Текст книги "Узоры прошлого (СИ)"

Автор книги: Наташа Айверс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц)

Глава 18

Дорога домой заняла не больше четверти часа, но мне показалось – прошла целая вечность.

Бричка покачивалась на ухабах, колёса глухо поскрипывали по деревянному настилу, прихваченному первым морозцем. Изредка кто-то в проезжавших мимо повозках окликал знакомых, махал рукой.

Солнце поднималось всё выше, заливая мягким светом город. Улицы жили обычной воскресной жизнью – предобеденной, оживлённой: люди возвращались со службы, переговариваясь, смеясь. Хозяйки спешили растопить печи, у лавок обсуждали службу и последние новости. Из дворов доносился стук калиток и детский смех. По переулкам тянуло жареным луком, кислой капустой и хлебом – значит, близится обед.

Мы ехали молча. Слышалось только поскрипывание дышел да слабый звон упряжи. Лошади то сбавляли шаг, то снова переходили на рысь. Степан понукал их редким:

– Но, клячи! – и снова воцарялась тишина.

Я смотрела на неподвижную, словно вырубленную из дерева спину мужа. Дети притихли. Савелий прижимался к Тимофею и, зябко кутаясь в кафтан, дремал. Иван, хмурый, сидел рядом с отцом, глядя в сторону – видно было, что о чём-то размышляет. Марья прижималась к моему боку, тихая, с опущенными глазами.

Аксинья, сидевшая напротив, то поправляла на плечах шаль, то тяжело вздыхала – то ли от безысходности, то ли осуждая моё поведение, – будто старый кузнечный мех выпускал пар. Но и она молчала. В воздухе стояло то самое затишье перед бурей.

Когда бричка остановилась у крыльца, Степан первым спрыгнул на землю. Не глядя ни на кого, коротко бросил Ивану пару слов и передал ему поводья. Лошади тревожно фыркнули, мотая головами. Пар клубился из ноздрей и от горячих боков, таял в холодном воздухе, оседая белым инеем на сбруе.

Степан поднялся на крыльцо, потянул за тяжёлую железную скобу, отодвинул деревянный засов и вошёл в сени, не обернувшись.

Иван помог сойти на землю Аксинье, затем Марье, потом – мне. Его пальцы слегка подрагивали, хоть он и старался не выдать волнения. Он молча принялся распрягать лошадей.

Аксинья, подобрав подол, подталкивала младших к крыльцу, приговаривая:

– Ну, соколики, ступайте-ка в сени, руки мойте да умывайтесь. За стол скоро звать будут…

В доме пахло щами – густыми, на капусте, с луком и говяжьей косточкой. Поставленные Аксиньей в печь ещё с утра, они томились там всё время, пока семья была на службе и к нашему приходу домой как раз «дошли». Печь понемногу остывала, но от устья всё ещё тянуло теплом и слабым запахом дыма.

Когда мы вошли в дом, Степан уже сидел на лавке у печи и шумно сопел, стягивая сапоги.

– Ну что, – бросил он, не глядя на нас, – обедать будем. Аксинья, накрывай.

Аксинья поспешно прошла на кухню, взяла ухват, подцепила чугунок из печи и, подавая знак Марье, сказала вполголоса:

– Ну, чего стоишь, голубушка, помогай.

Обе засуетились: Марья принесла принесла крынку со сметаной из подпола, а Аксинья начала разливать щи по мискам.

Я было шагнула, чтобы помочь, но она шикнула, не оборачиваясь:

– Ступайте, Катерина Ивановна, умойтесь, с дороги ведь. Поди устали. Мы сами тут управимся.

Я успела только умыться и снять платок, душегрейку да сапоги. Когда вернулась, стол уже был накрыт: на нём стояла миска с густыми щами, глиняная крынка со сметаной, тарелка румяных пирожков с луком и капустой, да подовый хлеб – свежий, ещё тёплый, с румяной корочкой.

Аксинья ещё с вечера поставила тесто на ржаной закваске: кадка стояла у печи, прикрытая холстиной. Утром она протопила печь. Когда угли прогорели и жар стал ровным, а стенки излучали мягкое, устойчивое тепло, она выгребла угли и посадила три каравая «на под» – на горячее дно печи, посыпанное мукой. Пока семья собиралась к службе, заслонку прикрыли, и хлеб «доходил» на остаточном жару, благоухая свежей коркой к нашему возвращению.

