Текст книги "Узоры прошлого (СИ)"

Автор книги: Наташа Айверс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)

Глава 26

Утро понедельника встретило нас холодом камня и резким, въедливым запахом чернил в палате гражданского суда. В здании было сыро и сумрачно.

Мы остановились у стены – оказалось, садиться здесь не полагалось. Люди ждали стоя, кто-то шептался, кто-то молчал, глядя в одну точку.

Семён Яковлевич ждал нас у входа – аккуратный, подтянутый, как всегда собранный. Тёмная папка с бумагами была прижата к боку.

– Всё готово, – сказал он негромко, подходя ближе. – Купчая крепость составлена по форме. Наследственное право подтверждено. Опекунство – при вас, сударыня, до совершеннолетия сына.

Он говорил спокойно, буднично – словно о деле привычном, и это ободряло: значит, всё идёт как должно.

За длинным столом сидел писарь. Он перелистывал бумаги медленно, с тем особым равнодушием, какое бывает у людей, видящих каждый день слишком много чужих судеб. Пальцы его были перепачканы чернилами, рядом стояла деревянная коробочка с мелким песком.

Когда до нас дошла очередь, отец встал рядом со мной, распрямив плечи, спокойно и уверенно. Было видно: он здесь не впервые.

– Тааак… – протянул писарь, не поднимая глаз. – Пивоваренный двор… продажа… вдова… сын-наследник…

Он поднял взгляд и посмотрел на Ивана.

– Имя?

– Иван Степанов сын Кузьмин, – ответил тот чётко, без запинки.

– Лет сколько?

– Шестнадцать.

Писарь кивнул, сделал пометку на полях.

– Подпись ставить умеешь?

– Умею.

– Покупатель здесь?

– Здесь, – отозвался мужчина по другую сторону стола.

Алексей Платонович Соколов, купец второй гильдии, вышел вперёд. Сюртук на нём был тёмный, добротный, без всякого щёгольства. Он снял перчатки, аккуратно сложил их и только после этого взял перо.

Подпись он поставил первым – быстро и размашисто. Скрип пера резанул по ушам – неприятно, почти как скрежет зубов. По коже пробежали мурашки. Писарь присыпал строку песком, стряхнул лишнее и только после этого протянул перо Ивану, а затем и мне.

После Ивана купчую крепость подали мне. Я взяла перо и вывела – Екатерина Ивановна Кузьмина – неторопливо, уверенной рукой. Недаром накануне дома я выводила это имя на обрывках бумаги, найденных в столе.

Писарь поднялся, капнул сургучом на бумагу, и вдавил металл, словно ставя окончательную точку.

– Готово, – сказал он. – Купчая крепость подписана обеими сторонами и печатью скреплена. С сего дня пивоваренный двор отходит во владение Соколову Алексею Платоновичу.

Я выдохнула только тогда, когда мы вышли наружу и за нашими спинами захлопнулась тяжёлая дверь палаты. Холодный воздух ударил в лицо, но вместе с ним пришло странное, почти физическое облегчение.

– Ну вот, – озвучил мои мысли отец, поправляя ворот. – С одним делом развязались.

Иван вдруг улыбнулся – впервые за последние сутки. Коротко, устало, но по-настоящему.

– Благодарствую, Иван Алексеевич, – сказал он.

Тот хлопнул его по плечу – крепко, по-мужски.

– На здоровье, Ваня. Теперь работы у нас только прибавится.

Остаток дня прошёл в суете. Ещё утром Аксинья достала из одного из сундуков тёмное платье – простое, без отделки, и чёрный шерстяной платок, велев снять все украшения и даже фартук, который она посчитала слишком нарядным.

– Так надобно, матушка, – сказала Аксинья, завязывая платок у меня под подбородком аккуратным узлом. – В купеческом доме горе тихо носят.

Стоило нам вернуться из палаты, как в дом потянулись люди. Одни являлись по делу – спросить насчёт долга или по каким-то старым расчётам с мужем. Благо таких было не много. Другие из приличия выражали сочувствие. Но были и те, кому важнее всего было разузнать последние слухи: смерть купца на пивоварне обсуждали повсюду, а бегство Захарьи лишь подлило масла в огонь.

