Текст книги "Домовой, ведьма и её зверь (СИ)"

Автор книги: Наталья Шапа

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)

Глава 14

После того как Зоря ушла, Мирон ещё долго сидел на ступенях крыльца и смотрел в темноту, где только что растворился её силуэт.

Повязка на боку тянула, ныла тупо и горячо, но боль в теле была сейчас почти кстати – проще держаться за неё, чем за то, что она оставила после себя. За её голос. За её усталое «оставь меня в покое». За правду, которую он и так знал, но до последнего надеялся не услышать вслух.

Он поднялся не сразу.

В доме было тихо. Отец, видно, не спал – свет в сенях всё ещё горел, слабый, жёлтый. Мирон вошёл, прикрыл за собой дверь и не успел даже снять сапоги, как отец появился из полутьмы, будто ждал у косяка.

– Была? – спросил он.

Мирон устало кивнул.

Отец прищурился.

– Ночью.

– Ночью.

– К тебе пришла сама.

В голосе старика не было ни насмешки, ни удивления. Только тяжесть.

Мирон опёрся ладонью о стену.

– Перевязала.

– А ещё?

Он хотел сказать «ничего», но слова застряли. Слишком много всего было в этом «ещё».

Отец посмотрел на него внимательнее.

– Сказала уходить из её жизни?

Мирон коротко, зло усмехнулся.

– Ты всё наперёд знаешь, да?

– Нет. Просто я старше тебя и дураков видел больше.

Мирон прошёл в горницу, сел на лавку и уставился в пол. Доски перед глазами плыли. Усталость навалилась разом – тяжёлая, липкая, но сна в ней не было.

Отец не торопил. Постоял, потом сел напротив.

– Ну?

Мирон молчал долго. Потом всё же выдавил:

– Она сказала, что я любил не её.

Отец кивнул, будто слышал это уже не раз.

– Правильно сказала.

– Хватит.

– Нет, не хватит, раз ты ещё не понял.

Мирон вскинул голову. В глазах его блеснуло что-то больное, злое, почти детское.

– А что мне было делать? – спросил он глухо. – Сидеть и смотреть, как она ходит с ним? Как он стоит рядом с ней, будто место его там? Как она глядит на него... не на меня?

Отец отвёл взгляд, потер щёку ладонью.

– А ты всё о себе.

– А о ком мне ещё?

– Вот именно.

Мирон встал так резко, что лавка скрипнула.

– Ты хоть раз был на моей стороне?

Старик медленно поднял глаза.

– Был бы на твоей – соврал бы. А я тебе правду говорю, хоть она тебе и поперёк горла.

Мирон шагнул к двери.

– Куда? – бросил отец.

– Подышать.

– Ночью?

– Да хоть в реку, – отрезал Мирон.

Отец раздражённо цокнул языком.

– Не дури.

Мирон уже накинул кафтан.

– Поздно.

Он вышел, не слушая, что отец сказал ему в спину.

Ночь была холоднее, чем казалась из дома. Влажный ветер тянул от воды, в кустах шуршало что-то мелкое, на дороге поблёскивали редкие лужи после старого дождя. Деревня спала, только редкие огоньки догорали за ставнями. Мирон шёл быстро, не разбирая особенно дороги, лишь бы двигаться, лишь бы не сидеть в доме под отцовским взглядом и под собственными мыслями.

Ноги сами вынесли его к реке.

Берег там был низкий, тёмный, заросший ивой. Вода ночью всегда казалась другой – шире, глубже, холоднее. Днём здесь полоскали бельё и гоняли гусей, а теперь река лежала чёрной полосой, как разрез в земле. Над ней стоял белёсый туман, тонкий, едва заметный, и от этого всё вокруг выглядело ещё тише.

Мирон остановился у самой кромки, тяжело дыша.

Он не знал, зачем пришёл. Кричать? Пить воду с ладоней, как в детстве? Просто стоять и ждать, пока внутри станет тише?

Не стало.

Он нагнулся, поднял с берега плоский камень и с размаху швырнул в воду.

Камень ударил о поверхность с сухим, злым всплеском и ушёл под чёрную гладь. Круги расползлись по реке, ломая отражение звёзд.

Мирон сжал кулаки.

– Да чтоб вас всех... – выдохнул он.

И вдруг закричал.

Не громко даже – сорвано, хрипло, от самого нутра. От обиды, стыда, бессилия, от того, что нельзя отмотать ни одной ночи назад, ни одного слова, ни одного взгляда. Крик рванулся над рекой и тут же как будто утонул в тумане.

