Текст книги "Домовой, ведьма и её зверь (СИ)"

Автор книги: Наталья Шапа

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)

Глава 34

Утро началось с пустоты.

Не с крика, не с кошмара, не с резкого пробуждения от дурного сна – нет. Сначала Зоря просто медленно выплывала из тяжёлой, мутной дремы, в которой ещё оставались клочья ночи: вода, белёсый огонь обряда, чёрный силуэт пса на берегу, ледяной шёпот, въевшийся в память. Тело было тяжёлым, как после лихорадки. Каждая мышца ныла тупо, глубоко, будто она всю ночь не ворожила, а таскала на спине камни. Правая рука отзывалась особенно неприятно – тонкой холодной болью вдоль запястья там, где её хлестнула Марьина нить.

Но по-настоящему Зоря проснулась только тогда, когда, ещё не открыв до конца глаз, по привычке потянулась в сторону.

И коснулась не тёплого живого тела. А смятой, уже остывшей ткани. Глаза она открыла сразу.

На соседней лавке лежало скомканное одеяло. Подушка была примята – ещё хранила след головы, и от этого почему-то становилось только хуже. На ткани виднелась складка от плеча, тёплый отпечаток недавнего присутствия, но самого Яра не было.

Никого. В груди у Зори мгновенно, резко и неприятно провалилось всё вниз, словно пол под ней на миг исчез. Сердце ударило так сильно, что отдало в горло. Она села слишком быстро. Мир качнулся. В висках кольнуло.

– Нет, – выдохнула она в тишину комнаты.

Сон слетел мгновенно, как от пощёчины. Пустая лавка. Тишина. Открытого холода от двери нет, значит, ушёл не только что. И никто её не разбудил.

Мысли хлынули разом, бессвязные и злые.

Опять полез куда-то один. Пошёл во двор, потерял сознание. Пошёл к реке, потому что идиот. Пошёл в лес, потому что ещё больший идиот. Пошёл "просто пройтись", а сам едва держится на ногах. Упал. Кровь. Снова рана. Снова...

– Я убью его, – сказала Зоря уже вслух.

С печи раздался сонный, сипловатый от недосыпа голос Кузьмы:

– Кого именно? Мне нужно понимать, на чьей я стороне с утра.

Зоря обернулась так резко, что коса ударила по плечу. Домовой торчал из одеял только носом, глазами и всклокоченной макушкой. Но взгляд у него был уже слишком осмысленный для существа, которое якобы только что проснулось.

– Где Яр? – спросила она.

Кузьма моргнул. Потом ещё раз. Потом, не торопясь, приподнялся выше и поджал губы с таким видом, будто сейчас собирался сообщить нечто чрезвычайно очевидное.

– Во дворе, – сказал он.

Зоря застыла.

– Что?

– Во дворе, – повторил Кузьма с терпением мученика. – В том самом, который снаружи дома. С травой, ступеньками и прочими чудесами бытия.

– Почему он во дворе?

– Потому что у человека есть ноги и необъяснимая склонность ими пользоваться.

– И ты мне не сказал?

Кузьма оскорблённо вскинулся.

– А когда? Пока ты спала, нахмурившись так, будто во сне собиралась кого-то заколдовать? Я, между прочим, решил, что если хозяйка наконец уснула не сидя и не на ходу, то пусть спит.

Зоря уже шла к двери.

– Ты невозможен.

– Я заботлив, – донеслось ей вслед. – Просто в своей форме.

Она распахнула дверь и шагнула во двор, всё ещё злая, всё ещё встревоженная – и потому почти не готовая к тому, что увидит. Утро оказалось неожиданно ярким. После тяжёлой ночи всё казалось почти чрезмерно живым: солнце уже поднялось и лежало тёплым золотом на траве, на яблоневых листьях, на влажных досках крыльца; в воздухе пахло росой, молодой древесиной, дымком из трубы и чем-то ещё – свежей стружкой, сухой и сладковатой.

Она сразу увидела Яра.