Все расселись за столом в столовой. Степан, сидящий во главе, перекрестился и тихо сказал:

– Благослови, Господи.

Потом он шумно хлебнул щей. Домашние последовали его примеру. За столом стояла тишина – слышалось лишь глухое постукивание ложек. Иван, хмурый, сидел рядом с мальчиками. Непривычно серьёзные, они сосредоточенно ели. Марья сидела бледная, потупив взор, ела без охоты. Аксинья присела сбоку, на краешке скамьи, ела мало, больше суетилась…

Через несколько минут Степан вытер усы ладонью и громко сказал, не глядя ни на кого:

– Вот, дети, нынче Господь послал радость в наш дом. – Голос его звучал нарочито торжественно. – Марьюшку-то нашу в добрый дом сватают. Не каждая девка в такую пору судьбу свою обретает!

Мальчики замерли с ложками в руках, переглянулись и снова принялись есть – медленно, стараясь не смотреть ни на кого. Иван нахмурился ещё сильнее, но промолчал.

Марья не подняла глаз. Только ложка дрогнула в её пальцах и неловко стукнула о край миски.

Я сжала губы, чтобы не выдать себя. Уж очень хотелось ответить, но я заставила себя молчать – хотя бы до тех пор, пока не станет ясно, к чему он клонит. Я старалась держаться спокойно. Пусть выговорится, скажет всё, что у него на уме. Чем больше слов – тем выше шанс, что сболтнёт лишнее.

– Купец Горшков – купец уважаемый, – продолжал Степан, обводя взглядом сыновей. – Бондарню держит лучшую в Замоскворечье. О бочках его по всей округе слава идёт – крепкие, не рассыхаются. С таким породнишься – и делу польза, и семье честь. Будет сестрица ваша там хозяйкой настоящей. Всё чин по чину.

Степан всё говорил – размеренно, важно, будто уговаривал сам себя, что поступает правильно. Но главное я уже услышала.

Бондарня… векселя… Теперь я почти не сомневалась: Степан должен мастерам не абы из какой артели, а из той самой, пресловутой бондарни купца Горшкова. Иван взглянул на меня – коротко, с мрачным пониманием. Умный парень, видимо к тем же выводам пришёл что и я, хоть я и не сказала ни слова.

Я вспомнила, что, когда мы с Иваном разбирали хозяйские книги, бочки выходили самой дорогой статьёй расхода – без них пивоварне никуда.

Иван объяснил, что каждую весну приходится заказывать новые: для пива, для солода, для воды, для промывки. А ещё кадки, ушаты, запарники, клёпки на починку. Всё – из добротного дуба, с железными обручами, да сушёное, вылежанное дерево, которое стоило втрое дороже сырого.

Львиная доля выручки уходила на тару.

И тут где-то внутри мелькнула нелепая, но соблазнительная мысль: а что, если построить фабрику по массовому выдуву стекла и делать пиво в бутылках? Да хоть простейшие закупорочные машины – и сразу удешевление, удобство, новая прибыльная отрасль…

Ведь стекло здесь уже есть – в окнах стоят мутноватые, неровные, но всё же стёкла. Значит, производство существует, люди умеют плавить, формовать, отливать. Осталось только поставить дело на поток.

Я вспомнила, как когда-то в школе нас возили на экскурсию в стекольный цех. Там мастер брал длинную трубку, разогревал комок, опускал его в железную форму и выдувал пузырь – готовый стакан или ваза. Я тогда смотрела, как из пламенного шара рождается форма… И теперь я задумалась: по тому же принципу можно делать и стеклянные бутылки. Надо только заказать кузнецу форму, чтобы они выходили одинаковыми, да стекло выдувать толстостенное, чтобы не лопалось.

Мысль мелькнула, но я тут же отбросила её. Какие уж тут новые «производства», когда денег нет даже на расплату по старым векселям? Да и пивоварня мне, если честно, вместе с мужниным пьянством поперёк горла стояла. Хотелось не развивать её, а избавиться.

