Текст книги "Домовой, ведьма и её зверь (СИ)"

Автор книги: Наталья Шапа

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)

Глава 20

К дому они добрались уже в густых сумерках.

Дождь к тому времени стал тише, но не кончился – просто превратился в мелкую, холодную морось, от которой одежда липла к телу, волосы тяжело прилипали к щекам, а земля у крыльца размокла так, что каждый шаг давался труднее.

Яр шёл только потому, что Зоря не давала ему упасть.

Одной рукой она держала его за талию, другой – за запястье, закинутое себе на плечи. Он наваливался на неё всей тяжестью, с каждым десятком шагов всё больше. Лицо у него стало совсем белым, губы сжались в тонкую линию, дыхание было рваным, редким и слишком горячим. Повязка на боку промокла насквозь и теперь темнела почти чёрным.

– Ещё чуть-чуть, – сказала Зоря, уже не в первый раз. Не ему даже – себе.

Яр ничего не ответил.

Только споткнулся на последней кочке перед калиткой, и Зоря едва не рухнула вместе с ним.

– Нет, – процедила она сквозь зубы. – Даже не думай. Только попробуй свалиться сейчас – убью сама.

Калитка, будто услышав, жалобно скрипнула и распахнулась от её пинка.

Во дворе было темно, только из окна горницы падала узкая полоска тёплого света. Значит, Кузьма не спал.

Это было хорошо.

И плохо одновременно.

Потому что в следующую секунду дверь распахнулась, и на крыльцо вылетел сам домовой – взъерошенный, в одной короткой рубахе, с половником в лапе, будто собирался отбиваться от мира ужином.

– Чего вы так... – начал он и осёкся.

Увидел кровь.

Увидел, как Яр почти висит на Зоре.

Увидел её лицо – бледное, злое, мокрое.

Увидел пропитанную кровью ткань на боку.

И завопил.

– ОЙ-ОЙ-ОЙ-ОЙ-ОЙ! МАТУШКА-ПЕЧКА, ХОЗЯЙКА, ОН ЖЕ РАНЕН!

– Кузьма! – рявкнула Зоря так, что он подскочил. – Замолчи и дверь держи!

– Я держу! Я уже держу! – заверещал он, метнулся в сторону, потом обратно, потом снова в сторону, будто сам себе мешал больше всех. – Что случилось? Кто? Где? Почему медвежатиной пахнет? Почему кровью пахнет? Почему ты мокрая? Почему он...

– Потому что если ты не заткнёшься, я и тебя сейчас прибью! – отрезала Зоря.

Это подействовало.

Кузьма захлопнул рот обеими лапами и только круглыми глазами проводил их внутрь.

Зоря почти втащила Яра в горницу.

– Лавку освободи, быстро.

Кузьма сорвался с места.

Смахнул с лавки подушку, какой-то мешок с сушёной мятой, клубок ниток, три деревянные ложки и зачем-то старую рукавицу, будто она тоже опасно мешала спасению жизни.

– Всё! Всё! Ложись! Нет, не ты, не ты, господи, я не тебе! – всплеснул он лапами, заметив, что Зоря и так едва держится на ногах.

Яр попытался сам опуститься на лавку, но ноги его уже почти не слушались. Он сел неловко, боком, сразу зашипел от боли и на миг зажмурился так, что у Зори внутри всё сжалось.

– Ложись, – сказала она уже тише.

Он посмотрел на неё мутно.

– Грязный...

– Плевать. Ложись.

Он больше не спорил.

Кузьма метался рядом, как взбудораженная ворона.

– Воду? Тряпки? Огня? Топор? Нет, топор не надо, зачем я вообще...

– Горячей воды! – бросила Зоря, уже роясь в полке с травами. – Чистые тряпки. И свет побольше.

– Свет! Да! Свет – это я умею!

Он кинулся к лучине, чуть не опрокинул подсвечник, выругался себе под нос, снова подпрыгнул, снова зажёг, и вскоре комната стала дрожать рыжим, тревожным светом.

Теперь рана была видна лучше.

И Зоре это совсем не понравилось.

