Текст книги "Узоры прошлого (СИ)"

Автор книги: Наташа Айверс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)

Я не сразу поняла смысл услышанного.

Приняв моё молчание за недоумение или отказ, заседатель посмотрел на меня без злобы, поясняя:

– Дело у вас большое, сударыня. А большой воз без оглобель не ходит.

Я торопливо закивала.

– Разумею.

Он кивнул и передал бумагу с решением Семёну Яковлевичу, который нас сопровождал.

Когда мы вышли из здания, я не выдержала и расхохоталась. Смех вырвался неожиданно звонко. Люди на площади оборачивались.

Отец смотрел на меня с теплотой во взгляде. Иван улыбался – сдержанно, но глаза его блестели. Тимофей стоял, подражая старшему брату, сложив руки за спиной и поглядывая на меня со снисходительностью взрослого человека. Савелий хихикал вместе со мной, прижимаясь ко мне плечом – видно было, что смеётся больше за компанию, чем от понимания.

Батюшка медленно огладил бороду.

– Вон оно как, – сказал он, точно поняв причину моего смеха. – Хотели навредить, думали – прикроют… а вышло наоборот– признали фабрикой, да ещё и с правом первой гильдии.

Он задумался.

– Со сбором я помогу, – добавил он тут же.

– Может, и сами управимся, – сказал Иван тихо.

Батюшка хмыкнул.

– Да уж, коли Катерине волю дать, она и Волгу развернёт.

Мы переглянулись, улыбаясь. Кривцов и те, кто за ним стоял, просчитались. Дом Кузьминых не только не закрыли – его признали делом крупным, обязали расшириться, и даже прошение подавать не пришлось.

– А вышло-то как, – улыбнулась я, – одним камнем двух зайцев.

– Матушка, – оживился Савелий, – а разве так можно – двух зайцев одним камнем? А кто так умеет?

– Это лишь присказка, сынок. Так говорят, когда одно дело сразу два выручает.

– А ежели камень один, а зайца два – которого бить? – не унимался он.

– Никакого, – улыбнулась я. – Это ж не про охоту.

– А ежели они по разные стороны стоят? – он нахмурился. – Тогда ж не попадёшь…

Так, споря о зайцах и камнях, мы и дошли до экипажа, где нас уже поджидал Тимошка с бричкой.

Рядом с ним переминался с ноги на ногу незнакомый мужичок в рваном армяке, немытый, грязный, весь в саже, с растрёпанной бородой.

Я перевела взгляд с него на Тимошку, ничего не понимая.

Иван, державшийся позади, среагировал быстрее меня и резко шагнул вперёд:

– Что случилось?

Мужик поднял на нас покрасневшие глаза. Губы его дрогнули.

– Горит, матушка… – прохрипел он. – На Яузе горит.

Глава 36

Только тогда я поняла, что это не грязь на лице у мужика, а копоть.

Саму дорогу я не помнила. Тимошка гнал лошадь, не жалея. Батюшка молчал. Иван сидел напротив – бледный, с каменным лицом. Тимофей и Савелий прижались ко мне с двух сторон и тоже молчали, будто понимали: сейчас не время задавать вопросы.

В голове билась одна мысль: только бы никто не пострадал.

Весна уже взяла своё: снег сошёл, земля подсохла, ветер гулял по Яузе свободно, поднимая пыль. Гарью запахло ещё до того, как показались наши срубы.

Когда мы повернули, выехали ко двору и я увидела пламя, сердце ухнуло куда-то вниз. Горел новый корпус.

Огонь уже лизал крышу. По сухим доскам он шёл так быстро, будто их нарочно пропитали чем-то горючим. Ветер подхватывал искры и гнал к соседним постройкам, к складам и к старой красильне.

Слышен был только вой огня, крики и звон вёдер. Тёмные фигуры мелькали в дыму, словно тени.

– Воду! – орал кто-то хрипло. – Отсекайте! По стене лей!

Я соскочила с брички, бросилась было вперёд – и тут же почувствовала на талии железную хватку.

– Куда?! – рявкнул отец над ухом.

Я попыталась вырваться:

– Люди внутри?!

Сбоку, словно из ниоткуда, появилась Полина – тоже вся в копоти, с платком, сползшим на шею.

