позвал. Не побоялся ни разговоров, ни пересудов.

Она замолчала на миг.

– Алексей мой умер три года назад. Написала я его родным, известила. Они прислали ответ с соболезнованиями. Но на похороны никто так и не приехал. И на поминки – тоже. Я осталась совсем одна с младенцем на руках. Рисовать я умела с детства. А после смерти мужа… стала писать картины и продавать.

Она сжала пальцы на краю стола – так, что побелели костяшки.

– Подпись ставила мужа, А.И.Беляев. Иначе не брали. Женскую работу не покупают.

Она смотрела прямо, не опуская глаз, не оправдываясь.

– А однажды к нам пришёл Александр Иванович Беляев из рода Беляевых-Тверских, кузен моего мужа. Их отцы были родными братьями. Я обрадовалась. Думала – родня, поможет. А он, как потом выяснилось, новую картину увидел в гостях у знакомых. Узнал руку Алексея, на подпись да на дату глянул – и понял, что муж мой покойный уже не мог её написать. Потому и явился ко мне… – она нервно облизала губы. – Обвинил в подлоге. Сказал, что донесёт – мол, чужую подпись ставлю.

– И вы поверили?

– Так я в управе спросила. У писаря. За подлог подписи – суд. За торговлю без дозволения – тоже. Скажут, что обманом торгую, и никто разбираться не станет.

Она подняла на меня глаза.

– Я не воровка. Я ничего не крала. Я за свой труд деньги брала.

Она перевела взгляд на расписки.

– Потом он сказал, что будет продавать мои работы сам. Я сперва думала бежать. Да сын захворал – горячка, кашель… Денег не было ни на лекаря, ни на дрова, ни на проезд. И я осталась.

Она сердито вытерла слёзы.

– Заказы были, – продолжила она. – Он своё слово держал. Но я всё равно откладывала… думала, расплачусь с долгами, найду другую работу и уеду.

– А потом?

– А прошлой осенью он исчез. Ни денег, ни заказов. Я ждала. Потом сама к нему пошла. В доме, где он квартиру снимал, сказали – съехал. Долг, правда, оставил. Небольшой. Я… заплатила за него.

– Зачем? – удивилась я.

– Чтобы отдали его вещи. Он сундук оставил. Думала – мало ли, может что полезное есть. А там бумаги оказались. И книжица с именами. Адреса. Ваш – тоже.

– И вы пошли по списку?

– А что мне оставалось? – ответила она с вызовом. – За полгода все накопления проели. Я картины написала и стала ходить по домам. Где брали – по три рубля, где по два. Где гнали. И к вам я приходила этой зимой. Сказали – хозяйки нет. Сегодня решила ещё раз попробовать.

Она смотрела на меня прямо, без мольбы.

– Если не возьмёте – пойду дальше.

В комнате стало тихо. Я смотрела на неё и видела не мошенницу, а мать, которая пытается выжить из последних сил.

– Вы хорошо рисуете, – сказала я наконец.

Она едва заметно кивнула.

– Благодарю.

– Картины мне не нужны, – продолжила я. – А вот работу вам предложить я могу. Узоры для набойки рисовать.

– Для ткани?

– Да. Из одного мотива сделать целый ряд, чтобы он шел без разрыва.

– Никогда такого не делала, – сказала Елизавета честно. – Но учусь я быстро. Покажете, как надобно, – справлюсь.

– Завтра приходите поутру сюда. Поедете со мной к резчикам. Посмотрим ваши руки в деле.

Она замерла.

– Вы… берёте меня?

– Беру, – ответила я спокойно. – С испытанием на месяц. Если дело пойдёт – останетесь. Документы завтра принесите – в книгу внесём.

Я открыла шкатулку, достала деньги и положила перед ней.

– Полрубля вперёд. Остальное – по окончании недели.

Женщина среди резчиков – редкость. Мужики переговаривались вполголоса, но стоило мне войти с Лизаветой, как разговоры стихли. На неё смотрели с любопытством.

Я подвела её к длинному столу у окна, где лежали рейка в аршин, угольный карандаш, циркуль и чистые листы.

Из папки я вынула эскиз – один из первых удачных узоров, «Нарядный».

– Это основной мотив, – сказала я, разворачивая лист. – А так должен выглядеть рисунок для ткани.

Я пододвинула второй.

– Сперва – расчёт, – сказала я. – Рисунок должен замкнуться по валу.

Сетка была вычерчена тонко и точно: квадрат к квадрату, без перекоса. В каждом – один и тот же мотив, но повёрнутый так, чтобы при печати узор сходился с соседним. Через ряд – они были расположены наоборот: один чуть выше, другой ниже, чтобы не было прямой полосы.

– Вот цветок. Его нужно «привязать» к краям.