Соседи заглядывали ненадолго – перекреститься, спросить вполголоса, чем помочь, и тут же уходили, словно боялись задержаться рядом с чужим горем.

Гроб привезли во вторник, к вечеру, и поставили в церкви – как положено, под иконами, с подсвечниками по бокам. Степан лежал спокойный. Лицо было вымыто, волосы приглажены, борода подровнена – я почти не узнала его. Он казался меньше, худее, чем при жизни.

Мы встали с детьми у гроба.

Марья стояла прямо, будто кто-то внутри неё натянул струну. Она не плакала – только губы побелели, а пальцы судорожно сжимали платок. Иван был с правой стороны – высокий, неподвижный, с лицом, застывшим, как маска. Савелий временами всхлипывал, утыкаясь мне в бок, а Тимофей молчал, глядя в одну точку.

Люди подходили, кланялись, крестились, шептали:

– Царство Небесное…

Некоторые прикладывались к иконе, что лежала у Степана на груди, и отходили в сторону, освобождая место другим. Никто не плакал – даже дальние родственники Степана. В купеческой среде не принято было выставлять чувства напоказ.

На следующее утро состоялось отпевание и похороны. В церкви было холодно. Свечи чадили, воск капал на каменный пол. Священник читал чин ровно, без надрыва. Голос его плыл под сводами, теряясь где-то наверху. Кадило покачивалось, наполняя воздух густым запахом ладана.

Когда запели «Со святыми упокой», Марья вздрогнула и всё-таки тихонько заплакала. Я обняла её и прижала к себе.

На кладбище было ветрено. Лопаты звенели, ударяясь о комья мёрзлой земли. Похороны прошли быстро: зима не терпела долгих прощаний. Гроб опустили, бросили первые горсти земли сверху. Народ крестился, пока тёмная яма медленно исчезала под слоем земли.

Я не чувствовала боли – только странную пустоту, как после долгого, тяжёлого разговора. Прочитав про себя молитву об упокоении, которую не раз сегодня слышала, за Степана, я повела Марьюшку и детей в сопровождении отца к выходу с кладбища.

Поминки справили у нас дома – как положено, без разносолов: кутья, хлеб, щи и рыба. Я слышала, как Аксинья наставляла Марью: поминки – не время показывать достаток, всё должно быть чинно и просто.

Купцы сидели недолго. Выпив по чарке, сказав несколько слов – сухо, по делу – они начали расходиться: их ждали лавки, товары, да и было начало недели, а зимой темнеет рано. Отец с Иваном провожали гостей. Многие, уходя, жали руку не только моему отцу, но и Ивану, признавая в нём хозяина.

Когда в доме стало посвободнее, остались лишь друзья отца, да дальняя родня покойного мужа, ко мне подошла Авдотья, двоюродная тётка Степана – сухонькая, в тёмном платке, с цепким взглядом.

– Ой, тяжело тебе теперь будет одной-то, с двумя малыми детьми, голубушка, – запричитала она вполголоса, всплескивая руками и крестясь. – Дом-то большой… хозяйство хлопотное. Не всякой вдове под силу поднять. Ежели помощь нужна, так я завсегдась…

Я не успела ответить, как к нам шагнул отец.

– Так куда ж ей ещё помощников, – сказал он спокойно. – Вон и Иван, и Марья подросли, делу обучены. Своих рук довольно. Да и прислуги в доме хватает.

Авдотья дёрнула губами, хотела было что-то сказать, но только поправила платок и отступила, коротко поклонившись, не глядя в глаза.

Лишь тогда я поняла, как кстати было присутствие отца и людей его круга: при них такие разговоры не заходили.

Когда гости разошлись, дом снова наполнился тишиной.

Мальчики с Иваном ушли провожать дедушку. Марья помогала Аксинье на кухне, а я вышла во двор – подышать, собраться с мыслями.