– Всех вывели! – крикнула она.

И только тогда я позволила себе вдохнуть полной грудью и тут же закашлялась, прикрывая рот рукавом. Гарь забилась в горло, глаза защипало.

Я перевела взгляд обратно на пылающий сруб и в следующий миг увидела его.

Ковалёв стоял у бочки, без кафтана, в мокрой рубахе, прилипшей к плечам. Лицо чёрное от копоти, светлые волосы растрёпаны, а глаза – злые, ледяные, как вода в колодце.

Он не кричал попусту. Команды отдавал коротко и мужики слушались.

Вдоль стены старой красильни выстроилась цепочка – мужчины, женщины, подростки. Вёдра переходили из рук в руки быстро. Воду лили на стену, чтобы не дать огню переброситься.

Я только теперь поняла: они не спасают горящее здание. Они спасают всё остальное.

– Под стреху лей! Не дайте крыше заняться! – бросил Ковалёв, и цепочка тут же сместилась левее, поливая свес кровли и верх стены.

Ковалёв тем временем резко обернулся к мужикам.

– Облейтесь водой! – коротко бросил он, кивнув на бочку. – С головы до пят!

На двоих, уже хватавших топоры, опрокинули по ведру.

– Рубим стропила! Да живо!

Сердце дрогнуло, когда я смотрела, как он и двое мужиков уже взлетали по приставным лестницам к горящему зданию.

– Под конёк не лезь – снесёт!

Я не сразу поняла, зачем они туда полезли с топорами.

– Коли крыша цела останется, под нею жар удержится, и огонь перебросится, – ответила Полина. Я и не заметила, что задала свой вопрос вслух. – А ежели обрушить – пламя и задохнётся.

Топоры глухо били по сухим доскам. Крыша дрогнула, и пламя взвилось выше, будто взбесившись от ударов.

– Отходи! – рявкнул Ковалёв.

Мужики почти одновременно слетели вниз по лестницам, отскакивая прочь, и в ту же минуту крыша перекосилась и с глухим треском рухнула внутрь. Пламя взметнулось столбом, а потом, лишившись тяги, осело, затихая. Мужики так и не дали ему переброситься на красильню напротив. Стена, которую поливали водой, почернела, пар валил густым облаком.

И только тогда я заметила то, на что смотрела всё это время, не осознавая.

Новый каток.

Его привезли и установили сегодня утром, до нашего отъезда в Магистрат – тяжёлый вал, аккуратно вырезанный Фёдором и его подмастерьями, только-только посаженный на ось. Теперь он лежал на земле, чуть в стороне – его успели вытащить. Крепления немного обгорели по краям, но резьба осталась цела.

Полина мягко потянула меня в сторону – туда, где под навесом дети жались к матерям. Малыши цеплялись за подолы, прятали лица в передниках. Кто-то плакал, захлёбываясь, кто-то стоял молча, широко раскрыв глаза. На закопчённых щёках белели дорожки слёз.

Я кликнула Ивана, велела организовать подводы, чтобы развезти людей по домам.

Пока ждали, я распорядилась вынести кадку с водой, щедро добавив в неё мёду. Подслащёную воду разливали по кружкам. Люди пили жадно, будто только теперь почувствовали, как пересохло в горле от дыма.

Я попросила повариху вынести пироги – всё, что есть, – пообещав уплатить завтра.

Та только махнула рукой:

– Господь с вами, матушка! Какие деньги? Свои ж люди.

И продолжала носить снедь, не присаживаясь ни на миг.

Люди расходиться не спешили. Те, у кого не было детей на руках, разбирали завалы, оттаскивали обгоревшие доски, выносили уцелевший инвентарь, проливали золу водой. Работали упрямо, не по приказу – по своей воле.

Сруб выгорел быстро. Новое сухое дерево долго не сопротивлялось огню. Часа через два от него остались лишь дымящиеся стены да обугленные балки. Пар стелился над двором низким туманом. Земля под ногами стала чёрной и вязкой от воды и золы.

Когда последних работников и детей увезли по домам, двор опустел.

Остались только мы: Полина, отец, Ковалёв, Иван, мальчишки, да сторожа.

Тишина после пожара казалась почти оглушительной.