Он сидел у сарая на перевёрнутом чурбаке, боком к ней, чуть сгорбившись над работой. На нём была только чистая рубаха с закатанными рукавами; ткань натянулась на плечах и между лопатками там, где он чуть подавался вперёд. Руки – большие, сильные, ещё не до конца отощавшие после раны, но всё же заметно напряжённые – двигались медленно и уверенно. В одной ладони нож, в другой гладкая палка, с которой он срезал тонкую светлую стружку.

Солнце ложилось по его шее, по скулам, по запястьям. По линии предплечья, где под загорелой кожей перекатывались сухие сильные мышцы. По пальцам – длинным, крепким, с чуть загрубевшими костяшками, привыкшим не к тонкой работе, а к силе. Рубаха, свободная на груди, всё равно не могла скрыть, какой он – широкий в плечах, тяжёлый, плотный, живой. Даже сидя, даже после раны, даже бледнее обычного, Яр оставался таким, о кого хочется не только спорить и злиться, но и опереться всем весом – просто потому, что выдержит.

И именно это Зорю разозлило ещё больше. Потому что минуту назад она почти успела представить его мёртвым. Рядом с ним, как маленький надутый воевода, стоял Кузьма и с важностью следил за процессом.

– Не-ет, – вещал домовой. – Ты опять стругаешь слишком просто. А я просил с достоинством. Мне нужна вещь, чтобы и в руках приятно, и на глаз солидно.

– Я делаю тебе колышек, – заметил Яр. – Не посох власти.

– Вот именно поэтому у тебя и нет размаха воображения.

Зоря остановилась посреди двора и молча уставилась на них. Яр поднял голову. Увидел её. И по тому, как у него едва заметно дрогнул рот, она сразу поняла: всё. Он понял. И что она испугалась, тоже понял.

– Доброе утро, – сказал он.

Голос после сна и ночного надрыва был низкий, чуть хрипловатый, тёплый. У Зори внутри неприятно сжалось что-то совсем не злое.

– Нет, – сказала она.

Кузьма тут же обернулся и радостно развёл лапками:

– О, проснулась! А мы тут при деле.

– Вижу, – ответила Зоря. – Особенно отчётливо вижу.

Она подошла ближе. Чем меньше оставалось расстояния, тем яснее было видно всё, что успела заметить только краем глаза: как ему всё ещё трудно держать спину совсем прямо; как бледность не ушла до конца; как на шее у ключицы пульсирует жилка; как рубаха на боку, под повязкой, сидит чуть туже, чем должна.

Живой. Тёплый. Настоящий. И от облегчения ей захотелось одновременно ударить его и прижаться лбом к его плечу.

– Ты почему не в доме? – спросила она.

– Не хотел тебя будить, – ответил он.

– Поэтому решил тихо умереть на свежем воздухе?

– Я не умираю.

– Пока.

Кузьма немедленно поддакнул:

– Я за ним слежу. Почти профессионально.

Зоря даже не посмотрела на домового.

– Покажи бок.

Яр чуть приподнял бровь.

– Сразу так?

– Яр.

Он вздохнул, отложил нож и, не споря больше, медленно встал. Зоря невольно проследила это движение взглядом. Сначала ладонь на колене. Потом напряжение в бедре. Потом выпрямляющаяся спина. Медленное, осторожное поднятие – видно, что бок тянет, но он всё равно поднимается плавно, без суеты, будто не хочет показать слабость даже доскам сарая.

Он был высокий. Это она и раньше знала. Но по утрам, вблизи, когда солнце ложилось по его телу, это ощущалось почти физически: ей приходилось чуть задирать голову, чтобы смотреть ему в лицо. От него шло ровное тепло живого сильного тела, и Зоря вдруг слишком остро вспомнила, как ночью он навалился на неё всем весом у реки – тяжёлый, обессиленный, но всё равно крепкий, весь из мышц, костей, жара и упрямства.

– Рубаху выше, – сказала она чуть суше, чем хотела.

Он подчинился.