Три рваных полосы по боку, одна глубже остальных, кровь уже не хлестала, но сочилась упорно, вязко. Вокруг кожа наливалась тёмным, воспалённым, а по краям виднелась грязь, мокрая шерсть, кусочки травы. Всё это придётся вычищать. Сейчас. Сразу. Пока не началось худшее.

Зоря на мгновение закрыла глаза.

Не от слабости. Чтобы собраться.

Потом быстро стянула с Яра остатки мокрой рубахи. Он был горячий. Слишком горячий. Кожа под пальцами дрожала – то ли от холода, то ли от усилия, которым он всё ещё держался в сознании.

Кузьма подлетел с ведром.

– Вода! Почти не расплескал! Совсем чуть-чуть! Ну, может, половину...

– Ставь сюда.

Он поставил ведро, заглянул на рану – и тут же отшатнулся, прижав лапки к щекам.

– Ой-ёй. Ой. Ой. Я сейчас упаду.

– Только попробуй, – буркнула Зоря.

– Не буду. Не имею права. Я моральная опора.

– Тогда будь ею молча.

– Молчу.

Хватило его ровно на три удара сердца.

– Это медведь, да? Это ж медведь? Я так и знал, что лес когда-нибудь ответит за ваши ягоды! Я говорил – идите за малиной, а не за неприятностями! Хотя нет, этого я не говорил, но мог бы!

– Кузьма!

– Всё. Молчу. Я просто тихо паникую.

Зоря взяла чистую ткань, смочила в горячей воде и осторожно начала смывать с раны кровь и грязь.

Яр дёрнулся всем телом.

Рука его, тяжёлая, сильная, на мгновение сжала край лавки так, что дерево жалобно скрипнуло.

– Терпи, – сказала она.

Он открыл глаза.

– Терплю.

– Плохо терпишь.

– Как умею.

Кузьма, стоявший на цыпочках у стола, нервно теребил кончик пояса.

– Может, ему что пожевать? – предложил он. – Палку, например. Или мою рукавицу. Хотя рукавицу жалко.

Зоря даже не посмотрела в его сторону.

– Принеси настойку в синей бутылке. И тот мешочек, что с верхней полки, справа.

– Синей... справа... – Кузьма крутнулся на месте. – А если там две синие?

– Та, что не воняет, как дохлый хорёк.

– А-а, понял.

– Значит, не понял, – пробормотала Зоря.

Но Кузьма, к её удивлению, вернулся именно с тем, что нужно.

– Я иногда полезный, – сказал он, сунув бутылку ей под локоть. – Редко, но метко.

– Запомню, – отозвалась она.

Он расплылся было от гордости, но тут Яр глухо застонал, и Кузьма снова сник.

– Он же выживет? – спросил он уже совсем другим голосом.

Зоря на мгновение замерла.

Вопрос прозвучал тихо, почти по-детски. Без обычного ворчания, без шутки, без ужимок.

Она не подняла глаз.

– Если не будет мне мешать – выживет.

Кузьма шмыгнул носом.

– Я не мешаю. Я стараюсь.

– Я знаю.

Зоря влила немного настойки на край ткани и прижала к ране.

Яр резко вдохнул сквозь зубы, всё тело у него напряглось.

– Смотри на меня, – сказала она.

Он послушался.

Глаза у него были мутные от боли, но всё ещё ясные enough to hold onto her face. Она видела, как трудно ему держаться, как по вискам у него выступает пот, как он стискивает челюсти, чтобы не выдать лишнего звука.

– Вот так, – тихо сказала она. – Не уходи.

– Куда?

– Куда-нибудь, где не я и не этот дом.

Уголок его губ дёрнулся.

– Тогда неинтересно.

Кузьма всплеснул лапами.

– У него ещё язык работает! Отлично! Это хороший знак! Если болтает – значит, не помирает!

– У тебя тоже работает, – заметил Яр хрипло.

– А я вообще бессмертный от нервов.

Зоря не выдержала и тихо выдохнула что-то вроде смешка.

Кузьма сразу воспрянул духом.

– Вот! Уже лучше. Я же говорю, я нужен в тяжёлые минуты. Я, можно сказать, держу этот дом на себе.

– На болтовне, – пробормотала Зоря.

– Одно другому не мешает.