Отец семейства всё ещё вещал – неторопливо, с расстановкой, его слушали молча, не перебивая.

Трапеза близилась к концу. Оловянные ложки скребли по донышкам, тихо постукивая. Я уже почти не слушала мужа, обдумывая предстоящий разговор с отцом. И вдруг едва уловимый вздох заставил меня повернуть голову – в тарелку Марьюшки на поверхность щей падали круглые прозрачные капли, расплываясь тонкими кругами: одна, другая, третья… Сердце зашлось.

– Марья, – позвала я тихо, но она не отозвалась. Только плечи мелко задрожали.

Я протянула руку, взяла её за подбородок и приподняла лицо. Щёки мокрые, ресницы слиплись от слёз. Раздался судорожный всхлип.

Вся семья замерла: ни стука ложек, ни вздоха. Даже Степан осёкся на полуслове и замолчал.

Я обняла девочку, прижимая к себе.

– Тсс, родная… – шепнула и, не глядя на мужа, коротко велела: – Аксинья, уведи детей.

Та, опомнившись, торопливо поднялась. Отодвигаемая скамейка заскрипела по половицам. Она поспешно обошла стол, подхватила растерянного Ивана за локоть, другой рукой подталкивая мальчишек на выход.

– Ну, ступайте, голубчики, – шептала, – нечего тут глазеть. Вон, идите-ка вы на кухню.

Тимофей оглянулся было на сестру, но, встретив мой взгляд, опустил глаза и пошёл следом.

Когда за ними закрылась дверь, я снова повернулась к Марье, взяла её лицо ладонями, вытирая слёзы.

– Скажи мне прямо, Марьюшка, замуж хочешь?

Марья вспыхнула, торопливо опустила глаза и едва заметно покачала головой.

– Люб он тебе? – спросила я мягко.

Ещё одно отрицательное движение.

– Вот и ладно, – сказала я. – Не будем спешить. Бог даст – сыщется жених по сердцу.

Я поднялась, взяла Марью за руку и, приобняв за плечи, повела к выходу.

Девочка послушно встала, не поднимая глаз; тонкие пальцы её были холодны, как лёд.

– Пойдём, милая, – приговаривала я тихо. – Хватит на сегодня разговоров.

Я подвела Марью к двери. В проёме стояла Аксинья – видно, не уходила, чуяла неладное. Ивана она успела отослать с мальчиками во двор – воду натаскать. Я буквально передала плачущую девочку ей на на руки.

– Уведи, – сказала я тихо.

Аксинья кивнула, обняла Марью за плечи и бережно повела по коридору.

Едва дверь закрылась, Степан уже поднялся из-за стола, глаза его метали злые искры.

– Девку слушать вздумала! – рявкнул муж, презрительно фыркнув. – Нешто она смышлёная? Что ей понимать – пользу свою?

Он осёкся, сжал кулаки, потом выдохнул сквозь зубы, будто выплюнул:

– Перед людьми позор учинила, сор из избы вынесла! Я для дома стараюсь, для семьи, а ты…!

– Для пользы, значит? – перебила я. – Для чьей же, Степан Григорьевич?

– Не твоё бабье дело рассуждать! – гаркнул он. – И вовсе нечего было на людях болтать, будто у неё приданое!

– А я и не врала, – ответила я спокойно.

– Так ты, Катерина Ивановна, приданое-то своё перечисляла! – сверкнул он глазами.

– Так было моё, да стало Марьюшкино, – сказала я твёрдо. – Подарила дочери своей дорогой. А вы что, против, Степан Григорьевич?

Он поперхнулся словами, не найдя, чем ответить.

– Какая же, скажите, выгода в этом сватовстве? Для кого она? Для дочери, что без приданого в чужой дом идёт? Не похоже. Купец Горшков… бондарня его… ведь пивоварня задолжала ему, верно?

Он побагровел, но промолчал.

– Вот какая выгода, – сказала я уже шёпотом. – Отдать дочь за долги богатому купцу…

Он будто остолбенел. Секунду стоял, не веря, что жена осмелилась такое сказать. Потом побагровел ещё сильнее, жилка на виске запульсировала.

– Ах ты ж… – начал он сипло, но голос осёкся, – я в своём доме позор терпеть не стану!