И именно тогда меня вдруг накрыло. Будто узел, затянутый где-то под рёбрами, развязался разом.

Я села прямо на мокрый ящик у склада, не разбирая, что подо мной вода и копоть, и уставилась на чёрные остатки сруба.

Слёзы текли по лицу – без рыданий и всхлипов – от усталости последних месяцев, злости на жалобщика, страха из-за пожара и облегчения, что всё обошлось. Сруб выгорел дотла, но оборудование и товар удалось спасти.

И главное.

Все были живы.

Ковалёв подошёл неслышно.

– Никто не пострадал, – сказал он глухо.

Я только кивнула.

Он подтащил ящик и присел рядом.

– Не расстраивайтесь, Катерина Ивановна, – произнёс он спокойно. – Я людей соберу. Лес возьму в долг. Работу ускорю. Перекину ещё одну бригаду. Не впервой. Поставим сруб заново.

Я вскинула голову.

– Нет.

Он нахмурился.

– Что – нет?

– Не надо сруба, – сказала я, утирая слёзы ладонью.

Он замер. Потом раскрыл было рот, но я его перебила:

– Каменный корпус.

Он внимательно посмотрел на меня.

– Камень – это деньги, – сказал он медленно. – И время. И разрешение.

Я понимала. Это новый долг, обязательства и риски. Придётся пустить в дело почти весь оборот и ещё просить отсрочку у поставщиков.

– Знаю. – Я покачала головой. – Не в том дело.

Он ждал, пока я собиралась с мыслями, не перебивая.

– Дерево горит, – сказала я тихо. – Сегодня один сруб. Завтра – другой. А людей мы с Полиной планируем до двухсот. И учеников собираемся нанимать под сотню. Чтобы своих работников вырастить – уж больно много брака, обучать долго приходится.

Он задумчиво растёр затылок.

– Каменный… Сводчатый. Двухпечный можно сделать. С отделённой сушильней. И с пожарной стеной между корпусами.

Я кивала, соглашаясь. И только теперь заметила его руку.

Кисть и запястье были покрасневшие, кожа местами пошла пузырями.

– Руку покажите.

– Пустяки, – отмахнулся он.

– Алексей Тимофеевич.

Он всё же протянул ладонь.

– Тимофей! Савелий! – позвала я. – Лоскуты принесите, чистые. Холодную воду и жир.

Мальчики, будто только и ждали дела, сорвались с места и через пару минут уже притащили мешок с обрезками холста и ведро воды из колодца.

Полина подошла следом, протягивая мне маленький туесок.

Я открыла крышку. Внутри был густой, желтоватый состав – гусиный жир, перетёртый с воском и сушёными травами. Мы держали его для печников и кузнецов. Пахло мёдом, дымом, ромашкой и зверобоем.

– Дайте руку, – сказала я ему.

Он подчинился без возражений, только усмехнулся краем губ на мой командный тон.

Я взяла чистый лоскут, намочила в холодной воде и осторожно приложила к ожогу.

Он вздрогнул.

– Больно?

– Терпимо.

Я подержала мокрую ткань, давая жару сойти, меняя её, как только холст нагревался в его ладони.

Лишь убедившись, что кожа остыла, зачерпнула немного мази и осторожно распределила её по покрасневшим местам – там, где кожа ещё была цела.

Он молчал, но дыхание у него стало глубже.

Я работала аккуратно, сосредоточенно, придерживая его руку своей, смазывала ожог медленно, не торопясь, чтобы жир лёг ровно.

Я чувствовала тепло его кожи, как под ладонью напрягаются мышцы, и это было странно приятно – сидеть рядом с ним так близко, ощущая его дыхание почти у виска.

Он смотрел на меня. Я чувствовала это, но глаз не поднимала.

– Это уж прямо целая мануфактура получается, – сказал он, будто нарочно возвращая нас к разговору.

И я была благодарна ему за это.

– Похоже на то, – ответила я тихо.

– Жалоба эта… – произнёс он задумчиво. – А тут ещё и пожар.

Я взглянула на него.

– Поджог?

– Не знаю, – ответил он пожимая плечами. – Занялось быстро. Дерево новое, сухое. Ветер сильный.