Ткань медленно поднялась, открывая талию, повязку, полосы напряжённых мышц живота и косой край старого синяка. Кожа была тёплого золотистого оттенка, загорелая, но там, где ткань обычно закрывала тело, светлее. На боку – свежая перевязка, под ней уже почти не проступала кровь. Ниже – твёрдая линия бедра под штанами. Выше – грудь, тяжёлая и сильная даже в ослабленном состоянии, с редкими тёмными волосками, уходящими под ворот рубахи.

Зоря опустила взгляд только на рану. Очень постаралась опустить только на рану.

– Стоишь, значит, – пробормотала она. – И даже не разваливаешься.

– Я же говорил.

Она шагнула ближе. И коснулась его. Сначала только кончиками пальцев – края повязки, проверяя, не мокрая ли. Потом ладонью – осторожно, по ребрам, туда, где ткань уже не скрывала живого жара кожи. И от этого простого прикосновения у неё по телу будто тонкая горячая дрожь прошла.

Он был тёплый. Слишком тёплый после её тревоги. Слишком настоящий после ночной воды.

Под её пальцами чувствовалась плотность мышц, сухая сила тела, которое привыкло держать удар, та самая медвежья надёжность, от которой в груди одновременно становилось спокойнее и опаснее.

Подушечки пальцев ощущали малейшее: как напрягся его живот, когда она нажала чуть сильнее;

как под кожей дрогнула мышца; как он задержал дыхание на секунду, хотя явно не хотел этого показывать. И Зоря очень остро, до раздражающей ясности, поняла, что ей нравится к нему прикасаться. Нравится это тепло. Нравится эта тяжесть живого мужского тела. Нравится знать, что он здесь, под её рукой, и не растворился в ночи, не ушёл под воду, не исчез.

От этого открытия захотелось немедленно стать ещё язвительнее.

– Больно? – спросила она, не поднимая глаз.

– Немного.

– Врёшь.

– Совсем немного.

– Всё равно врёшь.

Кузьма рядом вздохнул с таким счастьем, будто попал на любимое представление.

– Какое чудесное утро, – сказал он мечтательно. – Солнце, стружки, взаимное недовольство, почти нежные прикосновения...

Зоря резко убрала руку. Слишком резко. Как будто обожглась. Яр посмотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде мелькнуло что-то очень тихое, очень понимающее.

От этого стало ещё хуже.

– Пока жить будешь, – отрезала она.

– Какая щедрость.

– Не заслужил.

Кузьма подобрал свой недоструганный колышек и покрутил его в лапках.

– Всё равно простовато. Мне хотелось в этой вещи больше благородства.

– Я вырежу тебе корону, – предложил Яр.

– Вот! – оживился домовой. – Уже лучше. Видно, человек начинает понимать, с кем имеет дело.

Зоря фыркнула, сама не желая. Напряжение чуть отпустило. Солнечный свет ложился на двор так мирно, что даже поверить было трудно, будто ночью они в этом же мире стояли на границе между живым и мёртвым.

А Яр стоял перед ней живой. С тёплой кожей под ладонью ещё минуту назад. С запахом дерева, свежего воздуха и мужского тепла. С этой своей раздражающей способностью молча понимать больше, чем ей хотелось бы.

– И всё равно, – сказала она, – без меня из дома не выходишь.

– Я просто во двор.

– Без меня.

– Тут два шага.

– Яр.

– Зоря.

Кузьма закатил глаза так выразительно, что мог бы ими начертить круг прямо в воздухе.

– Какое счастье, что после всего пережитого вы всё ещё находите в себе силы на вот это, – сообщил он. – А то я боялся, вся романтика у вас уйдёт в ужасы и кровопотери.

– Кузьма, – холодно сказала Зоря.

– Молчу, молчу. Но я всё вижу.

Она посмотрела на Яра. Он – на неё.

И в этом коротком взгляде было слишком много всего сразу: её утренний страх, его тихое понимание этого страха, то, как легко он позволил ей себя трогать, и то, как трудно ей теперь было делать вид, что это ничего не значит. От этого у неё внутри всё опять стало горячим и неустойчивым.

– Сядь, – сказала она наконец.