После него стало совсем тихо.

Слишком.

Мирон медленно выдохнул, опустил голову – и услышал плеск.

Тихий.

Совсем близко.

Он поднял глаза.

Посреди тёмной воды, там, где только что разошлись круги от камня, что-то светлело. Сначала он решил, что это туман сполз ниже, лёг на воду. Потом белёсое пятно поднялось выше.

Это была женщина.

Или то, что когда-то было женщиной.

Мокрые длинные волосы липли к лицу и плечам, платье – не то рубаха, не то саван – тянулось по воде как водоросли. Кожа в темноте казалась слишком бледной, почти речной. Лица толком было не разглядеть – только черноту глаз и слишком неподвижный, слишком спокойный рот.

Мирон отшатнулся.

– Кто... кто здесь?

Женщина не ответила.

Она стояла в воде по пояс – хотя ещё миг назад там была глубина. Потом сделала шаг к берегу. Вода вокруг неё не всплеснула. Только разошлась в стороны.

Мирон попятился ещё.

Сердце заколотилось в горле.

– Не подходи, – сказал он и сам услышал, как жалко это прозвучало.

Фигура на воде медленно подняла голову.

И улыбнулась.

Не по-человечески. Слишком пусто.

У Мирона ноги стали ватными.

Он развернулся было бежать, но оступился на мокрой траве. Нога съехала, он рухнул на одно колено, успел выставить руку, весь перемазался в сыром песке. И в этот миг ледяные пальцы сомкнулись на его запястье.

Он заорал.

Рванулся изо всех сил, ударил другой рукой куда-то в темноту, но пальцы держали крепко – не по-женски, не по-человечески. Второй хваткой она вцепилась ему в плечо, и от этого прикосновения по телу как будто пошёл зимний холод.

– Пусти! Пусти, тварь!

Он дёрнулся ещё раз, почти вырвался – и тут нога ушла в воду по щиколотку, потом по колено, потом берег под ним просто исчез.

Река взяла его сразу.

Мирон ещё захлебнулся воздухом, ещё попытался крикнуть, но чёрная вода ударила в лицо, в рот, в уши. Последнее, что он увидел перед тем, как его утянуло вниз, были бледные волосы рядом, шевелящиеся в воде как живые травы, и два тёмных глаза, глядевших на него с той же пустой улыбкой.

Потом над рекой снова стало тихо.

Наутро деревня стояла на ушах.

Первым не вернулся домой к рассвету – это заметил отец. Сначала решил, что сын спит где-нибудь у амбара, у друзей, в сарае после браги. Потом обошёл полдеревни. Потом поднял Глеба, Павла, Степана. Потом нашли следы у реки – сбитую траву, отпечатки сапог, обломанный камыш.

А ближе к полудню выловили тело ниже по течению.

Сначала закричала одна баба.

Потом закрестились остальные.

Кто-то сразу побежал за батюшкой, кто-то – за старостой, кто-то – за Зорей, будто она должна была прийти и отменить уже случившееся.

Когда Зоря подошла, у реки уже стояла почти вся деревня.

Люди теснились у берега, шептались, переглядывались. Мужики держались ближе к воде, бабы – кучнее, чуть поодаль. Дети, конечно, тоже были, и их отгоняли, но без особого толку. Над всеми висел тот особый гул, какой бывает, когда страх ещё не оформился в слова, но уже ищет, на кого сесть.

Яр шёл рядом с Зорей.

Он не спрашивал, надо ли ему идти. Просто пошёл – и всё.

Лицо у неё было белое, собранное, слишком спокойное. Она увидела на берегу отца Мирона – и сразу поняла: беда ещё не кончилась. Только началась.

Старик стоял у самой воды, серый, осунувшийся за одну ночь так, будто постарел на десять лет. Когда заметил Зорю, его лицо дёрнулось.

– Ты, – сказал он сначала тихо.

Потом шагнул к ней и уже крикнул:

– Ты это сделала!

Толпа сразу притихла.

Зоря остановилась.

– Что именно?

– Не прикидывайся! – голос у него сорвался. – Он к тебе ходил, ты ночью к нему приходила, а теперь моего сына из реки достают! Это ты его прокляла!

По толпе прошёл шорох.

Кто-то отвёл глаза.

Кто-то, наоборот, уставился жаднее.

Кто-то зашептал: «Я же говорил...»

Яр шагнул вперёд, но Зоря чуть коснулась его рукава – не глядя. Он замер.

– Я не проклинала твоего сына, – сказала она ровно.