Я почувствовала, как во мне крепнет решимость.

– Тем более камень, – сказала я.

– Значит, будет камень, – тихо ответил он и улыбнулся – тепло, почти ласково.

И в этот миг я вдруг заметила, насколько близко он сидит. Я смогла разглядеть крохотный шрам над его верхней губой, светлые ресницы, тонкие морщинки в уголках глаз – и голубые радужки с тёмными зрачками, в которых отражалась… я.

Он смотрел не на свою руку, а на меня. И взгляд его, помедлив, скользнул к моим губам.

Сзади кто-то кашлянул.

Ковалёв будто очнулся, отвёл взгляд и осторожно высвободил ладонь.

– Благодарствую, – сказал он уже привычным, слегка прохладным, тоном.

Он резко поднялся, подхватил кафтан и, обернувшись к подошедшему Ивану, деловито заговорил:

– Прошение в губернское правление надо отправлять как можно быстрее. На каменное строительство. Я чертёж сделаю. Привезу утром. Сторожей бы прибавить. Пусть в две смены дежурят: двое обходят, третий отдыхает.

Иван кивнул.

– Всех свободных работников завтра на расчистку завалов. А я ещё одну бригаду пригоню.

Ковалёв коротко попрощался и направился к повозке.

К началу лета, всего через месяц после пожара, на месте обгоревшего сруба уже стоял каменный цоколь, а стены поднялись по грудь человеку. Кирпич клали споро – в две артели.

Каменный корпус с печами, сушильней и железной кровлей обошёлся нам почти в тридцать тысяч, вытянув из нас всё, что было в обороте: кирпич брали с отсрочкой, известь – под честное имя отца, железо – по распискам. Я не раз просыпалась среди ночи, перебирая в уме цифры: сколько уйдёт на жалованье, сколько – на красители, и что будет, коли торговля встанет.

Ковалёв пропадал на стройке с рассвета до темноты. Чертёж переделывал дважды: усилил основание, распорядился вывести каменную перегородку между печами и сушильней. Про железную крышу он заговорил сам – мол, дорого, зато надёжно.

К Медовому Спасу корпус подняли под крышу. Когда я впервые вошла внутрь, в ещё пустое помещение, пахнущее влажным кирпичом и известью, у меня перехватило дыхание.

Это и была мануфактура Дома Кузьминых.

Мы внесли гильдейский сбор и объявили капитал в пятьдесят тысяч рублей серебром, как постановил Магистрат. Имена сыновей внесли в книгу и выдали свидетельства. В «Московских ведомостях» в августе появилось короткое объявление о записи дома Кузьминых в первую гильдию.

В тот же день, когда принесли свидетельство, явился посыльный с бумагой, перевязанной шнуром и скреплённой казённой печатью.

Бумага оказалась из губернского правления, которое, ввиду сокращения ввоза английских тканей, объявляло закупку отечественных набивных ситцев установленной ширины и плотности для снабжения губернских торговых складов. От дома Кузьминых требовалось поставить восемьдесят тысяч аршин «Нарядного» и иных узоров по цене семьдесят копеек за аршин в трёхмесячный срок.

После войны с Наполеоном торговля понемногу оживала, но о прежней свободе речи не было: пошлины держали высокими, в «Московских ведомостях» рассуждали о поддержке отечественных мануфактур, о том, что государству надобно уменьшить зависимость от заморских тканей. Писали и о новом таможенном тарифе, который намеревались принять уже в этом 1816 году дабы ещё крепче оградить русское производство от английского ситца.

Значит, это не случайный заказ.

Отец выслушал новости молча, потом огладил бороду.

– Вот оно как… – сказал он негромко. – Теперь ты не только с лавочниками имеешь дело, но и с государством. С купцом можно сторговаться. С казной – нет. Срок нарушишь – ответ держать придётся.

Для оформления контракта надлежало подать прошение в Московскую управу, представить свидетельство о записи в первую гильдию, объявленный капитал, опись двора и сведения о числе работников. Поручительство требовалось обязательное.

Хлопот оказалось больше, чем я ожидала. Бумаги возвращали с пометками, требовали уточнений, переписанных ведомостей, печатей и заверений. Чиновники ссылались на циркуляры, просили дополнительные списки, уточняли ширину полотна, сроки поставок пока наконец не выплатили треть авансом, позволив нам закрыть кирпичные долги, расплатиться за краски и входить в осень без страха задержать людям жалованье.