– Я и так стоял только ради осмотра.

– Вот и садись.

Он повиновался без спора. И это почему-то тронуло её сильнее, чем следовало.

Глава 35

День после этого будто нарочно решил быть мирным.

Не совсем спокойным – до настоящего покоя после такой ночи ещё было далеко, – но мягким, тёплым, почти ласковым. Солнце поднималось всё выше, ложилось на двор широкими золотыми пятнами, грело старые доски крыльца, яблоневые ветки, траву у колодца. После сырого речного холода этот свет чувствовался почти как лекарство: не лечил до конца, но напоминал, что мир всё ещё умеет быть простым.

Во дворе пахло свежей стружкой, тёплой землёй, дымком из трубы и яблоневой листвой.

Из сеней тянуло сушёной мятой и вчерашним хлебом.

Где-то в траве неутомимо стрекотал кузнечик.

И всё это было так обыкновенно, что Зоре временами хотелось оглянуться ещё раз – проверить, не приснились ли ей чёрная вода, Марья и тот ледяной взгляд из-под реки.

Но рука ныла. След на запястье тянул холодком. А Яр сидел у сарая с видимой усталостью человека, который слишком много отдал за одну ночь.

Значит, не приснилось.

После короткого утреннего осмотра Зоря всё-таки загнала его в тень яблони – не в дом, потому что туда он идти отказался с упрямством, достойным отдельного проклятия, но хотя бы с прямого солнца.

Он сел на широкую лавку у стены, вытянув ноги, и откинулся затылком на потемневшие от времени брёвна. Рубаху так и не застегнул до конца после её проверки; у горла ткань осталась распахнутой, и Зоря, выходя из сеней с миской воды, слишком хорошо видела сильную шею, ямку у ключицы, тень от ресниц на скулах, когда он прикрывал глаза.

И как бы она ни сердилась, как бы ни убеждала себя, что сейчас думает только о его здоровье, взгляд всё равно цеплялся.

За руки – большие, сильные, с длинными пальцами и сухими запястьями.

За плечи – тяжёлые, широкие, даже сейчас, когда рана и слабость немного стянули его внутрь.

За грудь под тонкой тканью рубахи, которая при каждом вдохе медленно поднималась и опускалась, открывая то силу, то уязвимость.

С ним было очень неудобно рядом.

Потому что, когда он лежал без сознания, было страшно. Когда спорил – раздражающе. Когда молчал и просто был – ещё хуже.

Потому что Зоря всё чаще ловила себя на том, что ей хочется смотреть.

Хочется подойти ближе. Потрогать лоб, шею, рану, плечо – будто для дела. И каждый раз слишком ясно чувствует, что только делом это уже не объяснить.

– Не смотри на него так, – вполголоса сообщил Кузьма, появляясь рядом так внезапно, что она чуть не плеснула воду себе на подол.

Зоря резко покосилась на домового.

– Как?

– Как будто сейчас решаешь, перевязать его ещё раз или укусить.

Она смерила Кузьму взглядом.

– Иногда я жалею, что ты не родился немым.

– А я – что ты не родилась попроще, – вздохнул домовой. – Жили бы спокойно. Ты бы ругалась не так красиво, он бы не смотрел на тебя как потерянный медведь, а я бы не находился постоянно в центре чужой личной драмы.

– Кузьма.

– Ухожу, ухожу. Но вообще-то я за делом. Там Марфа шла мимо и сказала, что в деревне уже с утра ни одной новой хвори. Значит, твоя ночная безумная затея всё-таки сработала.

Зоря выдохнула тише. Вот оно. Первое настоящее облегчение за утро. Небольшое, осторожное, как первый луч после долгого дождя, – но всё же.

– Хорошо, – сказала она.

Кузьма наклонил голову.

– Ты сама-то как?

Она дёрнула плечом.

– Жива.

– Это я вижу. А по-честному?

Зоря посмотрела на свою руку. На тёмный след у запястья, тонкий, будто под кожу ввели полоску ночи.

– По-честному – потом, – ответила она.