Она растёрла между пальцами сухие листья, смешала с мазью, тягучей и горько пахнущей, и начала накладывать на рану.

Движения у неё были быстрые, точные, но всё равно осторожные. Пальцы дрожали совсем немного – так, что никто чужой не заметил бы. Но Яр заметил.

– Эй, – сказал он тихо.

Она подняла на него взгляд.

– Что?

– Не трясись.

Зоря чуть прищурилась.

– Я не трясусь.

– Врёшь.

– Лежи молча.

– Стараюсь.

Кузьма переводил взгляд с одного на другую и вдруг фыркнул.

– Ну надо же. Один чуть не умер, другая его латает, а ругаетесь всё равно как обычно. Прямо душа радуется: порядок в доме не нарушен.

– Кузьма, – устало сказала Зоря, затягивая повязку, – если ты ещё хоть слово...

– Молчу, молчу.

Он послушно прижал лапки ко рту.

Секунд на пять.

Потом осторожно спросил:

– А медведь-то хоть хуже выглядит?

Яр, уже полулежавший на лавке, с усилием разлепил веки.

– Намного.

Кузьма выдохнул с таким облегчением, будто это был решающий врачебный признак.

– Ну и славно. А то обидно было бы.

Зоря закончила с повязкой, закрепила ткань, потом осторожно провела ладонью по лбу Яра.

Жар был.

Но не тот страшный, внутренний, от которого люди уходят в бред. Пока просто усталость, кровь, боль, превращение, дождь и переутомление.

– Жить будешь, – сказала она наконец.

Яр закрыл глаза.

– Я и не сомневался.

– А зря.

– Зато ты сомневалась за двоих.

Она хотела ответить резко, но не стала.

Только убрала с его лица мокрые пряди волос.

Кузьма увидел это, поднял брови так высоко, как только смог, но, к своему удивлению, промолчал.

Потом шмыгнул носом и деловито сказал:

– Я сейчас бульон поставлю. И ещё сухую рубаху найду. И... и вообще. Всё найду.

Он суетливо развернулся, сделал два шага, потом остановился и оглянулся на Яра.

– Ты это, – сказал он уже совсем тихо и неловко, – не вздумай ещё раз так пугать дом. У нас, между прочим, нервы.

Яр, не открывая глаз, едва заметно усмехнулся.

– Постараюсь.

– Вот это особенно настораживает, – пробурчал Кузьма и, шмыгая, ушёл к печи.

Глава 21

Ночью дом затих не сразу.

Сначала долго шуршала печь, доедая последние поленья. Потом стих дождь – не совсем, а где-то далеко, за лесом, будто перекатился на другую сторону мира. Потом успокоился Кузьма, который ещё с час ходил по избе на цыпочках, бормотал себе под нос и каждые три минуты выглядывал из-за занавески проверить, не умер ли кто-нибудь без его ведома.

Только когда Зоря в четвёртый раз шикнула на него так, что даже стены, кажется, прислушались, домовой наконец забрался на печь и затих.

Но Зоря спать не пошла.

Яр лежал на лавке у стены, укрытый старым тёплым одеялом. Лицо у него в свете догорающей лучины было бледное, почти неподвижное. Только грудь мерно поднималась и опускалась. Иногда он хмурился во сне, будто боль не отпускала его и там тоже.

Зоря сидела рядом на табурете, поджав под себя одну ногу.

Она давно уже сменила ему повязку ещё раз, дала пить отвар, проверила жар, подбросила в печь дров. Теперь делать было нечего. Только сидеть и слушать ночь.

Изредка потрескивало дерево.

Где-то за стеной возился мышонок.

С чердака тянуло сухим сеном.

От Яра пахло травяной мазью, чистой тканью, древесным дымом и всё ещё – едва заметно – зверем.

Зоря смотрела на его лицо и не понимала, почему её до сих пор трясёт изнутри.

Всё ведь уже кончилось.

Он жив.

Дышит.

Даже язвит, значит, не при смерти.

Но стоило ей закрыть глаза – и снова виделось, как тёмый медведь качается в сумерках, как меняется обратно слишком медленно, как рушится в мокрую траву, а у неё под пальцами горячая кровь.