Снег хрустел под ногами. Морозный воздух колол щёки, перехватывая дыхание, но от этого в голове становилось только яснее. Медленно падали редкие пушистые снежинки. Я поймала одну шерстяной варежкой и с удивлением рассматривала сложный узор, любуясь им – давно уже не делала так, должно быть, с самого детства.

– Вот и всё, – прошептала я, закрыла глаза и глубоко вдохнула. – Теперь – только вперёд.

Глава 27

В среду утром мы с Иваном сидели в столовой над бумагами. Дом ещё не проснулся, а мы уже прикидывали расходы, составляли списки дел на день, на неделю, на месяц вперёд.

Пивоварню мы продали за семь тысяч двести. После уплаты долгов – по старым обязательствам, сырью, промысловому сбору, гильдейской записи, городским платежам и расходам по продаже – на руках осталось четыре тысячи четыреста рублей.

Самым большим был долг Горшкову – почти три тысячи, скопившиеся за несколько лет. С такими долгами неудивительно, что Степан надеялся решить дело браком Марьи. Я хорошо понимала: если бы нам пришлось возвращать Горшкову эти три тысячи после продажи пивоварни, ни о каком новом деле речи бы не шло. Купцы второй гильдии в таком положении быстро скатываются в третью – открывают мелкую лавку, а оттуда дорога одна: в приказчики к другим. В таких семьях сыновья уже не продолжают дело, а ищут службу, и лишь немногим удаётся выбраться обратно. А у меня трое сыновей, которым нужно оставить дело, и дочь на выданье.

Моя благодарность отцу не знала границ. Он не называл эту сумму долгом и не требовал возврата, просто погасил, но я всё равно вывела её отдельной строкой на полях. Иван это заметил и молча кивнул: такие вещи забывать нельзя, даже если мы и не можем вернуть деньги прямо сейчас. Мы отложили расписку отдельно – не для сегодняшнего счёта, а на будущее. Когда дело встанет на ноги, я хотела вернуть ему всё до последнего рубля.

За сгоревшую красильню со складами выходило три тысячи. После сделки у нас останется тысяча четыреста. Шесть сотен стоил сруб под красильню, три – сушильня. Починка складов, печи и дымоходы тянули ещё на двести с лишком, но за такие работы платили не целиком: мы дали задаток, остальное записали в счёт – до весны, как водится. Наличными на всё это уходило около четырёх сотен.

Котлы, чаны и манеры для набойки у нас были, как и большая часть сырья на складах. Единственное, что я заложила сверх необходимого, – почти триста рублей на свою затею с валами. И здесь тоже платили не сразу: внесли задаток, остальное – по готовности.

К весне мы выходили с обязательством в девять сотен рублей, зато и наличными у нас оставалось около восьми сотен – сумма достаточная, чтобы не сидеть сложа руки.

Ивану планирование пришлось по душе. Особенно радовали его аккуратные квадратики, что я рисовала перед каждым пунктом в списке, чтобы он ставил галочку по завершению или крестик, если к выполнению дела было препятствие.

Когда я пожала плечами в ответ на его вопрос, как называются такие списки, делая вид, будто и сама не знаю, он немного подумал и сам нашёл слово – расклад.

– Как в картах, – пояснил он. – Глянешь и всё наперёд видно: что первым идёт, что следом.

Как-то само собой вышло, без споров и лишних слов, что Иван взял на себя стройку, починку амбаров и печей, чистку и ремонт котлов, чанов и прочего. Мне же достались лавка, наём людей и счёт. Распределив обязанности, мы принялись за составление тех самых списков, которые Ивану так полюбились. Я прикидывала, сколько людей потребуется на первое время и как их расписать по найму: брать ли работников на приработок, или придётся платить подённо, и с чего вообще есть смысл начинать. Иван тем временем листал опись, помечая карандашом, что можно пустить в ход сразу, что сперва потребует починки, а что без толку держать и проще списать.

Каждый из нас работал молча, лишь изредка переговариваясь. Я подняла голову от бумаг и украдкой посмотрела на Ивана. Было приятно видеть с каким вниманием и ответственностью он подходил к делу, без суеты и показного рвения.