Кузьма проследил за её взглядом и сразу перестал кривляться.

– Не нравится мне это, – сказал он тихо.

– Мне тоже.

– Может, мазью?

– Может, и мазью. А может, временем. Пока не знаю.

Он хотел что-то добавить, но в этот момент Яр открыл глаза и посмотрел на неё – прямо, спокойно, как будто чувствовал, что разговор был о ней.

Зоря сразу выпрямилась.

– Пей, – сказала она, протягивая ему воду.

Он взял миску. Их пальцы соприкоснулись на краю глиняного борта. Всего на миг. Но Зоря ощутила это так, будто её ткнули иглой прямо в грудь.

Его пальцы были тёплыми. Шершавыми на подушечках. Сильными – даже в простой осторожности движения. И в этом коротком касании было что-то слишком обыденное, почти домашнее, от чего вдруг стало не по себе сильнее, чем от поцелуя.

Поцелуй был бурей. Это – тихой опасностью. Она отдёрнула руку первой. Слишком быстро. Яр, конечно, заметил. Но вместо того чтобы что-то сказать, просто отпил воды и спокойно произнёс:

– Ты сама пила?

– Да.

– Врёшь.

Кузьма хрюкнул в ладошку. Зоря медленно прищурилась.

– Сегодня, я смотрю, все решили, что очень смелые.

– Я просто узнал твоё лицо, когда ты забываешь о себе, – ответил Яр.

Её это почему-то злило сильнее, чем должно было. Потому что он был прав. И потому что говорил это без насмешки.

– Пей молча, – буркнула она.

– Как прикажешь.

Кузьма ретировался в сторону печной стены во дворе – именно так он называл прогретый солнцем бок дома, где любил изображать из себя мудрого старца, – но даже оттуда Зоря чувствовала на себе его почти физически довольный взгляд.

***

К полудню к дому начали подходить люди.

Не толпой, не шумно, не так, как приходят обвинять или требовать. Осторожно. По одному, по двое. Кто с кувшином молока, кто с корзинкой яиц, кто просто с неловким вопросом – не нужно ли чего.

Зоря сначала встретила это настороженно.

Почти жёстко. После всего, что она уже успела повидать от деревни, принимать благодарность было даже страннее, чем сносить ненависть. В злобе люди хотя бы были предсказуемы. В благодарности – нет. Но постепенно двор стал наполняться другой тишиной. Не враждебной. Смущённой. Тёплой.

Одна баба принесла творог и так быстро сунула его Кузьме в лапы, будто боялась передумать.

Старик из дальнего конца улицы молча оставил на пороге мешочек с овсом и только шапкой кивнул.

Девчонка лет двенадцати приволокла связку лука и, краснея, сказала, что мама велела передать: корова встала и ест.

Зоря только кивнула. Но каждый такой кивок почему-то снимал с груди по одной невидимой тяжёлой нитке. Кузьма же принимал всё как законный распорядитель мира.

– Ставь сюда. Нет, не на край, ты что, ослеп? Яйца отдельно. Молоко в тень. А творог вообще мне. То есть нам. Конечно, нам.

– Совсем обнаглел, – заметил Яр, наблюдая за этим с лавки.

– Нет, – гордо ответил домовой. – Я просто наконец-то живу так, как заслуживаю.

Зоря, проходя мимо с корзинкой трав, всё-таки фыркнула. И в этот момент во двор вошёл человек, от которого смех умер сразу. Отец Мирона. Она узнала его ещё до того, как он поднял голову. По тяжёлой походке. По ширине плеч. По тому, как он держал в руке шапку, сминая её пальцами почти до бесформенности.

За эти дни он как будто резко постарел.

Лицо осунулось. Щёки ввалились. Борода, и раньше с проседью, теперь казалась почти серой.

И главное – взгляд. Не злой, как в день похорон. Не пьяный от горя и ярости. А потухший. Такой бывает у людей, которые за одну неделю прожили внутри себя слишком много всего и вышли из этого на десять лет старше.