Он ударил ладонью по столу – посуда звякнула.

– Что несёшь-то! Да чтоб я, купец московский, дочь свою за гроши продал?! – рявкнул он, дыша тяжело. —Я – за дом, за имя стою! А ты… баба без ума!

Он сплюнул на пол, лицо его пылало.

Я стояла молча, не шелохнувшись. Я его конечно знала всего несколько часов, но не верила ему и всё тут. Уж слишком удачно совпало – долг, сватовство, несколько дней кутежа… Но и спорить дальше не стала – пусть думает, будто поверила. Мужчине нужно было сохранить лицо, а купцу – имя.

Я только выпрямилась, поправила платок и спокойно сказала:

– Верю, Степан Григорьевич. Для дома стараетесь, значит, хлопочете. Только ведь людская молва злая: на каждый роток не накинешь платок. Скажут – дочь без приданого, да за долги отдали, за первого, кто посватался… и кто потом разберёт, правда то или нет.

Он вскинул голову – хотел, видно, что-то сказать, да передумал.

А я уже повернулась к двери, тихо добавив:

– Пойду, проведаю Марьюшку. И к батюшке заеду – не грех в воскресный день поклониться да проведать, как он там.

– Езжай, коли вздумала, – буркнул он, всё ещё хмурясь. – Дел у меня своих хватает.

Я развернулась к двери, чувствуя, как его взгляд прожигает спину.

В коридоре стоял Иван. Не знаю сколько он тут был и что слышал, но посмотрел он на меня с болью и пониманием.

– Запрягай, – тихо сказала я. – Я к Марьюшке загляну, а потом поедем к моему отцу.

Иван кивнул и быстро вышел.

Комната Марьи была скромна, но чиста. У стены стоял расписной сундук, рядом – прялка; над кроватью висела икона с вышитым рушником. На подоконнике лежала тряпичная кукла, рядом – лоскутки, моток ниток, иголка: видно, Марья недавно шила и не успела прибрать. Всё здесь дышало детством и тишиной – словно время остановилось. Казалось, с тех пор, как умерла её мать, сюда никто и не заглядывал.

Я огляделась. Ни стола, ни зеркала – только лавка у окна да старая прялка. Купеческой дочери и посидеть негде, и рукодельничать не за чем. Надо бы обновить: перенести сюда что-нибудь из моей горницы – зеркало в резной рамке, гребень, пару лент, вышитые подушки. И поставить столик – пусть будет видно, что здесь живёт не ребёнок, а молодая девушка.

Аксинья уже умыла, переодела и уложила Марьюшку в кровать. Девочка лежала под одеялом, а бабка, сидя рядом на табурете, вполголоса тянула:

– Прилетела сорока,

чёрно-белые бока,

сидит да качается,

сидит да качается…

И сказала сорока:

«Отдай Ваню мне, сынка».

А мы Ваню не дадим —

Ваня нужен нам самим.

Баю-баюшки, побай,

поскорее засыпай...

И сказала сорока:

«Отдай Марью мне тогда...»

А мы Марью не дадим —

Марью любим и храним.

Баю-баюшки, побай,

поскорее засыпай...

Я подошла ближе, присела на край постели. Поцеловала сонную Марью в лоб, погладила по мягким волосам. Она вдруг поймала мою руку и крепко прижалась к ней щекой. Я смутилась – сердце сжалось от нежности.

– Всё будет хорошо, – прошептала я. – Поспи, девочка.

Я подала знак Аксинье, и мы с ней тихо вышли за дверь.

У порога я остановилась и, шёпотом, стараясь не тревожить засыпающую, сказала:

– Посиди с ней немного. И, Аксиньюшка, гляди, чтобы мальчики поели – они ведь из-за стола не доевши вышли.

– Не тревожься, голубушка, – кивнула она. – Покормлю. Езжай к батюшке, всё тут будет под моим присмотром.

Пока говорила, она то разглаживала складку на моём сарафане, то поправляла ровно лежащее ожерелье. Было приятно – простая, настоящая материнская забота, без слов и притворства.

– Господь с тобой, – сказала Аксинья, перекрестив меня. – И ты там, с батюшкой, поласковей будь. Он ведь в тебе души не чает – не обижай старика.