– Врёшь! – выкрикнул старик. – После тебя он был как неживой! В дом вошёл – слова не сказал, в ночь ушёл! Ты с ним что-то сделала!

– Я перевязала ему укус, – ответила Зоря. – И велела не приходить ко мне больше. Всё.

– Всё?! – Он почти задыхался. – А потом он мёртв! И что, ты хочешь сказать, это просто так?

– Нет, – сказала Зоря, и в голосе её впервые прорезалась сталь. – Ничего не бывает просто так. Но не всё, что случается ночью, – моих рук дело.

Толпа зашевелилась сильнее.

Слова её были правдой, но правды люди боятся не меньше, чем лжи.

– Ведьма... – выдохнул кто-то.

– Слышали? – шепнула баба у самого края.

– Она знает...

– Да все знают, что у реки неладно, – буркнул другой голос, но его тут же заглушили.

Отец Мирона поднял руку так, будто хотел ткнуть в неё пальцем, но не решился подойти ближе.

– Если б не ты, он был бы жив!

В этот миг из толпы что-то свистнуло.

Яблоко.

Тяжёлое, зелёное, с вмятиной на боку.

Оно ударило Зорю в плечо и упало в траву.

На секунду мир замер.

Потом Яр зарычал.

Иного слова не было.

Низкий, рваный звук вырвался у него из груди так, что у ближайших людей по спинам пошёл холод. Он метнулся в толпу, как сорвавшийся с цепи зверь, и уже через миг держал за грудки крепкого мужика с мельничного двора – того самого, что, видно, и швырнул яблоко.

– Ты... – выдохнул тот, бледнея.

Яр встряхнул его так, что у того лязгнули зубы.

И вот тогда толпе показалось.

Может, из-за света.

Может, из-за страха.

Может, потому что они и так слишком долго ждали подтверждения всем своим тёмным догадкам.

Но на одно короткое, страшное мгновение лицо Яра будто стало не совсем человеческим: резче, хищнее, глаза блеснули жёлтым, верхняя губа дёрнулась так, словно вот-вот обнажатся клыки.

Кто-то вскрикнул.

Кто-то попятился.

Кто-то перекрестился.

– Зверь! – заорал кто-то сзади.

– Говорил же! – выкрикнул другой.

Мужик в руках Яра уже не сопротивлялся – только хрипел, вцепившись пальцами в его запястья.

– Яр! – голос Зори прорезал шум, как нож.

Он не сразу отпустил.

Ещё секунду держал. Потом разжал пальцы.

Мужик рухнул в траву, кашляя и отползая назад.

Над рекой стояла гробовая тишина.

Зоря медленно обвела взглядом толпу.

Людей, которых она вытаскивала из жара.

Женщин, чьих детей принимала на свет.

Стариков, которым вправляла дыхание.

Мужиков, чьи раны зашивала при свечах.

И всех остальных – со страхом, жадностью, жестокостью, готовых сейчас сделать из неё виноватую только потому, что смерть страшнее переживать, когда у неё нет лица.

Она была бледной, только на плече темнело влажное пятно от удара яблоком.

Когда заговорила, голос у неё был негромкий. И оттого слышен всем.

– Хорошо, – сказала Зоря. – Раз так.

Никто не шевельнулся.

– Раз вы решили, что я вам беда, – продолжила она, – попробуйте теперь без меня.

По толпе прошёл недоверчивый ропот.

Она сделала шаг назад, ближе к Яру.

– Без моих трав. Без моих рук. Без моих отваров. Без ночных хождений по вашим домам, когда у вас дети синеют, бабы кровью исходят, старики хрипят до рассвета. Попробуйте.

Никто не ответил.

Только кто-то тихо сказал:

– Зоря...

Она даже не посмотрела, кто именно.

– Живите, как знаете, – произнесла она. – И выживайте тоже сами.

Потом повернулась к Яру.

– Пойдём.

Он ещё дышал тяжело, всё ещё был на грани – это чувствовалось по тому, как ходили желваки на скулах, как напряжены были плечи. Но на её голос он посмотрел сразу.

И пошёл.

Толпа расступилась перед ними молча.

Никто не посмел встать на дороге.

Они уходили от реки вдвоём – ведьма и её зверь, как уже, наверное, шептали у них за спиной, – и только у самого поворота Зоря позволила себе один короткий, рваный вдох, будто всё это время держала внутри не воздух, а боль.

Яр услышал.

Но ничего не сказал.

Пока не время было для слов.