Он остановился у калитки. Не вошёл сразу. Словно сам не был уверен, имеет ли право. Во дворе стало тихо. Кузьма, до этого мгновение назад готовый спорить с молочницей о качестве сметаны, прижал лапки к груди и застыл на крыльце.

Яр медленно выпрямился на лавке. Зоря поставила корзинку на землю и посмотрела на мужчину прямо. Он сглотнул. Один раз. Тяжело. Потом шагнул внутрь двора.

– Зоряна, – сказал он хрипло.

Его голос был совсем не тот, каким он кричал тогда. Тогда в нём была ярость, тупая, рвущаяся наружу, удобная в своей слепоте. Сейчас – только усталость и стыд.

Зоря молчала. Он сжал шапку ещё сильнее.

– Я... поговорить пришёл.

– Говори, – сказала она спокойно.

Он на миг отвёл глаза. Потом снова посмотрел на неё. И именно это было труднее всего – видеть, как взрослому, сильному мужику тяжело заставить себя выговорить нужное.

– Я тогда... на тебя накричал, – сказал он. – И потом тоже. Говорил, что ты виновата. Что сына моего не уберегла. Что это из-за тебя. Что... – Он осёкся, будто сами эти слова теперь жгли ему рот. – Не должен был.

Зоря слушала молча. Лицо её оставалось спокойным. Только сердце почему-то стукнуло сильнее. Потому что в деревне к ней привыкли или требовать, или бояться. Просить прощения – нет.

– Не ты его в воду толкнула, – продолжил отец Мирона. – Не ты смерть на него звала. А я... с горя будто умом тронулся. Хотел хоть на кого-то это скинуть. На тебя удобнее было. Ты одна. Ты сильная. На сильных всегда проще вину валить.

Он говорил неровно, с паузами, но каждое слово было тяжёлым, настоящим. Яр не шевелился.

Кузьма тоже. Даже воздух во дворе будто прислушивался.

– Прости меня, – сказал мужчина наконец. – Если сможешь.

Тишина после этих слов стала ещё плотнее. Зоря смотрела на него долго. Смотрела на грубые, натруженные руки, на пальцы, сминающие шапку, на сгорбленные плечи человека, у которого смерть сына вынула кусок души, а вместе с ним и часть гордости.

И злости в ней сейчас не было. Была усталость. Была память. Было понимание, как легко горе делает людей жестокими. И как редко потом хватает сил прийти обратно.

– Я не держу на тебя зла, – сказала она наконец.

У него дрогнуло лицо. Не сразу в облегчение. Скорее в неверие.

– Не держишь?

– Нет, – ответила Зоря. – Но и забывать не обещаю.

И вот тогда он впервые за всё время криво, очень устало улыбнулся.

– И не надо, – сказал он тихо. – Это честно.

Он нагнулся, поднял с земли мешок, который, видимо, принёс и всё время держал за ногой, и поставил его у забора.

– Здесь мука. И копчёное мясо. Не откуп. Просто... спасибо. За то, что пришла. За то, что сделала, что смогла.

Зоря чуть кивнула. Он кивнул в ответ – ей, потом Яру, будто признавая в нём своё присутствие рядом, потом почему-то Кузьме тоже. Домовой от неожиданности даже вытянулся в струнку и прижал лапку к груди, как важный чиновник. Отец Мирона развернулся и пошёл к калитке. Тяжело. Медленно. Но спина у него на выходе была уже не такой сломанной, как на входе. Кузьма молчал ровно три удара сердца. Потом очень тихо сказал:

– Ну надо же.

Зоря не ответила. У неё внутри странно потеплело. Не радостно. Не легко. Но так, будто что-то старое, стиснутое, всё-таки чуть отпустило. Яр посмотрел на неё. Очень внимательно. Очень спокойно. И она вдруг поняла, что он видел сейчас не просто разговор. Он просто принимал её такой, какой она была.

Это было очень опасно. Не магически. Гораздо хуже. Она слишком остро помнила, какой он на ощупь:

горячий после сна, твёрдый под руками, живой всем своим весом и силой, с той скрытой мощью в плечах и груди, которую не сотрёт даже боль. И от одних этих воспоминаний в груди снова делалось неустойчиво.