Я показала, как лепесток уходит за край квадрата и продолжается в соседнем. Между ними – тонкие вьющиеся побеги, которые связывали композицию в непрерывный узор.

– Видите? Линия не обрывается. Она выходит за край – и возвращается с другой стороны. Тогда при пошиве не будет видно шва.

Я показала как упростила завитки, чтобы было удобнее вырезать, а краска не «забивалась» в углы.

– То, что красиво на бумаге, – продолжила я. – не всегда годится для ткани.

Я провела пальцем по узору.

– И ещё – думать нужно не об одном узоре, а видеть всё полотно. Ткань – это не картина. Её носят, и рисунок видят в движении.

– Значит, сначала сетка, – тихо повторила она. – Потом мотив, а дальше – чтобы края совпали.

Я кивнула.

– И чтобы узор дышал.

Я дала ей новый рисунок – тот самый, что назвала «Медальон».

Она быстро разметила сетку. Цветок перерисовала чуть крупнее, завитки, наоборот, упростила, лишнее убрала. Фёдор подъехал, склонился над листом, почесал бороду.

– Этот тонкий завиток, – ткнул он пальцем. – ломаться будет при резке.

Елизавета не обиделась, не стала спорить. Она молча взяла уголь и укоротила линию.

– А так?

Фёдор кивнул.

– Так – в самый раз..

Я отправилась по делам и вернулась только к обеду. На столе лежал чистовой лист с готовым узором для катка. Мы позвали Фёдора.

– Резать можно, – одобрил он.

Елизавета тихо выдохнула.

Только тогда я заметила, как напряжены были её плечи.

– Жалованье – пять рублей в месяц, как у наших мастериц, – сказала я. – После первого месяца, если всё ладно будет, прибавлю.

Она кивнула и впервые за всё время улыбнулась. В глазах её светилась решимость.

– Благодарю, – произнесла она.

– А ребёнок? – спросила я. – С кем он у вас?

– С соседкой… сегодня, – тихо ответила Елизавета.

– У нас тут есть нянька, Агафья, – сказала я. – Пойдёмте, познакомлю. Пока не найдёте, с кем оставить, приводите к нам.

А спустя неделю, в воскресенье, приехал Ковалёв.

Глава 39

Алексей Тимофеевич сообщил, что просил у батюшки дозволения ухаживать за мной, по всем правилам, как полагается. Отец не отказал.

И после воскресной службы, Ковалёв пришёл ко мне и просил уже моего разрешения. Я согласилась. Именно тогда, он впервые меня поцеловал. Или это я его поцеловала? Не помню. Помню только его крепкие объятия, тепло его груди сквозь ткань, запах ветра и дыма, и то, как пришлось ухватиться за его плечи, потому, что колени вдруг ослабли.

Нельзя сказать, что моя жизнь после того дня резко переменилась, но Ковалёва в ней стало больше. И общаться нам стало свободнее, по всем правилам приличия, как подобает жениху и невесте. В горнице мы говорили при приоткрытой двери, во дворе могли пройтись вдоль сруба, где из окон нас было видно. Но после нашего самого первого поцелуя, Ковалёв ни разу не позволил себе вольностей. Хотя от его неизменного «Катенька» у меня замирало сердце. Так он называл меня только наедине. При людях и в письмах я была «Катериной Ивановной».

Теперь, когда во двор въезжала его бричка, никто уже не спрашивал, по какому делу. Всем было известно: Алексею Тимофеевичу дозволено бывать в нашем доме, так как «он имеет ко мне честное намерение».

Каждый вечер Ковалёв приезжал ко мне на Яузу. Рабочие кивали ему уже по-свойски. Сторожа распахивали ворота без расспросов и он отвозил меня домой в сопровождении одного из сыновей. По дороге он говорил немного, справлялся о детях, заказах и заботах. Он редко спорил, часто предлагал свою помощь. И хотя мы и так справлялись, было приятно чувствовать, что о тебе заботятся.

Ковалёв был неразговорчив. Рассказ о том, как он вошёл в гильдию, пришлось тянуть из него клещами. Сперва он отмахивался:

– Да что там рассказывать…

Но я всё же настояла.

Ковалёв числился мещанином-ремесленником: держал строительную артель, работал по подрядам, но в купеческие книги записан не был. Чтобы вступить в третью гильдию, ему надлежало объявить капитал не менее восьми тысяч рублей и внести гильдейский сбор. Сумма немалая – особенно для человека, у которого деньги не лежат в сундуке, а вложены в дело: в лес, кирпич и строительство.

Решился он не вдруг.