Отец тем временем съездил в Раменскую сторону и в Богородский уезд, договорился с артельщиками на весь год. Сырец брал преимущественно небелёный – так выходило дешевле, а отбеливание он теперь вёл у себя, расширяя дело и намереваясь поставить ещё один корпус под выбел. Часть полотна для срочных партий брали уже выбеленной – дороже, зато без задержек.

Пятьдесят тысяч аршин привезли сразу, впрок, забив наш склад под самый свод. Остальное условились подвозить партиями, чтобы производство не простаивало.

Перекупать через отца выходило выгоднее, чем брать с рынка: без лишней наценки и с возможностью отсрочки. Мы с батюшкой даже подумывали объединить капиталы и вести дело вместе, но пока отложили: у каждого были свои обязательства и свои книги. Раздельно выходило проще. А помогали друг другу мы и без всяких бумаг.

А после Яблочного Спаса у меня пропал аппетит и сон.

Но не из-за казённого заказа,поставок, бумажной волокиты или производства.

А из-за него.

Ковалёв пропал.

Сначала я решила, что он уехал по делам или занят на других объектах. В конце концов, главная стройка на Яузе была завершена.

Прошла неделя.

Затем другая.

А он так и не появлялся.

Каждый раз, когда во двор въезжала повозка, сердце моё предательски замирало.

И каждый раз – это был не он.

Глава 37

Лето 1816 года выдалось коротким. Сеяли поздно, дожди шли неделями, и рожь в низинах почернела ещё в колосе. Уже к Успенью на рынках говорили о скудном хлебе и дороговизне. Мука подорожала, за добрую рожь просили втридорога, а купцы прикидывали, хватит ли запасов до нового урожая. В церквях служили молебны «о благорастворении воздухов», прося ясных дней и спасения хлебов.

Сентябрь ударил стужей рано. По утрам иней серебрил капустные гряды, и бочки с квасом к рассвету покрывались тонкой коркой льда. На Яузе листва сошла почти разом – жёлтая, в тёмных пятнах сырости. Вода потемнела, от реки тянуло тиной и прелым листом. Туманы стояли густые, молочные – с другого берега не видно было ни домов, ни колоколен.

Для торгового люда конец лета и начало осени вышло тревожным. Люди берегли деньги на хлеб. Спрос на яркие ткани просел: кому до обнов, когда в кладовых пусто? В лавках торговля шла вяло, ткани брали малыми партиями и всё чаще просили записать в долг. Купцы начали нервничать: товар лежал, а расчёты по долговым распискам затягивались. Только Дьяков не сократил закупок – видно, рассудив, что спад временный и к зиме торговля оживится.

К середине сентября по Волге потянулись хлебные барки из саратовских и астраханских губерний – спешили до ледостава. Оттуда зерно шло дальше, к столице. Из воронежских уездов вели обозы с рожью и пшеницей. Урожай там вышел обильнее, и подвоз этот заметно остудил панику: цены оставались высокими, но разговоры о голоде поутихли.

К октябрю торговля понемногу оживилась. Люди по-прежнему считали копейку, но деньги снова пошли в оборот, и купцы осмелели – стали брать товар партиями.

Лишь прочитав небольшую заметку о далёком извержении вулкана Тамбора на острове Сумбава – о «необычайной мгле» и «помрачении солнца», наблюдавшихся в Европе, – я вспомнила: это и есть тот самый год, который позже назовут «годом без лета». Тогда в России мало кто связывал холодный август и ранние заморозки с огнём, вспыхнувшим за морями. Да и кому пришло бы в голову, что пепел далёкого вулкана способен лишить Москву тепла?

В каменном корпусе работали, как прежде, в две смены, но суеты стало меньше – производство вошло в размеренный ритм. Государственный заказ выполнялся в срок, губернские склады уже приняли первые партии.

Спад частных заказов в конце лета нам не повредил. Казённый контракт на ситец для губернии был утверждён заранее, с ценой закреплённой в бумагах. Казна платила исправно. Мы не зависели от прихотей розничного спроса: пока вольные артели сбавляли обороты, у нас катки не простаивали ни дня.