Глава 15

До дома они дошли молча.

Всю дорогу Зоря шла быстро, почти не разбирая, что под ногами – пыль, камни, корни. Плечи у неё были прямые, слишком прямые, как у человека, который держится последней упрямой силой и не позволит себе согнуться раньше порога. Яр шёл рядом на полшага сзади и не трогал её. Не пытался остановить. Не говорил «успокойся», потому что видел: это не то, что можно успокоить словом на дороге.

Дверь она распахнула так, что та ударилась о стену.

Кузьма, сидевший на печи и, судя по виду, уже ожидавший беды, подпрыгнул.

– Ой, – только и сказал он.

Зоря вошла в избу, сдёрнула с плеч мешочек с травами и швырнула его на стол. Мешочек не долетел, упал на пол, рассыпав сушёную полынь и зверобой. Она даже не посмотрела.

Яр тихо прикрыл дверь за ними.

Несколько мгновений Зоря просто стояла посреди избы, тяжело дыша.

А потом её прорвало.

– Неблагодарные скоты! – выкрикнула она вдруг так резко, что Кузьма пригнулся. – Трусливые, тупые, слепые!

Она схватила со стола деревянную ложку и швырнула в стену. Та отскочила, стукнулась о лавку и упала.

– Я к ним по ночам! В грязь, в кровь, в лихорадку! Я им детей принимаю, я стариков с того света тяну, я их гнойные раны руками чищу! А они?! Яблоками в меня?!

Она рванула с полки пустую глиняную чашку и с размаху бросила в угол. Та разлетелась с сухим треском.

Яр шагнул было к ней.

– Зоря...

– Не трогай меня!

Она даже не посмотрела на него. Ходила по избе, как в лихорадке, волосы растрепались, щеки вспыхнули, глаза стали почти чёрными.

– Пусть дохнут! – выпалила она. – Все! Пусть сами теперь рожают друг у друга в хлеву! Пусть сами сбивают жар тряпками и молитвами! Пусть сами вытаскивают кость из гноя, когда рука распухнет до плеча! Я им больше ничего не должна!

Кузьма осторожно слез с печи и сел на край сундука, обняв коленки. На лице у него была редкая смесь тревоги и какого-то очень мрачного сочувствия.

Зоря уже не могла остановиться.

Схватила ступку – тяжёлую, каменную – будто хотела и её швырнуть, но вовремя поняла, что просто разобьёт себе ногу. С глухим стуком поставила обратно и вместо этого смахнула со стола пучок сушёной мяты, мешочки, тряпки, верёвки. Всё полетело на пол.

– Я, может, и правда их прокляну! – выкрикнула она, обернувшись. – Хотят ведьму – будет им ведьма! Чтоб у каждой сплетницы язык распух! Чтоб у каждого труса в доме кисло молоко! Чтоб...

– Зоря.

Яр сказал это негромко, но твёрдо.

Она резко повернулась к нему.

– Что?!

Он стоял у двери, не двигаясь с места. Не нависал. Не лез в руки. Только смотрел на неё этим своим тяжёлым, внимательным взглядом.

– Ты не хочешь их проклинать.

– Хочу!

– Нет.

– Ты за меня не решай!

– Я и не решаю. Я вижу.

Она шагнула к нему.

– И что же ты видишь?

– Что ты ранена, – сказал он. – И хочешь, чтобы болело не только у тебя.

В избе стало очень тихо.

Даже Кузьма замер.

Зоря уставилась на Яра так, будто хотела ударить его – если не рукой, то словом. Но слова не вышли сразу. Только дыхание – рваное, злое.

– Они стояли и смотрели, – сказала она уже тише, но от этого страшнее. – Смотрели, будто я уже виновата. Будто им только повод нужен был. Один повод – и всё, что я для них делала, исчезло. Всё.

Яр медленно подошёл ближе.

– Я знаю.

– Нет, – она покачала головой. – Не знаешь. Это не то же самое, что когда тебя ненавидят. Это... – Она судорожно сглотнула. – Это когда тебя зовут, пока им страшно. А потом первые же бросают камень, как только страшно становится из-за тебя.

На последних словах голос у неё дрогнул.

Кузьма тихо шмыгнул носом.

– Дураки они, – буркнул он с внезапной злой жалостью. – Деревня у нас, видать, крепкая, а умишко жидкий. Как петухи после грозы: сами мокрые, а клюют того, кто ближе.

Зоря нервно хохотнула – коротко, почти болезненно.

Кузьма, увидев, что её хотя бы на миг качнуло из ярости в живое чувство, тут же приободрился.