Спустя час в столовую вбежал Савелий. Зевая, он прижался ко мне тёплым со сна боком и затараторил, что Аксинья послала его звать Полину с девочками на кухню кушать, а Марьюшка накроет нам здесь, чтобы мы не отвлекались.

Сообщив новости, он тут же перескочил на другое: что слышал как во дворе ругался соседский конюх, а когда брат пошёл проверить, оказалось, ругался тот на гнедого, который так и норовит сбросить хомут, а ещё он узнал, что у соседей собака ощенилась за амбаром, и щенки там такие, что «прямо вот такие», – он показывал руками, расписывая их окрас, масть и поведение.

Я не мешала. Приобняв его, я поглаживала сына по спинке, давая выговориться. Он болтал без умолку, сбиваясь, перескакивая с одного на другое, пока не послышались поспешные шаги в коридоре. В проёме двери появился Тимофей, умытый, бодрый и очень серьёзный. Он нахмурился, глядя на брата.

– Ты где запропастился? – проворчал он. – Я тебя по всему дому ищу. Тебе велели не мешать.

Савелий тут же начал оправдываться – что он и не мешал, он только сказать хотел, – но в ворчании и излишней строгости Тимофея я уловила тревогу. Поэтому я просто повернулась к нему и раскрыла объятия.

Куда только делся строгий старший брат: Тимофей шагнул вперёд и нырнул ко мне в объятия, крепко обхватив за плечи.

Я не спешила отпускать. Мама всегда говорила: если ребёнок обнимает, держать надо до тех пор, пока он сам первым не отпустит, когда успокоится.

Так я и сидела вполоборота, прижимая к себе Тимофея, а между нами, зажатый с двух сторон, устроился Савелий. Он не возражал – наоборот, довольно сопел, словно нашёл самое надёжное место на свете.

Наконец мальчики разомкнули руки, и Тимофей потащил брата к двери, приговаривая, что Аксинья велела подняться на чердак – искать люльку для малышки Полины. Савелий даже ахнул от восторга, наверняка представляя, какие «сокровища» их ждут на чердаке.

Когда дверь за ними закрылась, я услышала тихий хмык. Оглянулась на Ивана – он, как ни в чём не бывало, снова склонился над бумагами. Только на губах у него играла едва заметная улыбка.

– Название надо, – сказал он после паузы. – Чтоб в бумагах писать.

Я даже не задумывалась.

– Дом Кузьминых.

У Степана Кузьмина трое сыновей, и каждому здесь найдётся место – и в лавке, и в деле.

Иван кивнул. Он не улыбался, был серьёзен, но по тому, как блеснули глаза, я поняла – ему это пришлось по душе.

– Так и запишем, – сказал он.

Иван уехал на стройку, а я встретилась с Полиной в лавке, попросив Марью присмотреть за её детьми. Лавка преобразилась. К моему удивлению, с помощью Аксиньи и Марьи она за эти дни успела не только как следует её отмыть, но и навести порядок. Полина толково составила опись всего, что нашлось в лавке – от товара до инвентаря, и уже была готова начинать торговлю.

Молчаливая, собранная, она внимательно меня слушала и задавала вопросы, пока я обрисовывала наше общее дело и лавку. В её движениях чувствовалась обстоятельность, ни одного суетного жеста. Даже теперь, когда жизнь, казалось, выбила почву у неё из-под ног, в ней оставалось то самое достоинство, по которому сразу понимаешь – перед тобой купчиха, а не просто растерянная вдова.

– Ты ведь не просто лавку вела, – спросила я негромко. – У вас с мужем и дело было.

Полина вздрогнула, словно от болезненного воспоминания, но взгляда не отвела.

– Муж занимался ситценабивным промыслом, – сказала она уже ровнее. – И лавку держал. Промысел был небольшой, набойка ручная, манера простая. Я помогала со счетами. Дело шло. Не богато, но на хлеб с маслом хватало.

Она на мгновение умолкла, глядя куда-то мимо меня.