Более того, передышка пошла нам на пользу. Не нужно было гнаться за срочными заказами мелких лавочников. Мы без суеты готовили новые узоры к Рождественскому торгу – с расчётом на ярмарку в Нижнем и лавками на Мясницкой, работая с прицелом на сезон, когда деньги окончательно вернутся в оборот.

В последнюю пятницу октября в зале Купеческого собрания состоялось общее заседание купцов первой гильдии с вручением свидетельств и благодарственных листов за исправное исполнение казённых подрядов.

Выглядеть на таком приёме следовало подобающе и после обеда мы с Марьей отправились на Мясницкую.

Шёлковая лавка оказалась теснее, чем я ожидала. Отрезы лежали сложенные на полках – каждый с мелом выведенной ценой за аршин.Тафта, атлас, батист – приказчик снимал их один за другим и встряхивал, показывая, как держится складка.

– На собрание купеческое? – уточнил он, окинув нас быстрым взглядом.

Получив утвердительный ответ, он снял с верхней полки гроденапль густого сливового цвета, с матовым отливом, и встряхнул – ткань легла тяжёлой, красивой складкой.

Я провела ладонью по материи. Шёлк оказался плотным и упругим. Ткань под пальцами не мялась и сразу расправлялась. Такой не пойдёт заломами к вечеру.

– Восемь рублей за аршин.

Семь аршин на платье – пятьдесят шесть рублей только за шёлк, без работы и отделки. Я всё ещё невольно вздрагивала от таких цен. Качественная одежда здесь была роскошью.

Я вдруг вспомнила наряды, которые висели в гардеробе Катерины– лёгкие, из тонких тканей, с избыточной отделкой и кружевом. Они скорее подошли бы для столичного салона, чем для купеческого собрания. Слишком нарядные, но если распороть, убрать лишние украшения и перекроить по нынешней моде… ткань там добротная, а яркие оттенки – голубой, бледно-розовый – Марьюшке будут очень к лицу. Девице позволительно больше цвета.

При нынешних ценах на материю перешить выходит разумнее, чем покупать новую. Бархат, шёлк – всё можно пустить в дело. Лишнюю тесьму спороть, вырез углубить, рукав сузить. Надо бы заняться этой зимой. Может даже портниху нанять.

Я достала из ридикюля свою записную книжку – небольшую, в тёмном кожаном переплёте с медной застёжкой. Батюшка подарил мне её на Рождество, сказав, что у хозяйки всякое дело должно быть записано. Я добавила в список дел на зиму: «Разобрать и перешить платья для Марьи».

Приказчик тем временем вынул из ящика несколько модных листов – парижские гравюры из «Journal des Dames et des Modes», перепечатанные в Петербурге.

– А рукав… фонариком не носят? – спросила я, вспомнив пышные короткие рукава, какие видела на портретах начала века.

– То лет десять как прошло, сударыня, – ответил он, едва заметно подняв брови. – При императоре Александре в первые годы носили.

Он вынул ещё несколько листов и разложил их на прилавке рядом.

– Вот, извольте взглянуть.

Я склонилась над гравюрами. На одном – дама с короткими, почти круглыми рукавами и открытыми плечами. На другом – рукав длиннее, на следующем талия выше и линия силуэта строже. На последнем – нынешний фасон: рукав узкий, до запястья, вырез скромный, юбка ровная.

– Мы за Петербургом смотрим, – заметил приказчик с явной гордостью. – Что там носят, то и к нам в ту же неделю привозят.

Я сравнила силуэты. От тончайших, полупрозрачных античных туник и пышных рукавов – к всё более строгой линии, плотной ткани и скромному вырезу. Лёгкость уходила, уступая место сдержанной роскоши. Того и гляди, скоро вновь станут затягивать женщин в жёсткие корсеты.

Выходит, фасон живёт недолго. Пошьёшь платье на заказ, а на следующий год уже перекраивать.

Я невольно усмехнулась. Теперь понятно, отчего купцы не жалуют столичную моду. За петербургскими новинками не угнаться: то рукав спороть, то талию поднять, то лиф перекроить – и не только жене, но и дочери, а порой и нескольким.