Я кивнула:

– Спасибо тебе, Аксинья.

Вернувшись в горницу, я быстро накинула платок, взяла записи и вышла на улицу.

Глава 19

После обеда город притих: слышались редкие голоса да гулкое цоканье копыт по настилу.

– По Пречистенке поедем, маменька, – сказал Иван, подавая мне руку и усаживая в бричку. – Прямёхонько ко двору батюшки вашего и выедем.

Он взял вожжи. Лошади фыркнули, тяжёлый пар мягкими клубами валил из ноздрей и тут же рассеивался в холодном воздухе. Мы выехали на улицу: вдоль переулка тянулись дровни с поленьями – к вечеру запас подвозят, чтоб к ужину печи жарче топить. Изо дворов тянуло дымком. По всему чувствовалось: воскресенье, домочадцы дома, суета только возле печей да по хозяйству.

Бричка покачивалась, подпрыгивая на бревенчатом настиле. У обочины стайка мальчишек гнала наперегонки деревянный обруч: кто палкой погонял, кто ловко подхватывал на повороте, чтобы он не укатился в канаву. Один паренёк выскочил наперерез так быстро, что вспугнул голубей, кормившихся у мостовой: те шумно взвились ввысь. Где-то в переулке неторопливо перебирали струны балалайки – и над улицей разливался воскресный покой, мягкий и тягучий.

У угольной лавочки, прямо под окошком, сидел сбитенщик. На подоконнике позади него стоял красномедный, пузатый самовар – пар валил из трубы, тянуло сладким мёдом и гвоздикой. Мужики, подъехавшие за углём, брали кружку-другую, грели руки над паром, отпивали и вполголоса делились новостями – кто о ценах, кто о погоде.

Я запахнула шаль поплотнее, думая о том, что скажу отцу Екатерины. По письмам батюшка казался человеком строгим, но не жестоким: любит дочь, да так сильно, что невольно разбаловал. Но сможет ли он теперь говорить со мной как с равной? Увидит ли за вспыльчивой, избалованной девицей взрослую женщину? После стольких лет её капризов и обид – поверит ли он хоть одному моему слову?

Наконец мы подъехали к дому с высоким тесовым забором. В створке ворот сияли маленькие стекольца-фасеты, как на купеческих лавках в Китай-городе: каждая грань ловила солнце и дробила его, будто пчелиные соты. Лошадь сама сбавила шаг, узнавая двор.

Под навесом у ворот сидел сторож в армяке. Завидев нас, он поднялся, поклонился мне и только тогда потянул за тяжёлый засов. Во дворе громко загавкал пёс, но сторож коротко цыкнул на него:

– Тихо, Полкан, свои.

Тот сразу смолк, и, понюхав воздух, улёгся снова.

Мы поднялись на крыльцо. Доски под ногами тихо пружинили, чуть поскрипывая. Иван придержал дверь, и я вошла первой. В лицо пахнуло тёплым печным духом, лавровым листом и капустой – должно быть, у отца на обед были щи. В сени вышла ключница, сухопарая, немолодая, в чистом льняном переднике, с плотно повязанным платком.

– Барыня к батюшке пожаловали, – молвила она вполголоса и тут же потянулась помочь мне с одеждой.

Я сняла шаль, душегрейку, затем сапоги, поправила сарафан. Как говорила Аксинья вид иметь надобно приличный, коли разговор по делу вести.

Из горницы донёсся густой, чуть хрипловатый голос:

– Катерина? Ты ли это?

– Я, батюшка, – ответила я и шагнула внутрь.

По обычаю, сперва перекрестилась в красный угол и только потом обернулась к отцу, с поклоном.

Купец второй гильдии, Иван Алексеевич Лебедев, сидел за широким столом, спиной к окну, чтобы свет падал прямо на бумаги перед ним. На столе лежали «Московские ведомости», сургучный нож, чернильница, песочница и счёты, а рядом – раскрытая табакерка.

– Давненько ты, Катерина, не бывала дома, – проговорил он негромко, хрипловато, чуть прищурившись. – Али по делу нынче приехала?

– С поклоном к вам пришла, батюшка, – сказала я спокойно. – Не жаловаться пришла и не просить… а совета спросить.