– Ты опять задумалась, – сообщил Кузьма, не открывая глаз.

Зоря резко подняла голову.

– Нет.

– Врёшь.

– Сегодня все сговорились?

– Нет, – важно ответил домовой. – Просто у тебя лицо делается такое, когда ты или злишься, или думаешь о ком-то слишком подробно.

Она медленно положила верёвочку на стол.

– Кузьма.

– Всё, всё. Я старый, я немой, меня здесь нет.

В этот момент скрипнула лавка у стены. Яр поднялся. Двигался он уже лучше, чем утром, хотя Зоря всё равно слишком внимательно следила, не поведёт ли его, не поморщится ли сильнее обычного. Но он только поправил пояс, медленно расправил плечи и подошёл ближе к окну.

Снаружи лес темнел мягко, спокойно. Не так, как ночью у реки. Сейчас он был просто лесом: большим, тёплым, вечерним, с тенью между стволами и золотом на верхушках сосен. Яр повернулся к ней.

– Зоря.

Она подняла глаза.

– Что?

– Пойдём прогуляемся.

Кузьма, не открывая глаз, сказал:

– Нет.

Ни Зоря, ни Яр даже не обернулись.

– Куда? – спросила она.

– В лес, – ответил он.

На этих словах Кузьма всё-таки открыл один глаз.

– Я повторю, – сказал он мрачно. – Нет.

Зоря смотрела на Яра.

Он стоял в мягком вечернем свете, и этот свет делал его ещё опаснее для её душевного равновесия. Лицо уже не такое бледное, как утром. Волосы чуть растрепались. У горла рубаха снова была расстёгнута на одну лишнюю пуговицу, и в полутьме дома слишком хорошо виднелась сильная шея, тень в ключицах, ровная линия груди под тканью.

– Тебе нельзя долго ходить, – сказала она.

– Мы недолго.

– И если тебе станет хуже...

– Скажу.

– И немедленно.

– Как прикажешь.

– И никаких подвигов.

На этот раз он всё-таки чуть улыбнулся.

– Это будет очень скучная прогулка.

Зоря невольно тоже улыбнулась – совсем краем губ.

– Я на это и рассчитываю.

Кузьма сполз с подоконника с видом человека, которого опять предали самые близкие.

– То есть вы серьёзно, да? После воды, мёртвых, крови и извиняющихся людей вам мало впечатлений? Вам теперь ещё и красивый вечер подавай?

– Именно, – сказал Яр.

– Невыносимые, – простонал домовой. – Оба.

Зоря встала из-за стола. Почувствовала, как от долгого сидения чуть тянет спину, как под тканью платья живёт ещё усталость ночи. Но рядом с этой усталостью уже рождалось что-то другое.

Ожидание. Тихое. Тёплое. Почти девичье – и оттого особенно раздражающее. Она взяла с крючка плащ. Яр ждал у двери.

И когда она подошла ближе, пространство между ними снова стало тесным – слишком полным его тепла, его роста, его тела рядом. Зоре пришлось поднять лицо, и от этого она опять ощутила слишком ясно, какой он большой. Не просто высокий – весь. В плечах. В груди. В силе рук. В спокойной тяжести присутствия.

Если бы он сейчас просто коснулся её локтя, этого уже было бы достаточно, чтобы вечер перестал быть безопасным.

К счастью. Или к несчастью. Он не коснулся. Только открыл дверь и, пропуская её вперёд, сказал:

– Идём?

За спиной трагически вздохнул Кузьма.

– Если не вернётесь к темноте, я начну ворчать заранее.

– Ты и так начнёшь, – заметила Зоря.

– Но тогда у меня будет уважительная причина!

Она вышла на крыльцо. Вечерний воздух мягко обнял лицо. Пахло хвоей, травой, остывающей землёй и дальним лесом. За оградой тянулась тропа, по которой можно было идти не к беде, не к обряду, не к чужой смерти – просто вперёд. И это почему-то волновало сильнее, чем должно.