Лишний расход и никакой практичности.

– Девице что прикажете? – спросил приказчик, переводя взгляд на Марью.

Для неё выбрали светлый муслин с мелким печатным цветком – по три рубля за аршин. Ткань лёгкая, податливая; рукав можно сделать короче, с небольшой сборкой, пояс – в тон. Девичий фасон позволял больше цвета и более свободный крой.

Нас провели в заднюю комнатку при лавке. Портниха – пожилая, сухощавая женщина в чепце – сняла мерки быстро и деловито: обхват груди и под грудью, ширину спины, длину лифа до высокой талии, затем от неё – до пола, отметила длину рукава и окружность руки. Я прежде никогда не шила платья на заказ и с интересом наблюдала за процессом.

Мелом она наметила линию лифа прямо на отрезе, затем приложила к плечам примерочный лиф из суровой ткани – проверить посадку. Платье должно было сидеть по фигуре, не как свободный купеческий сарафан.

В конторскую книгу внесли фамилию, число аршин и срок – «к пятнице». Взяли задаток третью часть серебром. Приказчик предложил перчатки и шляпки. Как выяснилось на собрание без них нельзя.

Марье подобрали светлый капор с узкой голубой лентой и тонкие лайковые перчатки до локтя. Я выбрала тёмные перчатки до запястья и строгий бархатный капор без кружева. Обувь принесли из соседней лавки: за мастером послали мальчишку. Он явился с коробом, разложил мягкие туфли из чёрной кожи на невысоком каблуке. Я заказала для себя пару без украшений, а для Марьи – более лёгкие башмачки с модной пряжкой.

Я невольно отметила, как устроено дело: портниха, шляпница и сапожник – все в одном месте, без лишних поездок.

Марья крутилась перед зеркалом с новой лентой в волосах. Я не удержалась и взяла ещё две – молочную и бледно-розовую. Она старалась держаться серьёзно, но глаза её светились, а щёки горели так, что никакие румяна были не нужны. И я поймала себя на том, что наряжаю её с искренним удовольствием.

Мы расплатились и вышли на улицу.

И тут Марья вдруг тихо фыркнула.

Я проследила за её взглядом.

Из соседней шляпной лавки выходил Горшков.

Если бы не Марья, я, пожалуй, прошла бы мимо, не узнав его. Он заметно переменился: из степенного, чуть старомодного купца превратился в городского щёголя.

На нём был дорогой кафтан из ярко-синего блестящего шёлка. Полы и обшлага густо прошиты золотным позументом, пуговицы крупные, с вычурным литьём. Стоячий воротник поднимался высоко, упираясь в щёки.

Борода его была тщательно расчёсана, завита мелкими кольцами и смазана помадой. От него тянуло крепкими духами – запах ощущался даже на улице.

Он придерживал дверь, пропуская вперёд молодую купчиху в ярко-малиновом салопе. Та говорила громко, растягивая слова и надувая губы.

– Нет, нет, это не комильфо. Пойдёмте дальше. У Прохорова выбор лучше.

Горшков поспешно закивал:

– Как прикажете, голубушка…

Поглощённый своей спутницей, Горшков скользнул по нам быстрым, рассеянным взглядом – без малейшей тени узнавания – и поспешил за ней, глядя на неё с восторженным выражением. Она либо и впрямь не замечала этого, либо искусно притворялась, продолжая капризничать – то ей холодно, то она упрела, то голодна, то лента на шляпке не того оттенка. Позади них шёл слуга, нагруженный свёртками.

Когда они свернули за угол, мы с Марьей переглянулись – и не выдержав, прыснули со смеху.

Марья первой перевела дух.

– Глядите-ка, матушка, кто до столичной моды добрался, – прошептала она.

В её голосе было столько неподдельного изумления, что я снова рассмеялась.

Собрание проходило в зале губернского правления – просторном, с высокими окнами и тяжёлыми портьерами. По стенам висели гербы и портреты государей, в углу стоял стол с лимонадом и вином, а ближе к центру – длинные столы, где лежали списки и грамоты.

Я вошла под руку с Иваном, а отец с Марьей.