– Совета, говоришь?.. – тихо протянул он, задумчиво. – Ну что ж… коли так, садись. И ты, Иван, присядь.

Он указал нам на скамью напротив. Я сложила руки на коленях, перевела дух и начала прямо:

– Мы с мужем надумали пивоварню продавать.

– Оно и верно, – молвил он неторопливо. – Пиво нынче – дело дохлое. Барыши смешные, а расхода – тьма: и дрова вдвое вздорожали после московского пожара, а солод и вовсе по ломовой цене – втридорога продают. Народ после войны больше квас да брагу пьёт – оно подешевле выходит. Да и пошлины на питейное подняли… купец без счёта туда деньги льёт, а толку – грош.

Он махнул рукой.

– Дело не живое. Я ж говорил ещё два года назад, коли помнишь. Да вы с мужем тогда и слышать об этом не хотели.

– Знаю, батюшка, – я кивнула, не споря.

Он откинулся чуть назад.

– Продать можно. Только это полдела, – продолжил он. – А дальше что? В сундуке рублю грош цена. К делу деньги приложить надобно.

– Вот потому я и пришла к вам, батюшка, – тихо сказала я. – Совета искать, чтобы не наобум деньги тратить. Хотела бы… счёт с вами вместе составить. Сколько делу новому потребуется и где прибыток искать.

Он приподнял голову, в глазах зажёгся интерес.

– А дело какое надумали?

– Такое же, батюшка, что и у вас. – ответила я.

– М-да… – протянул он. – Наше льняное-то дело идёт исправно. На полотно спрос нынче добрый: всегда в цене, товар не залёживается. Держим прядильню да ткацкий корпус, люди всегда при деле. А кто вести-то дело станет?

Я выдержала его взгляд.

– Мы, батюшка. Иван да я.

– А супруг-то твой что ж? В сторонке будет стоять?

– Иван половину года за делом отцовым присматривает, – сказала я, чуть кивнув на юношу. – Не по слухам знает, как счёт держать.

Отец перевёл взгляд на сына. Тот не опустил глаз – сидел прямо, плечи ровные, лицо сосредоточенное. Он молчал и не прятался за мою спину.

– Полгода, говоришь… – медленно произнёс отец и кивнул сам себе. – Ну что ж…

Он чуть подался вперёд:

– Где ставить надумали?

Иван, до сих пор молчавший, поднял взгляд и не дожидаясь моего ответа, вступил в разговор:

– Купцы сказывают, на Яузской стороне дворы после пожара так и не подняли, вдовы продают за бесценок. Земля с водой, место ровное, и рядом люд – работницы.

Я с гордостью смотрела на Ивана. Он говорил обстоятельно, по-взрослому, не торопясь. Отец слушал и кивал, не перебивая. Я невольно выпрямилась, молодец, Ванюша, не зря провёл эти полгода в пивоварне отца – видно, что впитывал, слушал, запоминал. Настоящим хозяином растёт мой сын.

Отец согласно кивнул:

– Ага… вдовы… да, нынче дворов пустых много. И цена вниз ушла. Кто порасторопнее – тот и подберёт. Я и сам думал туда глядеть… под красильню. Вода там мягкая, проточная.

Отец поднялся, медленно, по-хозяйски, как человек, принявший решение.

– Хорошо. Раз намерение серьёзное – смотреть надо, не со слов решать. Поедем, покажу, как у нас дело держится, а уж потом станем прикидывать, как вам своё поставить.

– Тимошку кличь, – бросил отец ключнице. – Пусть бричку подаёт.

Мы с Иваном поднялись. Я уже собиралась надеть душегрейку, но отец остановил лёгким жестом:

– Не торопись. Поели ли вы?

Он посмотрел пытливым взглядом в упор сперва на меня, потом на Ивана, как умеют делать только родители.

Я поклонилась слегка:

– Сыты, батюшка. Благодарю.

Иван так же коротко и почтительно поклонился, благодаря за заботу.

Отец кивнул – строго, но с отеческим теплом.

Минуты не прошло, как во дворе заскрипели колёса и зафыркали лошади. Бричка у отца была широкая, на рессорах поновее чем наши, с овчинным пологом. Кучер Тимошка, морщинистый, жилистый старичок, снял шапку и кивнул:

– Куда прикажете, Иван Алексеич?