– Дурак, – тихо сказала она в темноту.

– Это сейчас с нежностью было или по привычке?

Зоря вздрогнула так резко, что чуть не уронила кружку со стола.

Яр смотрел на неё из-под полуопущенных век.

Живой.

Не спящий.

И, что хуже всего, явно слышавший её.

– Чтоб тебя, – выдохнула она. – Нельзя так пугать.

– Мне казалось, сегодня на это уже исчерпан лимит.

Она прищурилась.

– Раз шутишь, значит, тебе слишком хорошо.

– Нет, – честно сказал он. – Не слишком.

Голос у него был хриплый, тихий.

Зоря тут же потянулась к кувшину.

– Пить будешь?

Он чуть кивнул.

Она придержала его за плечо, помогая приподняться. Он был тяжёлый даже ослабевший, и всё равно в этом движении было что-то удивительно доверчивое: будто он даже не подумал сопротивляться, когда она подставила руку под спину.

Яр сделал несколько глотков, поморщился и снова откинулся на подушку.

– Горько.

– Потому что лекарство.

– А нельзя было дать что-нибудь приятное? Мед, например.

– После превращения, драки и потери крови? Конечно. В следующий раз сварю тебе ягодный кисель.

Он слабо усмехнулся.

– Звучит заманчиво.

Зоря поставила кружку обратно.

Несколько секунд они молчали.

Потом Яр открыл глаза чуть шире и посмотрел на неё внимательно.

– Ты так и не легла.

– И что?

– Сидишь.

– Очень наблюдательный.

– Я думал, ведьмы после тяжёлого дня хотя бы иногда отдыхают.

– А я думала, оборотни после драки молчат и не мешают мне сидеть спокойно.

Он смотрел на неё ещё несколько секунд. Потом спросил тихо:

– Ты испугалась?

Вот тут она замерла.

Настолько, что даже огонь в печи, казалось, затих, прислушиваясь.

Зоря отвела взгляд.

– Не выдумывай.

– Значит, да.

– Яр.

– Что?

Она медленно выдохнула.

– Да.

Ответ прозвучал так тихо, что почти слился с ночным треском дерева.

Но он услышал.

Конечно, услышал.

Его лицо на миг стало другим – без обычной насмешки, без упрямства. Удивлённым почти. И очень серьёзным.

– Не надо было, – сказал он.

– Чего именно?

– Пугаться.

Она посмотрела на него так, что другой бы, может, и замолчал.

Но Яр уже сказал – и поздно было делать вид, будто не сказал.

– Ты чуть не умер у меня на руках, – произнесла Зоря, и голос её дрогнул совсем немного. – И говоришь мне теперь «не надо было»?

Он не отвёл глаз.

– Я не умер.

– Спасибо, я заметила.

– Значит, всё хорошо.

Она чуть не рассмеялась – от усталости, злости и почти невозможной его упрямой глупости.

– Ты невозможный.

– Мне это уже говорили.

– Я серьёзно.

– Я тоже.

Она хотела огрызнуться. Вместо этого вдруг подняла руку и очень осторожно убрала с его лба прядь волос, прилипшую от пота.

Яр замолчал.

И Зоря тоже.

От этого маленького движения стало слишком тихо.

Слишком близко.

Она почти сразу хотела отдёрнуть руку, но он медленно – так медленно, будто даёт ей время передумать, – коснулся пальцами её запястья.

Не сжал.

Просто задержал.

Зоря подняла на него глаза.

– Что? – спросила едва слышно.

– Ничего.

– Тогда отпусти.

– Не хочу.

У неё внутри всё сжалось в один тугой, жаркий узел.

– Ты ранен.

– Не слепой.

Она прищурилась, но руку не вырвала.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Слышно было, как дышит дом, как потрескивает полено, как где-то на печи сопит во сне Кузьма.

Потом Зоря первой опустилаоря постояла секунду.

Потом ответила очень тихо:

– Не за что. Спи уже.

И ушла за занавеску.

Но ещё долго не спала.

* * *

Утро началось с вопля.

– С УМА СОШЁЛ?!

Зоря проснулась мгновенно.