– Нет, ну правда! – сказал он уже с обычной своей смешливой ворчливостью. – Их бы всех в ряд поставить да по лбу стукнуть. Не сильно. Для звучности. Может, внутри что-нибудь на место встанет. Хотя... – Он задумчиво почесал бороду. – Не уверен. Там, может, и вставать нечему.

Несмотря ни на что, у Зори дёрнулся рот.

– Кузьма...

– А что Кузьма? Я с утра на них смотрю и диву даюсь. Как лечиться – так «Зоряна, помоги». Как беда – так «ведьма виновата». Как помирать начнут, приползут на брюхе и ещё по дороге будут спрашивать, не примешь ли. Тьфу.

– Очень утешил, – пробормотала Зоря.

– Зато честно.

Яр подошёл совсем близко.

Теперь между ним и Зорей оставалось не больше шага. Она всё ещё дышала часто, пальцы её дрожали, на щеке блестела тонкая дорожка – то ли от пота, то ли от злости, то ли уже от слёз, которые она упорно не пускала дальше.

– Сядь, – сказал он.

– Не хочу.

– Тогда стой. Но ничего больше не ломай.

– Это ещё почему?

Он оглядел пол, усыпанный травами и осколками.

– Потому что потом мне убирать.

И вот тут она всё-таки сорвалась не в крик – в смех. На одно короткое, рваное мгновение. Почти сразу смех переломился, и она закрыла лицо ладонью.

Яр воспользовался этим мигом. Медленно, очень осторожно положил руки ей на плечи.

Она не оттолкнула.

Сначала.

Потом вздрогнула всем телом и уткнулась лбом ему в грудь – резко, будто не решила это сделать, а просто не удержалась на ногах.

Он обнял её не сразу. Секунда – и только потом руки сомкнулись у неё за спиной, крепко, надёжно, без лишних слов.

Кузьма тут же тактично отвернулся к печи.

– Я ничего не вижу, – сообщил он очень громко. – Я вообще с этой стороны слепой.

Зоря всхлипнула сквозь нервный смешок.

– Не смейся, – глухо сказала она в рубаху Яра.

– Это не я, – ответил он тихо. – Это он.

Кузьма обиженно всплеснул лапками.

– А кто, по-вашему, обязан в этом доме сохранять остатки разума? Если вы оба решили страдать красиво, я хотя бы словами помогу.

Зоря стояла у Яра в руках, всё ещё напряжённая, но уже не такая острая, не такая колючая. Яр медленно провёл ладонью по её спине – один раз, другой. Не чтобы успокоить окончательно. Просто показать: она не одна в этой ярости, в этой боли, в этом унижении.

– Я правда могу их проклясть, – сказала она после паузы, всё ещё не поднимая головы.

– Знаю.

– Иногда очень хочется.

– Верю.

– Особенно некоторых.

– Список составить? – негромко спросил он.

Она выдохнула ему в грудь, и это было почти смехом.

– Ты ужасный.

– Мне говорили.

– Я серьёзно.

– И я.

Она наконец чуть отстранилась, подняла лицо. Глаза у неё блестели, ресницы слиплись, на скулах горели злые пятна.

– Что мне теперь делать, Яр?

Он смотрел на неё долго. Очень прямо.

– Не принимать решений сегодня.

– Почему?

– Потому что ты хочешь ранить в ответ.

Она медленно кивнула.

– Хочу.

– А завтра захочешь уже не так.

Кузьма повернулся к ним, влезая в разговор с важностью старого судьи.

– Вот тут согласен. Проклятия, как суп, лучше не варить на злой желудок. Вкус портится.

Зоря всё-таки фыркнула сквозь остатки слёз.

– Боги, Кузьма...

– Что? Я мудрость говорю. Народную. Домовую.

Яр не отпустил её. Только чуть ослабил объятие, когда почувствовал, что она уже может стоять сама.

– Завтра посмотрим, – сказал он. – Сегодня – закрой дверь. Разожги печь. Сядь. И дай мне убрать то, что ты разбила.

Зоря вытерла лицо тыльной стороной ладони.

– Это был мой дом.

– Пока ты швырялась, стал общий.

– Это ещё почему?

Он чуть склонил голову.

– Потому что я тут теперь тоже живу. Не забыла?

Она посмотрела на него – и что-то мягкое, упрямое, живое шевельнулось у неё в глазах под всей этой яростью и болью.

– Ладно, – сказала она тихо.