– На фабрику, – коротко ответил отец.

Дорога лежала мимо рядов лавок и мастерских. Я украдкой наблюдала за отцом. Он сидел прямо, лицо сосредоточенное. Он не просто «едет показать» – он уже небось прикидывает, как наше дело начать. Ну и повезло же Катерине с таким отцом.

Бричка свернула к большим воротам из тёмного, просмолённого тёса. Сверху – тяжёлая скоба, в стене – калитка с железным окладом. Тимошка постучал два раза.

Калитка приоткрылась, выглянул приказчик – плечистый, с загрубевшими руками, в потертом кафтане поверх домотканой рубахи. Увидел отца и поклонился в пояс:

– С приездом, Иван Алексеич.

– Открывай, – коротко сказал отец.

Тот бросился отодвигать засов и открывать ворота.

Мы вошли во двор – широкий, утрамбованный, с двумя корпусами по бокам: один – ниже, длинный, с узкими окнами под самым потолком – прядильня, другой – выше и просторнее – ткацкая.

Изнутри пахнуло влажной пряжей, прелым деревом и уксусом. Работниц почти не было – лишь две молоденькие девушки мели пол.

Отец повернулся ко мне и Ивану:

– Ну вот, это наше дело: лён да холсты. Воскресенье нынче, людей мало: до обедни работать не положено, а после девки только порядок наводят. Потому и осмотреть всё можно как должно, не в сутолоке.

Внутри было полутемно, лишь узкие лучи солнца пробивались сверху и ложились полосами на пол и неподвижные ряды деревянных громадин, ткацких станков.

Я подошла ближе. В углу валялись клубы пряжи, кое-где – обрывки ткани. У дальнего станка висела люлька – видно, работница работала с дитём при себе. Рядом – деревянная бадья с тёмной, мутной водой.

Вслух я ничего не говорила, внимательно слушая объяснения отца и приказчика, но в голове уже мелькали мысли. Воздух был тяжёлый, спертый – люди весь день дышат пылью, головы гудят, силы тают, надо наладить проветривание. Некоторые работницы приходят с грудными младенцами, а приткнуться им негде: нужно организовать тёплый угол, может даже поставить самовар. Руки моют все в одной кадке с мутной водой – значит, и рук не помыть толком, и ткань пачкается. Сюда нужен рукомойник. Красильню нужно обязательно. Ведь сколько сил и труда тратится на производство полотна, а основная прибыль достаётся тем, кто наше сырье перекрашивает и продаёт втридорога. Обрывки ткани топчут ногами как сор, а ведь их можно собрать и пустить в дело. На ум сразу пришли лоскутные одеяла, наборы для шитья. В женских руках даже обрезки ткани обернутся подстилками, мешочками, одеялами – ещё один источник дохода.

От нахлынувших идей у меня аж голова закружилась. Отец стоял чуть поодаль и молча за мной наблюдал.

Мы обходили корпуса неторопливо. Иван внимал каждому слову и задавал вопросы. Я же больше молчала, но смотрела жадно, прикидывая в уме, что тут поправить можно. Полотно тут ткут добротное, крепкое – да всё одно и то же, белое. А ведь стоит только добавить узор – редкий, свой, не заезженный – и цена сразу втрое поднимется. А если сделать каталог образцов… чтобы заказчик не «наугад» брал, а ткнул пальцем – это хочу. Да и почта ямская вон по всей России идёт – товар найдёт дорогу к покупателю. У меня аж руки чесались добраться до бумаги и всё набросать, пока идеи не растеряла…

Мы пробыли на мануфактуре больше двух часов. Когда вышли во двор, уже заметно смеркалось: сизый пар клубился над крышей, от реки тянуло влажной сыростью, морозец перехватывал дыхание. Отец шёл рядом неторопливо, сложив руки за спиной, видно было: не устал, а именно задумался, перебирая в уме наши вопросы и свои ответы.

– Завтра, – сказал он, не оборачиваясь, – съездим поглядим Яузскую сторону.

Бричка уже ждала у ворот. Обратно ехали молча до отцовского дома: каждый думал о своём.