Сон слетел с неё так быстро, будто его и не было. Она сдёрнула с себя одеяло, босиком вылетела из-за занавески – и застала дивную картину.

Яр стоял посреди горницы.

Вернее, пытался стоять.

Одной рукой держался за край стола, другой – за бок под рубахой, натянутой кое-как. Лицо у него было серое, волосы растрёпаны, а вид – как у человека, который решил умереть не от раны, так от упрямства.

Перед ним носился Кузьма в состоянии высокого трагического ужаса.

– Лёг! Лёг обратно, дубина лесная! – верещал домовой, размахивая полотенцем, будто оно могло вернуть Яра на лавку силой мысли. – Ты чего встал?! Зачем встал?! Кто разрешил?! Я только отвернулся за кашей, а он уже восстал!

Яр посмотрел на Зорю, и в глазах у него, к её страшному раздражению, мелькнуло что-то вроде виноватой невинности.

– Я просто...

– Нет, – сказала Зоря очень спокойно.

И от этого её спокойствия Кузьма немедленно отскочил к печи, потому что знал: когда хозяйка говорит таким голосом, кому-то сейчас станет очень неприятно.

– Яр, – произнесла она, подходя ближе. – Объясни мне, пожалуйста. Медленно. Подробно. Как именно ты додумался встать?

Он моргнул.

– Ногами.

Кузьма издал звук, похожий на предсмертный писк от восторга и ужаса одновременно.

Зоря закрыла глаза.

На миг.

– Ох.

– Это была шутка, – осторожно заметил Яр.

– Я поняла.

– Неудачная?

– Для тебя – да.

Она подошла вплотную, окинула взглядом его бледность, напряжённую руку на столе, слишком ровно сжатые губы.

– Больно?

– Нет.

– Врёшь.

– Немного.

– Врёшь.

Кузьма, осмелев из своего угла, немедленно вставил:

– Он сначала сказал, что хочет только до двери дойти. Потом до кадки. Потом что вообще прекрасно себя чувствует. А потом у него пот по лбу пошёл, как у человека с очень плохими решениями.

– Предатель, – пробормотал Яр.

– Я не предатель, я свидетель! – гордо заявил Кузьма. – Исторический.

Зоря взяла Яра за локоть.

– На лавку.

– Я сам.

– Очень в этом сомневаюсь.

– Зоря...

– На. Лавку.

Он посмотрел на неё так, будто собирался спорить.

Потом, видимо, понял, что жить ему всё-таки хочется, и позволил усадить себя обратно.

Едва он сел, лицо его на секунду перекосило от боли. Зоря это заметила, но комментировать не стала. Просто задрала край рубахи и быстро проверила повязку.

Ткань местами опять пошла розовым.

– Прекрасно, – сухо сказала она. – Ты ещё и швы мне решил разбудить.

– У меня нет швов.

– Будут, если продолжишь.

Кузьма уже стоял рядом с миской каши и ложкой, весь при деле и при важности.

– Я, между прочим, предупреждал, – сообщил он. – Сказал: полежи, поешь, подумай о жизни. Нет. Он, видите ли, за водой захотел. За водой! Как будто вода за ночь убежит из дома.

– Я просто хотел быть полезным, – пробормотал Яр.

Кузьма замер, потом медленно повернулся к Зоре с лицом человека, услышавшего невозможное.

– Ты слышала? – спросил он шёпотом. – Полезным. Он. Добровольно.

– Слышу, – буркнула Зоря, развязывая повязку. – Это жар у него ещё не весь ушёл.

– А я говорил! – обрадовался домовой. – Я сразу заподозрил недоброе. Нормальный мужчина после такой раны лежит и стонет, а этот встал работать. Ясно же – повредилось что-то внутри.

Яр устало прикрыл глаза.

– Кузьма...

– Что Кузьма? Я волнуюсь. Искренне. Всем домом.

Зоря промыла рану заново. На этот раз Яр терпел молча, только челюсть стиснул так, что по скулам заходили желваки.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Ничего ты себе не распорол. Пока.

– Видишь, – негромко сказал он Кузьме.

– Не вижу, а чувствую подвох, – тут же ответил домовой.