Кузьма тут же спрыгнул с сундука и важно объявил:

– Вот и правильно. А то я уже думал, придётся выдать всем по венику и проводить обряд изгнания глупости. Хотя, – добавил он, оглядев беспорядок, – с нашими деревенскими это обряд долгий. До старости не управимся.

Глава 16

Утро пришло так, будто в мире ничего не случилось.

Пели птицы.

Громко, наперебой, будто лес и сад за ночь решили, что людям со своей дурью и болью можно не мешать, а солнцу – тем более. Сквозь кроны яблонь и старых берёз пробивался тёплый свет, ложился на траву золотыми пятнами, полз по крыше, по крыльцу, по ступенькам. Воздух был уже не ночной – свежий, умытый, с запахом мокрой земли, травы и тонкой речной сырости, которую ещё не успело выбить солнце.

Зоря сидела на ступеньках с деревянной миской на коленях и чистила картошку.

Работа была несложная, привычная, почти упрямая в своей простоте. Ножик тихо скрёб по кожуре, бледные ленты падали в траву у ног. Рукава у неё были закатаны, коса небрежно перекинута через плечо. Лицо – спокойное, но слишком ровное. Такое бывает после слёз, которые ночью всё-таки пришли, хоть и поздно.

Позади дома, у заднего забора, стучал молоток.

Яр с утра ушёл чинить покосившуюся секцию у огорода – то ли и правда было что чинить, то ли просто не умел сидеть без дела, когда в доме воздух ещё не до конца остыл после вчерашнего. Он работал молча. Иногда слышалось, как доска ложится на столб, как глухо входит гвоздь, как трещит старое дерево, уступая силе его рук.

Кузьма сегодня не показывался. Видно, счёл, что после вчерашнего лучше дать людям самим не поубивать друг друга тишиной.

Зоря дочистила одну картофелину, бросила в миску, взялась за следующую.

Калитка скрипнула.

Она подняла глаза и почти сразу узнала, кто идёт.

Марфа.

Старушка сгорбленная, сухонькая, в тёмном платке, завязанном по старой привычке низко на лбу. Шла медленно, опираясь на кривую палку, но взгляд у неё был живой, ясный. Из тех бабок, что переживают и голод, и похороны, и троих мужей, и всё равно потом сидят у окна, щёлкают семечки и знают про деревню больше, чем староста.

Марфа знала ещё Зорину бабку. И мать. И потому к воротам шла не как остальные – не крадучись, не опасливо, а с той осторожной прямотой, которую могут себе позволить только очень старые люди.

– Здравствуй, Зоренька, – сказала она, остановившись у калитки.

Зоря отложила нож.

– Здравствуй, баб Марф. Заходи, раз пришла.

Старушка кивнула, протиснулась во двор и подошла ближе. Села не сразу – сперва перекрестилась на дом, на солнце, на что-то своё, старое.

– Сижу вот, думаю, – начала она, – долго ли мне ноги ещё носят. И решила: пока носят, надо идти.

– Очень мудрое решение, – сказала Зоря. – А то потом пришлось бы ползти, а это уже не так достойно.

Марфа хмыкнула.

– Острая ты стала.

– Я всегда была острая. Просто теперь это чаще замечают.

Старушка опустилась на нижнюю ступеньку сбоку, вздохнула, поправила платок.

Некоторое время они сидели молча. Птицы щебетали. Где-то за домом снова стукнул молоток.

Марфа глянула в ту сторону, но ничего не сказала.

– Я к тебе с разговором, – произнесла она наконец.

– А я уж подумала, просто картошку мою оценить пришла.

– Картошка у тебя и правда мелковата.

Зоря фыркнула.

– Ну вот. Уже приятно.

Марфа потеребила край фартука.

– Ты не держи на нас зла, девонька.

Зоря не подняла глаз. Только срезала кожуру длиннее, чем надо.

– На кого это – «на нас»?

– На деревню.

– А-а. На этот чудный сборник человеческой глупости.

– Зоряна.

– Что? – Она наконец посмотрела на старуху. – Разве не так?

Марфа вздохнула.

– Так. Да не вся правда.

– Конечно. Есть ещё трусость, тупость и привычка искать виноватого, когда страшно.

Старушка кивнула.

– И это есть. Люди дурные. Особенно когда смерть рядом. Тогда у них ум совсем уходит, остаётся один страх.

Зоря хмыкнула.

– А камни и яблоки, видать, вместо ума появляются.

– Не у всех.

– Да, – сухо сказала Зоря. – У некоторых только языки.