Когда наш дом записали в первую гильдию, он, по его словам, впервые ясно понял: прийти свататься ко мне просто мастером – значит поставить меня в трудное положение. Вдова первой гильдии, выходя за мещанина, переходила в сословие мужа. Купеческое звание её терялось. А это значило – ни гильдейских прав, ни участия в торгах, ни свободы вести купеческое дело от своего имени. И не только для неё, но и для их общих детей, которые являлись бы мещанами, а не купцами.

– Да и отец ваш… человек рассудительный. Мещанина к дочери, купчихе первой гильдии, не допустил бы.

Потому Ковалёв и взял в конце лета крупные подряды в Коломне на строительстве каменных складов при торговом дворе. Работа шла споро, расчёт был исправный. С того подряда и с расчёта за строительство нашего каменного корпуса он и собрал большую часть объявленного капитала, а недостающее занял под честное слово.

Затем он пошёл в магистрат, объявил состояние, внёс сбор и записался в третью гильдию, а после публикации в «Ведомостях» пришёл свататься.

– Особо не надеялся, – сказал он негромко. – Пока вас с Савелием у калачной не встретил.

Ковалёв ни разу не говорил о любви, да и не сумел бы, наверное. Зато он всегда был рядом и смотрел так, что под его взглядом мне становилось жарко и вспоминался наш поцелуй.

Официальная помолвка состоялась через три недели в доме моего отца.

Алексей приехал не один. С ним был суровый на вид пожилой мужчина – из тех, кто работает больше, чем говорит. Лицо его было обветрено, плечи широки, руки крепкие, жилистые. Голубые глаза смотрели внимательно, с лёгким прищуром. Сходство было настолько явным, что представлять его не требовалось.

Я сразу поняла – отец.

Молчал он ещё больше, чем мой Алёша. И что особенно тронуло меня – Ковалёв его не стеснялся. Держался рядом, с уважением, без тени неловкости.

Одеты оба были нарядно в новые кафтаны и начищенные до блеска сапоги. Ковалёв-старший то и дело поправлял ворот, будто тот ему мешал – видно, не привык к такой парадной одежде.

Отец сам вышел навстречу гостям. Они обменялись поклонами, сказали друг другу несколько слов приветствия и прошли в гостиную.

Я сидела, сложив руки на коленях, и чувствовала себя девицей на выданье. Впрочем, так оно и было: замуж я, Катя Гордеева, выходила первый раз в жизни.

Мужчины встали напротив.

– Прошу руки вашей дочери, – сказал Алексей прямо, протянув мне руку.

Отец посмотрел на меня.

– Что скажешь?

Я поднялась и коснулась ладони Ковалёва.

– Согласна.

Аксинья подала хлеб и соль – каравай лежал на вышитом рушнике. Алёша отломил кусок и подал мне. Я приняла и откусила, как полагалось.

Отцы перекрестили нас и по очереди благословили образами.

С того вечера Ковалёва уже называли «женихом», а меня «невестой».

Иван подошёл и крепко обнял меня, поздравляя. В этом объятии было и одобрение, и забота. Марья, впечатлительная моя девочка, расплакалась от волнения и радости. Аксинья тут же шикнула на неё и отправила на кухню – «не время слёзы лить», – хотя у самой глаза были на мокром месте.

Когда я обняла Тимофея, он уткнулся мне в плечо и тихо засопел. Я чувствовала, что он тревожится. Весь вечер он сидел чуть поодаль, не сводя глаз с жениха, слушая внимательно. Защитник из него растёт серьёзный.

А вот Савелий разошёлся: радовался, скакал вокруг нас, то и дело вставлял своё слово, словно боялся, что его забудут в таком важном деле.

В последующие дни его пыл ничуть не угас. Он сообщал о сватовстве каждому, кто попадался нам на пути, с видом необыкновенной важности – будто сам его и устроил:

– А у нас теперь жених!

С утра и до вечера он пел частушки и песенки:

– Жених, жених – да не простой, а с золотой головой!

Когда Ковалёв приносил гостинцы, сынок щурился и говорил с притворной строгостью:

– Жених-женишок, береги кошелёк!

И тут же не выдерживал и хихикал.

Стоило Ковалёву появиться на дворе или войти в дом, как Савелий бежал вперёд и объявлял нараспев:

– Жених идёт! Дорогу жениху!

Я его не одёргивала.

Пускай.

В доме впервые за долгое время было столько смеха.

В тот же вечер накрыли стол, скромно, по-семейному, только родственники и друзья, вынесли пироги, стерлядь, мёд и вино.

Отец поднял чарку первым:

– Чтобы лад в доме был.

Жених сидел рядом со мной. Иногда его рука случайно касалась моей, и я чувствовала, что он напряжён, хотя и не понимала почему.

Только когда все разошлись и я вышла его проводить, он задержался в сенях. Отец его уже ждал в повозке – кони фыркали в темноте, поскрипывала сбруя.