Зоря закончила перевязку, закрепила ткань и только потом позволила себе взглянуть на Яра как следует.

Он и правда был ещё очень слаб. Это читалось во всём – в том, как тяжело опирался на локоть, как дышал глубже обычного, как иногда на секунду прикрывал глаза, будто мир становился слишком ярким.

И всё равно полез вставать.

– Зачем? – спросила она уже без злости, просто устало.

Он помолчал.

Потом ответил:

– Не люблю лежать, когда ты одна всё делаешь.

Зоря замерла.

Кузьма тоже.

В горнице вдруг стало очень тихо.

Домовой первый пришёл в себя, хлопнул лапками по бёдрам и трагически возопил:

– Ну всё! Всё! Теперь он ещё и правильные слова говорит! Хозяйка, это не к добру! Я не готов к таким переменам!

Зоря не выдержала и фыркнула.

Яр, несмотря на усталость, тоже усмехнулся.

Кузьма тут же воспользовался моментом и сунул ему миску.

– На. Ешь. Раз уж выздоравливать собрался, делай это прилично. Медленно, под присмотром и не вставая.

Яр взял ложку.

– А если встану?

– Я тебе по второй ноге полотенцем дам.

– Страшная угроза.

– Я мелкий, но злопамятный.

Зоря покачала головой и пошла к печи за новой порцией отвара.

В доме снова становилось по-утреннему шумно, чуть нелепо, почти уютно. И даже боль, страх и вчерашний лес будто отступали на шаг, давая место этой простой, живой возне.

Хотя, конечно, Зоря уже знала:

если Яр сегодня ещё хоть раз попробует встать без спроса, в доме случится новая схватка.

И в ней медведю точно не победить.

Глава 22

Каша оказалась слишком горячей, слишком густой и, по мнению Кузьмы, “исключительно целебной, потому что невкусная”.

– Это как вообще связано? – спросила Зоря, помешивая отвар.

– Напрямую, – важно ответил домовой, стоя у печи и наблюдая за миской так, будто сам её варил. – Всё полезное обязано быть либо горьким, либо противным, либо подозрительным на вид. Иначе люди расслабятся и начнут радоваться.

– Ты сейчас про еду или про жизнь? – поинтересовался Яр, откинувшись на лавке.

– Про всё, – без колебаний ответил Кузьма. – Но особенно про твою кашу. Ешь.

Яр взял ложку с выражением лица человека, который уже видел многое, но не уверен, что готов к этому. Попробовал. Секунду помолчал.

– Это что?

Кузьма победно вскинул лапки.

– Во-о-от! Именно так и должна звучать настоящая лечебная еда!

– Я спросил, что это.

– Овсяная каша с травами.

– С какими?

– С полезными.

– Это не ответ.

– Это всё, что тебе нужно знать.

Зоря, стоявшая у стола спиной к ним, закатила глаза.

– Не драматизируй. Там ромашка, немного мяты и щепоть таволги.

– Зачем?

– Чтобы воспаление не разошлось и голова не трещала, – сказала она, оборачиваясь. – И вообще, не задавай лишних вопросов еде, которая должна тебя поставить на ноги.

Яр ещё раз посмотрел в миску.

– Мне кажется, она хочет меня добить.

– Если бы я хотела тебя добить, – ровно сказала Зоря, подходя ближе, – я бы не тратила на это хорошую таволгу.

Кузьма хрюкнул от восторга и хлопнул себя по коленям.

– Вот за это я и люблю наш дом. Ни одного ласкового слова – а тепло.

Яр покосился на него.

– Тебя никто не спрашивал.

– Конечно. Меня вообще редко спрашивают, а зря.

Яр попробовал съесть ещё ложку, но было видно: сил у него на это меньше, чем упрямства. Ложка чуть дрогнула в пальцах, рука напряглась, и Зоря это заметила сразу.

Подошла ближе. Остановилась рядом.

– Дай сюда.

Он поднял на неё взгляд.

– Что?

– Миску.

– Я сам.

– Очень трогательно. Миску.

Кузьма немедленно замер на месте, как почуяв особенно интересное развитие событий.

Яр прищурился.

– Я не настолько слабый.