– А потом ему захотелось расширяться, – продолжила она. – Говорил: «Москва растёт, спрос есть, если не сейчас – так никогда». Взяли в долг, начали перестраиваться. Печь новую поставили, чаны заказали… да не успели.

Она сделала короткую паузу.

– Горячка его забрала. За несколько дней.

– За долги дело и лавку отняли. Родня его… – она сжала губы. – дом забрала. Мне сказали: «Не потянешь такое большое хозяйство, мы тебе угол найдём». Нашли. Сначала один, потом другой. В купеческую книгу меня не впишут: ни лавки, ни капитала, ни сына. С дочерьми – только при людях жить. Работала, где брали. Да кто ж вдову с грудным младенцем в дело пустит? Вот и шла на подённую. Пока сама не слегла. И если бы не вы… мы бы с девочками…

Она судорожно вздохнула и замолчала.

– Полина… – сказала я тихо. – Давай без «вы».

Она подняла на меня покрасневшие глаза и согласно кивнула.

– Ты знаешь ситценабивное дело, – сказала я, отвлекая её от горьких мыслей. – Не понаслышке.

Полина снова кивнула.

– Знаю. И узоры, и краску, и мастеров.

– Тогда вот что, Полина. Я передумала. Я больше не предлагаю тебе работу в лавке по найму.

Увидев, как она напряглась всем телом, я поспешила продолжить:

– Мне нужен управляющий на моём производстве. Тот, кто знает людей, краску и дело. И я предлагаю это место тебе.

Полина молчала. Я видела, как страх – что ей откажут прямо сейчас – медленно отпускает, уступая место надежде.

– Жалованья положить не могу, – сказала я, быстро прикинув в уме. – Потому рассчитаемся долей: в первый год – шестую, во второй – восьмую, а с третьего года – десятую часть чистой прибыли.

Полина помолчала, считая про себя.

– Щедро, – сказала она наконец. – Шестая доля – это немало. У нас с покойным мужем пятнадцать работниц было, в год выходило чистыми около полутора тысяч рублей. Муж на эти деньги дом поставил.

Она подняла на меня взгляд.

– А шестая доля – это больше двух с половиной сотен рублей в год. Управляющим столько не платят – им и ста рублей хватает.

Я кивнула.

– Знаю. Только у нас дело ещё на ноги не встало. Риск тут большой – и для меня, и для тебя.

Я помолчала, подбирая слова.

– Зато ты будешь работать не за страх, а за совесть. Как пойдёт дело в гору – так и твоя доля вырастет. Чем крепче станет производство, тем больше ты сама заработаешь.

Я посмотрела на неё прямо.

– Мне сейчас нужен человек, который будет держать дело, как своё. За это и готова пустить в долю. Ты согласна?

Она резко выдохнула, потом вдруг закрыла лицо ладонями, словно собираясь с силами. Несколько мгновений сидела так, не шевелясь. Потом резко опустила руки, выпрямилась и посмотрела на меня уже иначе – открыто и уверенно, хотя глаза блестели от сдерживаемых слёз.

– Я согласна, Екатерина Ивановна, – сказала она твёрдо. – Не подведу.

– Зови меня Катей. Тогда считай, что мы договорились, – сказала я и протянула руку.

Полина на миг стушевалась. Брови её удивлённо приподнялись – с женщинами не принято было ударять по рукам. Но она всё же пожала мою ладонь – крепко, по-деловому.

– Как приедет стряпчий, – добавила я, – составим бумагу и подпишем.

– Да я тебе и так верю.

– Только мы с тобой теперь вдовы, – сказала я тихо. – И не понаслышке знаем, чего стоят слова без бумаги.

Мы переглянулись и понимающе улыбнулись друг другу – без веселья, но с тем редким чувством взаимопонимания.

Чтобы сменить тему, я спросила:

– Скажи, а нет ли у тебя на примете надёжного человека – приказчика в лавку? Такого, чтоб дело хоть немного знал, но главное был честным и добросовестным.

Полина помедлила, прикидывая. Мне нравилась её вдумчивость.