Съехалось немало народа: купцы первой гильдии – в дорогих кафтанах и сюртуках, с золотыми часами на цепочках, представители магистрата, несколько чиновников, пара офицеров в мундирах. Дам было немного.

Вдов первой гильдии в зале оказалось четверо. Они стояли чуть поодаль, в тёмных платьях. Отец подвёл меня к ним и представил.

Прасковья Егоровна Селивёрстова, женщина полная и на вид суровая, с тяжёлым взглядом, держала хлебные подряды после смерти мужа. Авдотья Платоновна Лебедева, женщина суховатая и сдержанная, управляла суконной мануфактурой в Богородском уезде. Улыбчивая и добродушная Марфа Тимофеевна Зотова торговала полотном и пенькой через Архангельск, пока сыновья не войдут в лета. Самая молодая среди них, Елизавета Сергеевна Барышева, была бледна и одета в чёрное, с траурным крепом. Судя по всему, овдовела она совсем недавно. Говорила она еле слышно и всё время оглядывалась, будто искала поддержки. Родня почти сразу увела её в сторону, подхватив под руки, словно боялись, что она скажет лишнее.

Прасковья Егоровна проводила их взглядом и тихо вздохнула:

– Возьмут её в оборот, помяните моё слово. Молодая да мягкая, а вокруг советчиков всегда много. Отпишет фабрику – и останется при родне, приживалкой, без своего дела.

В тоне её не было злорадства – только горький жизненный опыт.

– Дом Кузьминых, – объявил секретарь, когда настала очередь вручать грамоты.

Я шагнула вперёд. Грамота была плотная, с печатью и витиеватой надписью о «содействии развитию отечественного производства». Я поклонилась и поблагодарила.

Стоило мне вернуться к Марье, как к нам подошли двое купцов, представились, обменялись учтивыми поклонами и начали расспрашивать о поставках сукна и новых узорах.

Я с готовностью рассказывала о красильне, о пробах новых красок. Но странное дело – разговоры их были недолги. Поклонившись, они отошли.

Их сменили другие. Двое юных купцов, сыновья именитых домов, были особенно галантными. Вопросы их касались уже не столько тканей, сколько «домашнего устройства», а взгляды всё чаще украдкой скользили к Марье.

И тут до меня дошло. Это были не деловые расспросы, а… смотрины.

Я оглянулась. Отец с Иваном стояли чуть поодаль, будто заняты разговором друг с другом, но взгляд их то и дело возвращался к нам. Я заметила, как некоторые наши собеседники, откланявшись, подходили к батюшке. После короткого разговора и поклона, о чём-то видно условившись, они отходили.

Я поймала себя на том, что ищу глазами в толпе светлую макушку, непослушные вихры и чуть насмешливый взгляд.

Глупо. Я резко одёрнула себя. Да, отец сказал, что Ковалёв мне не пара. Но я что – девица под присмотром? Или всё-таки женщина, которая подняла фабрику и вывела дом в первую гильдию?

Я вдруг вспомнила, как после Успения за Полиной просил позволения ухаживать сын Семёна Яковлевича – всего лишь приказчик, не ровня ей по положению. Помню, как она пришла ко мне, красная и смущённая, просить совета. И я тогда ей сказала: «Если человек достойный – чего ж сомневаться?»

А теперь я сама прячусь за приличиями и условностями. Хватит. В понедельник я поеду в его контору и спрошу прямо. Где он? Почему исчез? И что это значит? Если понадобится – поскандалю.

Мысль эта вдруг придала мне сил.

Когда мы возвращались домой, Марья оживлённо пересказывала, кто как смотрел и что говорил.

– Видели, как Рябов с вас глаз не сводил? – шептала она. – А тот высокий, в заграничном сером сюртуке, всё вокруг ходил…

Я кивала, но слушала вполуха, продумывая, что скажу Ковалёву при встрече.

На Яузе после приёма было непривычно оживлённо.

К нам ехали «перенимать опыт» – так это называли. Купцы, приказчики, даже двое помещиков прислали людей посмотреть, как устроены катки и сушильни.

Я водила их по корпусу, показывала печи, объясняла порядок смен, рассказывала о книге общей кассы, об учёбе и работе учеников.

– Значит, вы и девочек грамоте обучаете? – переспросил один, явно удивлённый.