В сенях было прохладно и сумрачно.

Ковалёв остановился напротив меня.

– Не передумали? – спросил он негромко.

Я подняла глаза.

– Нет. А вы?

Он чуть усмехнулся – будто я сказала нечто невозможное.

– Я – нет.

Он поднял руку, осторожно взял моё лицо в тёплые ладони и поцеловал.

Поцелуй был мягким, сдержанным, без поспешности и напора.

– До января недолго, – сказал он, отстраняясь, тихо, будто уговаривая не столько меня, сколько себя.

В следующее воскресенье после службы священник объявил о нашем намерении вступить в брак. Он назвал наши имена вслух перед всем приходом, как полагалось, и спросил, нет ли препятствий к венчанию. Никто не отозвался и помолвка стала официальной.

В лавках перешёптывались. Купцы удивлялись; некоторые полагали, что вдове следовало бы быть осмотрительнее – мол, жених не из старого торгового дома, да и по гильдейскому званию ниже.

Я слушала это спокойно. Мне не было дела до их мнения. Отец одобрил наш брак, дети были довольны – этого для меня было достаточно.

Ковалёв по-прежнему много работал: уезжал на рассвете и возвращался затемно со строек. Но время заехать за мной и проводить домой, он находил всегда.

Он не ревновал меня к делу. Однако если рядом оказывался кто-то посторонний – он это замечал. И, странное дело, мне это даже немного нравилось.

До тех пор, пока однажды к нам на Яузу не приехал Сергей Павлович Чириков.

Он явился на Яузу после обеда, без всякой предварительной договорённости. У ворот остановился городской возок. Из него вышел господин в тёмном сюртуке из английского сукна в светлых перчатках из мягкой кожи, высокой шляпе по последней моде. Держался он с самоуверенностью и сознанием собственной значительности, словно привык, чтобы на него смотрели.

«Хлыщ», – подумала я невольно.

Договор с ним был подписан неделю назад на поставку ситцев для его загородного имения, для дворовых и на отделку господского дома. Цена согласована, срок установлен.

– Вот решил взглянуть, как ведётся дело, – сказал он, приветливо улыбаясь. – Любопытство помещика, не более.

Я повела его по корпусу.

Он шёл рядом, слушал внимательно, вопросы задавал разумные, не пустые.

– Вы сами здесь каждый день? Не доверяете мастерам?

– Доверяю, – ответила я. – Но и сама должна быть уверена в качестве товара.

Он улыбнулся.

– Редко встретишь такое усердие.

У стола, где Елизавета размечала новый узор, он задержался.

– Дама при чертежах? Москва, вижу, меняется.

Я позволила себе вежливую улыбку.

И в этот самый миг в помещение вошёл Ковалёв. Он поздоровался с Иваном, кивнул Фёдору и остальным мастерам. Затем перевёл взгляд на нас – на Чирикова и меня – и направился в нашу сторону.

– Ваш управляющий? – поинтересовался Сергей Павлович.

– Мой жених, – сказала я спокойно.

Чириков чуть приподнял бровь, но улыбка с его лица не сошла.

– Чириков.

– Ковалёв.

Рук они не пожали. Просто внимательно смотрели друг на друга, но я увидела, как у Ковалёва напряглась челюсть.

Чириков ещё немного побродил по мануфактуре, уточнил оттенок рисунка, пообещал заехать «при дневном свете посмотреть ткань» и уехал.

Вечером, когда мы ехали домой, в бричке было холодно. Ветер тянул с реки. Кучер сидел впереди, укрывшись полушубком.

Савелий сперва болтал без умолку, но скоро задремал, уткнувшись в угол сиденья. Я пыталась поддерживать разговор – рассказывала о том, как прошёл день, расспрашивала о стройке, – но Ковалёв отвечал коротко и снова умолкал. В конце концов и я замолчала.

– Часто он приезжает? – спросил наконец Ковалёв.

Я не стала делать вид, будто не понимаю, о ком речь.

– Второй раз.

– По делу?

Я повернулась к нему.

– В первый раз договор подписали. Сегодня приехал без предупреждения. Из любопытства, говорит, посмотреть мануфактуру.

– Вы улыбались.

– Я была вежлива.

– Он не за тканью ездит.

Я вспыхнула.

– А за чем же?

Он помолчал.

– Я ему не ровня.

Вот в чём было дело.

– С купцом первой гильдии я ещё могу тягаться, – продолжил он. – Жилы порву, а вытяну. А дворянство… мне в их круг не войти.

Я резко схватила его за рукав и, помня о Савелии и кучере, прошептала сердито:

– А мне и не нужен их круг!

Он посмотрел на меня. И в его взгляде было не упрямство, а сомнение, от которого больно резануло по сердцу.