Лишь когда вошли в дом, я спросила:

– Батюшка… а не сыщется ли у вас свежая «Ведомость»?

Он приподнял брови.

– Газета?.. Да, есть, конечно. – он позвал ключницу: – Дарья, принеси подшивку в горницу.

– А газета-то тебе зачем? – повернулся он ко мне.

– Читать, батюшка. У нас дома последняя – за март месяц…

– За март? – он смотрел изумлённо. – Во как… чтоб у купца в доме – и без газеты свежей! Недогляд это.

Я чуть улыбнулась, чтобы смягчить:

– Всё руки не доходили, батюшка.

Отец покачал головой.

– Ну коли к делу тянет… это хорошо, – сказал он наконец.

Ключница принесла аккуратную стопку свежих ведомостей, прошнурованных бечёвкой.

– Дам тебе всё что есть за полгода… – сказал отец, подавая мне газеты. – Читай.

Я приняла, слегка поклонившись.

– Батюшка… можно вас спросить?

– Спрашивай.

– Если… девица в доме неродная… падчерица… – начала я осторожно подбирая слова. – Ей приданое отец или мать собирает? Как правильней будет, чтобы не обидно ей вышло?

В глазах отца мелькнуло понимание.

– О Марье речь ведёшь?

Я кивнула.

– Она мне как дочь, батюшка. Как лучше ей приданое справить? Чтобы по закону…

– Катерина, приданое падчерицы – дело мужнино. Что твой муж сочтёт нужным отписать ей – то и будет. Хочет – наградит, а не захочет – и нитки лишней не даст.

Он выждал мгновение… и добавил, уже иным тоном – ровным и твёрдым:

– У невесты – приданое отцовское. Как отец запишет, так и жить ей потом коли Господь супруга приберёт, чтоб дочь не осталась у порога нищей. По закону, как муж помрёт, а ты в вдовстве окажешься, даже если он в долгах, твоё приданое отдано будет тебе и твоим детям. Коли хочешь уберечь Марью – ещё до свадьбы записывай за ней движимое добро: бельё, сундук, серебро, корову али надел. То, что вписано в приданое писцом – непререкаемо. Ни у её отца, ни у мужа её будущего потом и слова против не будет. Только вот опись такую без главы дома не справить. Коли Степан своей руки не приложит, писец дело не заверит. Хоть ты сердце отдай – а закона другого нет.

Его голос стал глуше:

– Потому я твоё приданое и через писца справил, чтобы ни один зять, ни суд не покусились. Как бы судьба ни повернулась – твоё за тобой останется. Поэтому вот моё слово, дочь, что решишь Марье в приданое собрать, от имени моего дома, Лебедевых, справдяй, да через писца опись сделаем – как внучке, – тогда ни муж её будущий, ни отец слова супротив не скажет.

– Благодарю вас, батюшка за Марью.… – голос мой предательски дрогнул. – Простите… что прежде вас не слушала. И на свадьбе своей… дерзила, перечила… Я и не знала…

– Ты девкой была, – мягко, почти устало прервал он. – Тебе и незачем было знать. У девок так издавна ведётся – перед свадьбой все слёзы льют. То от стыдливости, то от дурости. А теперь ты и сама мать – уже не с девичьей головы судишь, а с хозяйской глядишь.

Мы вышли на крыльцо. Кучер уже подал бричку, Иван протянул руку, чтобы помочь мне забраться внутрь. И в этот миг я обернулась назад: отец стоял на пороге – глядел строго, но… по-доброму.

Я вдруг шагнула к нему – сама от себя не ожидая – и крепко обняла.

Не как девочка «батюшка, пожалей», как, наверное, не раз бывало с прежней Катериной, а уже как взрослая – с благодарностью за то, что он позаботился обо мне и теперь готов так же позаботиться о Марье.

Он сперва застыл, потом крякнул, крепко прижал меня в ответ, аж кости хрустнули, потом шумно выдохнул, шмыгнул носом и отвернулся чуть в сторону:

– Ну… ну… ступай уж. – пробормотал он с хрипотцой, растроганным голосом.

Откашлявшись, он дал нам время взобраться в бричку и добавил:

– Завтра с ранья жду. Коли за разум взялась – не оставлю без совета.