Марфа помолчала, потом осторожно положила сухую ладонь ей на предплечье.

– Ты всё равно не серчай так.

Зоря медленно посмотрела на её руку, потом на лицо старушки.

– Я не на тебя серчаю.

– Знаю, милая. Знаю.

– Тогда зачем пришла?

Марфа отвела взгляд на огород, на яблони, на свет в листве.

– Потому что без тебя тут беда будет, – сказала она тихо. – Настоящая. Не та, которой друг друга пугают. А живая. У Феклы внук с осени грудью хрипит. У Дарьи живот на восьмом месяце, тяжко носит. У Еремея нога гниёт, а он всё мужика из себя строит. У меня вот сердце порой так хватает, что только и жду – в этот раз или в следующий. Мы без тебя – как слепые в лесу.

Зоря слушала, не перебивая.

Марфа сжала её руку чуть крепче.

– И ещё, – сказала она. – Не нам тебя учить. Но когда ведьма злится – и Боги, которым она служит, злятся тоже. А нам их гнев ни к чему.

Зоря медленно втянула воздух.

Потом скосила глаза на старуху и произнесла с нехорошей мягкостью:

– Это кто ж тебе такую глубокую мысль в ухо нашептал? Фекла? Или Прохор после третьей чарки?

Марфа не обиделась.

– Сама знаю. Долго живу.

Зоря устало улыбнулась и посмотрела уже мягче. Старушку Марфу она помнила ещё молодой, красивой женщиной, за которой почти все мужики бегали.

– Угу. И всё ещё веришь, что Боги ходят за мной по пятам и записывают, кто мне нахамил.

– А разве нет?

Зоря усмехнулась – резко, устало.

– Если б Боги обижались за каждую человеческую дурь, у нас бы уже полдеревни молнией побило.

– Может, и зря не побило, – невозмутимо заметила Марфа.

И вот тут Зоря неожиданно хмыкнула уже по-настоящему.

– Вот за это я тебя и люблю, бабуля Марфа. Ты одна умеешь просить прощения за всех и при этом не делать вид, будто все невинны.

– А чего мне делать? – старуха пожала плечами. – Я ж не слепая. Видела, как на тебя вчера смотрели. Стыдно мне за них. Только стыдом ребёнка не вылечишь и кровь не остановишь.

– Не остановишь, – согласилась Зоря и снова взялась за нож.

Марфа посидела ещё немного. Потом тихо спросила:

– Значит, не уйдёшь?

Зоря очистила картофелину до конца, бросила в миску, взяла следующую.

– А я говорила, что уйду?

– Не говорила. Но вчера так сказала, что у людей с вечера уже кишки холодом свело.

– Надо же. Хоть какая-то польза.

– Зоряна...

Она вздохнула.

– Я не собираюсь бросать тебя, бабуль. И тех, кто ко мне приходит не с камнем.

Старушка прикрыла глаза, будто только этого и ждала.

– Ну и слава Богам.

– Не торопись их благодарить, – сухо сказала Зоря. – Они у нас, говорят, обидчивые.

Марфа криво улыбнулась, поднялась с тяжёлым вздохом.

– Я пойду. Ноги у меня уже не те.

– Они у тебя сроду не были хорошими, – заметила Зоря.

Марфа фыркнула, но без обиды:

– А язык у тебя – всё лучше и лучше.

– Это от чистого воздуха.

Марфа покачала головой, но в глазах у неё была явная нежность.

– Береги себя, девочка.

– Ты тоже.

Старушка дошла до калитки, остановилась, обернулась.

– И этого своего береги тоже. – Она кивнула куда-то за дом. – Вид у него, будто он всю ночь кого-то душил в мыслях.

Зоря чуть дёрнула плечом.

– Он сам себя душит неплохо. Без моей помощи.

Марфа тихо засмеялась и ушла. Калитка снова скрипнула и закрылась. Некоторое время было слышно только птиц да отдалённый стук молотка. Потом и он стих.

Через минуту Яр обошёл дом и вышел из-за угла. Рубаха на нём прилипла к спине от работы, на предплечьях – пыль и древесная стружка. В руке он держал молоток, но, судя по взгляду, пришёл не про забор говорить.

Остановился в нескольких шагах от крыльца.

– Значит, Боги, – сказал он.

Зоря не подняла головы.

– О, ты всё-таки подслушивал. Не красиво с твоей стороны.

– Не подслушивал. Ты кричишь громче сороки.

– Спасибо, утешил, – Зоря кивнула, соглашаясь. Голос у неё всегда был звонкий.