– Конечно нет. Поэтому сидишь серый, как зола, и держишь ложку так, будто она сейчас тебя победит.

– Это временно.

– Это очевидно.

– Зоря.

– Яр.

Они несколько секунд смотрели друг на друга.

Потом Кузьма, не выдержав, шёпотом, но очень внятно сказал в пространство:

– Ой, сейчас кто-то будет кормить раненого медведя с ложечки. Матушка-печка, дожил.

– Кузьма, – не оборачиваясь, произнесла Зоря, – исчезни.

– Я уже исчезаю! – оживился домовой. – Но не далеко. Из научного интереса.

– Кузьма.

– Всё, ушёл.

Он не ушёл, конечно. Просто юркнул к печи и выставил оттуда одно ухо, которое, по его мнению, делало его незаметным.

Зоря взяла у Яра миску сама.

Он не отдал сначала. Пальцы его ещё держали край.

– Это унизительно, – пробормотал он.

– Не драматизируй.

– Меня кормят.

– Ты вчера был медведем.

– Это никак не...

– И лежал без сознания у меня на руках, – спокойно закончила она. – Так что, поверь, ложка – не самая страшная часть твоей биографии.

Уголок его рта дёрнулся.

– Жестокая.

– Зато живая.

Она присела на край лавки рядом с ним, зачерпнула кашу, подула немного и протянула ложку.

Яр посмотрел на неё так, будто сейчас решается вопрос его чести, достоинства и, возможно, всей мужской судьбы.

– Если ты кому-нибудь расскажешь...

– Кузьма уже пишет былину, – невозмутимо сказала Зоря.

Из-за печи немедленно донеслось:

– Первая глава называется: “Падение великана”.

– Я тебя вымету вместе с золой, – предупредила Зоря.

– Молчу! – радостно отозвался домовой.

Яр всё-таки открыл рот и съел ложку.

Потом вторую.

Потом третью.

С каждым разом он мрачнел всё меньше и будто бы даже начинал смиряться с тем, что мир иногда несправедлив и приходится принимать помощь там, где раньше предпочёл бы умереть стоя.

Зоря кормила его спокойно, без суеты. Иногда придерживала миску, иногда дула на кашу, когда та была слишком горячей. Сама не смотрела на него слишком долго – но чувствовала его взгляд почти всё время.

В какой-то момент Яр сказал тихо:

– Ты делаешь это так, будто уже привыкла.

Зоря пожала плечом.

– Я кормила раненых и больных до тебя.

– Я не про это.

Она подняла глаза.

И сразу поняла, о чём он.

Про то, как близко они сидят.

Как естественно её рука касается его запястья, когда он чуть тянется за миской.

Как просто она удерживает его от лишнего движения.

Как тихо в доме, несмотря на Кузьму.

И как всё это вдруг стало похоже не просто на заботу – на что-то своё. Домашнее. Почти опасно нежное.

Она отвела взгляд первой.

– Ешь.

Он послушался.

Некоторое время слышно было только, как ложка тихо стукается о край миски и как Кузьма, думая, что его не слышат, шуршит чем-то у печи, явно устраиваясь поудобнее для наблюдения.

Когда каши осталось совсем немного, Зоря вдруг спросила, не глядя на Яра:

– Почему ты тогда за меня заступился?

Он не сразу ответил.

– Когда?

Она чуть повернула голову.

– У реки. И потом. Когда в меня яблоком швырнули. Когда ты кинулся на того мужика. Когда вообще всё это началось. – Она замолчала на секунду. – Почему?

Яр долго молчал.

Так долго, что Кузьма даже перестал шуршать.

Наконец Яр тихо сказал:

– Потому что они не имели права.

– Это не ответ.

– Ответ.

– Нет, – упрямо сказала Зоря. – Это то, что ты говоришь, когда не хочешь отвечать по-настоящему.

Он медленно выдохнул.

Смотрел не на неё – куда-то на стол, на окно, где свет уже лёг полосой на подоконник.

– Я видел, как они на тебя смотрели, – сказал он наконец. – Как будто можно брать всё, что ты для них делаешь, а потом в любой момент бросить в тебя грязью и назвать это страхом. Мне это... не понравилось.