– Есть один, – сказала она наконец. – Вернее, одна. Вдова. Детей нет. Потому и по лавкам её не берут – без семьи, без поручителей. Одна живёт.

Я кивнула.

– Тем лучше.

Полина облегчённо вздохнула и заговорила охотнее:

– Вдов нынче – пол-Москвы. После пожара сколько разорилось… хозяйства пропали. Муж помер – и всё. Без мужниного поручительства мастера разбежались, имущество по рукам пошло: что с молотка пустили, что родне мужа в управление отдали – а там уж как повернётся.

Она усмехнулась – коротко и невесело.

– Вдов в купеческую книгу и не вписывают, ежели нет поручителя. Мне купцы, с которыми я не раз дело имела, прямо говорили: «Ты, Полина, женщина. Сегодня подпишешь, завтра передумаешь. А потом с кого взыскивать, коли ни мужа нет, ни сына?» Вот и весь разговор.

«Надо бы законы посмотреть», – мелькнуло у меня в голове. – «Не может быть, чтобы для таких случаев не было ни одной лазейки». Отцов-то стряпчий, Семён Яковлевич, человек толковый – с ним и посоветуюсь.

«Запреты запретами, – усмехнулась я про себя, – а в жизни всегда найдётся обходной путь».

Марья заглянула в лавку:

– Матушка, к обеду зовут.

Я кивнула пообещав скоро подойти. В доме с некоторых пор мы ели в две смены: сперва дети, потом – взрослые.

После обеда я задержалась на кухне с Аксиньей. Она, как всегда, хлопотала у печи, но краем глаза следила за мной, чуя, что разговор будет не о щах.

– Надо бы кухарку нанять, – сказала я просто. – Одной тебе теперь тяжело.

Аксинья так и замерла, прижав к груди полотенце.

– Господи, да откуда ж в хозяйстве деньги-то на жалованье? – всплеснула она руками. – И так ведь: и лавка, и дело новое… одни расходы. Да и мешаться она тут будет… а я что? Я-то что делать стану?

– А ты и будешь учить её, да указывать, что делать, – сказала я спокойно. – Потому и говорю: сама выберешь человека.

Аксинья недоверчиво прищурилась.

– Ишь ты… – протянула она. – Гляди-ка, деловая стала, Катерина Ивановна.

Чуть погодя, уже примирительно:

– Ну, говори тогда прямо: что ещё удумала?

– Кухарку – на каждый день, – начала я перечислять. – Надо ещё подёнщицу: на мытьё, на чистку, на мелкую работу, да и за детьми присмотреть. И мужичка, что на приработке, при дворе оставить подёнщиком – за лошадьми, за сараями, за всем хозяйством ходить: дрова колоть, воду носить.

– Так Иван так-то справлялся… – пробормотала она.

– Теперь-то всё иначе, – заметила я. – Ивану весь день при деле быть надо. Во дворе ему не управиться.

Аксинья вздохнула, но спорить не стала.

– Коли скажешь, Екатерина Ивановна, – сказала она наконец. – Поспрошаю. Есть у меня на примете одна вдова – тихая, работящая. И девка при ней, на подмогу.

В этот момент из сеней донёсся голос Ивана. Он вошёл быстрым шагом на кухню.

– Пора, матушка, – сказал он. – Иван Алексеич ждёт. Бумаги на красильню готовы.

Я кивнула и, выйдя следом за Иваном в сени, начала натягивать сапоги.

– Скажи Полине, я завтра с утра с ней встречусь, – сказала я Аксинье уже на ходу. – Продолжим разговор. Пусть пока подумает, кого можно нанять.

Аксинья закивала, а потом, словно спохватившись, всплеснула руками. Быстро метнувшись на кухню, она тут же вернулась с пирожками.

– Да что ж это делается, дитё-то некормленное! – запричитала она, суя Ивану в руки угощение.

Он ничего не ответил – только усмехнулся, на ходу откусил пирожок и уже через мгновение был во дворе, у повозки.

Аксинья перекрестила нас обоих в спину, бормоча вполголоса молитву.

Мы поехали в город крепить купчую крепость на красильный двор по Яузе.