Он отложил молоток на бочку у стены.

– Кому ты служишь?

Теперь она всё-таки посмотрела на него.

Вопрос прозвучал просто. Без насмешки. Но под этой простотой было что-то ещё – настороженность, интерес, и, пожалуй, впервые за долгое время у Яра мелькнуло что-то вроде настоящего внутреннего напряжения, не связанного с дракой или опасностью.

Зоря вытерла нож о передник. Она с хитрицой посмотрела на собеседника:

– А тебе зачем?

– Хочу знать.

– Зачем?

– Потому что живу у тебя в доме, – Яр развёл руками и бросил молоток на траву. – Потому что у тебя из-за печки выходят псы с жёлтыми глазами. Потому что старухи приходят и шепчут про Богов, которые злятся вместе с ведьмой. Хватит?

Она посмотрела на него чуть дольше, чем надо. Потом сказала спокойно, почти буднично:

– Чернобогу.

Яр не шевельнулся. Только глаза у него изменились.

Совсем чуть-чуть. Но Зоря это увидела сразу. Как будто внутри него что-то остро, холодно сдвинулось с места.

Он даже не переспросил.

Просто стоял.

В утреннем свете, на фоне забора, который только что чинил, – большой, сильный, обычно такой собранный. И на одно короткое мгновение у Зори было чувство, будто она сказала не имя божества, а открыла дверь в тёмный колодец.

– Вот как, – произнёс он наконец.

Голос был ровный. Слишком ровный. Зоря отложила ещё одну картофелину в миску.

– Ну да. А что, ждал, что скажу – Ладе? Или какому-нибудь светлому пастушьему Богу?

Яр медленно вдохнул.

В деревнях, где он рос, имя Чернобога не любили произносить лишний раз. Его помнили в зимние ночи, при гибели скота, при моровых поветриях, в тёмных лесах и на старых перекрёстках. Не клялись им. Не хвалились. И уж точно не ожидали услышать это имя так спокойно – из уст женщины, которая по утрам чистит картошку на крыльце и спорит с домовым.

Но страха он не показал.

Только спросил:

– И давно... Ты ему служишь?

– Всю жизнь, – ответила Зоря, пожав плечами. – Бабка служила. Мать служила. Я служу.

– Это... передаётся?

– Ну не как коза по наследству, если ты об этом, – сказала она мягко с тонкой усмешкой. – Но да. По крови, по слову, по обету. У каждого по-своему.

Яр подошёл ближе, но не сел.

– И что это значит для тебя?

Она пожала плечами. Зоря подумала некоторое время. а потом задумчиво ответила, подбирая слова:

– Что я знаю тьму не по рассказам. Что беру не только светлое. Что смерть для меня не чужая. Что не всё в мире надо делить на доброе и злое, если не хочешь остаться дураком.

Он смотрел на неё внимательно, будто примерял услышанное к тому, что уже знал о ней.

– А для других?

– Для других? – Она усмехнулась. – Для других это значит, что, если корова сдохла, можно шепнуть: «не иначе, Зоря со своим Чёрным богом». Очень удобно.

Яр молча походил из стороны в сторону. Потом спросил:

– Ты ему молишься?

Зоря склонила голову набок.

– А ты всегда так прямо спрашиваешь о чужих Богах?

– Не всегда.

– А сейчас?

– Сейчас хочу понять, кто ты.

На это она не ответила сразу. Подняла миску с картошкой, поставила её рядом на ступеньке, вытерла руки. Потом посмотрела на него снизу вверх – спокойно, без вызова, но и без желания смягчить.

– Я та, кто просит у Чернобога не милости, – сказала она тихо. – А силы смотреть в лицо тому, от чего другие отворачиваются. Хвори. Крови. Смерти. Ночи. Страху. Себе самой. Этого достаточно?

Яр почувствовал, как по спине медленно проходит холодок. Не от её слов даже. От того, как просто она это сказала. Как про что-то не постыдное и не страшное – просто своё. И именно эта простота пугала сильнее всего.

Но лицо его осталось спокойным.

– Более чем, – ответил он.

Зоря чуть прищурилась, будто проверяя, отшатнётся он или нет.

– Ну? – спросила она. – Теперь будешь спать у двери с ножом под рукой?

Он хмыкнул.

– Я и так сплю с ножом под рукой.

Зоря вскинула бровь и улыбнулась:

– Какая удача. Значит, ничего не изменилось.

– Изменилось.

Она замерла.

– Что?..

Он посмотрел на неё долго, прямо.