– “Не понравилось”, – повторила она негромко. – Сильно не понравилось.

Он чуть усмехнулся.

– Сильно.

Зоря подцепила ложкой последние остатки каши, но не протянула. Просто держала миску в руках.

– Только поэтому?

Теперь он всё-таки посмотрел на неё.

Взгляд у него был прямой, спокойный. Без насмешки.

– Нет.

У неё внутри что-то тихо качнулось.

– А почему ещё?

Яр молчал ещё пару ударов сердца. Будто решал, как много ей можно сказать.

Потом сказал просто:

– Потому что это была ты.

Зоря замерла.

Кузьма за печью, кажется, тоже перестал дышать.

– Это... – Она не сразу нашла голос. – Это что значит?

– То и значит.

– Очень содержательно.

– Я не умею красивее.

– А я, может, люблю понятнее.

Он смотрел на неё так долго, что ей захотелось либо отвернуться, либо сказать что-нибудь едкое, лишь бы разрушить это странное тепло, от которого стало слишком тесно под кожей.

Но Яр сказал первым:

– Когда больно тебе, я не могу стоять спокойно. Так понятно?

Зоря медленно опустила миску себе на колени.

Сердце у неё стукнуло слишком сильно, будто с размаху.

Она попыталась усмехнуться – вышло плохо, слишком мягко.

– Очень глупо с твоей стороны.

– Знаю.

– И опасно.

– Тоже знаю.

– И совершенно неразумно.

– Ты ещё долго будешь перечислять?

Она всё-таки отвела взгляд, пряча улыбку.

– Возможно.

Он осторожно поднял руку. Медленно, будто давая ей возможность отстраниться.

И коснулся её пальцев, лежавших на краю миски.

Всего на мгновение.

Но этого хватило, чтобы у неё перехватило дыхание сильнее, чем от любого его превращения.

Зоря посмотрела на его руку, потом на лицо.

– Ты сейчас пользуешься тем, что ранен, – сказала она подозрительно тихо.

– Возможно, – согласился он.

– Бесстыдник.

– Мне казалось, ты любишь правду.

– Не настолько.

Он чуть улыбнулся.

А потом, будто решившись, взял её за руку уже увереннее – тёплой ладонью, осторожно, но крепко. Не тянул, не заставлял, просто держал.

Зоря могла бы вырвать пальцы.

Могла бы съязвить.

Могла бы встать и уйти.

Вместо этого осталась сидеть.

И очень тихо спросила:

– А если бы я не справилась тогда? В лесу?

– С чем?

– С тобой. Если бы ты умер.

Он нахмурился.

– Я же не умер.

– Яр.

Он понял, что это не тот вопрос, от которого можно уйти в сторону.

И ответил серьёзно:

– Тогда мне было бы жаль только одного.

– Чего?

– Что я не успел сказать тебе раньше.

Она посмотрела на него почти испуганно.

– Что сказать?

Он открыл рот.

И именно в этот момент из-за печи раздался совершенно убитый, полный чувств голос Кузьмы:

– Ну нет. Нет-нет-нет. Вот это уже бесчеловечно. Я сейчас лопну от любопытства.

Зоря вздрогнула так, что едва не уронила миску.

Яр закрыл глаза и коротко выдохнул что-то очень похожее на смешок.

– Кузьма, – медленно сказала Зоря, – клянусь, я тебя прибью.

– Я не виноват! – моментально высунулся домовой. – Вы тут молчите так напряжённо, будто сейчас либо целоваться начнёте, либо умирать, а я старый, у меня сердце!

Зоря закрыла лицо ладонью.

Яр всё-таки рассмеялся – тихо, хрипло, но по-настоящему.

И она, к своему ужасу, тоже.

Момент разлетелся, как пух по ветру.

Но тепло осталось.

Кузьма, довольный собой до невозможности, всплеснул лапками.

– Вот. Совсем другое дело. Живые, смеются, не помирают. Теперь можно и дальше страдать, но хотя бы по очереди.

Зоря покачала головой, встала с миской и только на миг, прежде чем отвернуться к столу, легко сжала пальцы Яра в ответ.

Совсем коротко.

Но он это почувствовал.

И запомнил.