Текст книги "Домовой, ведьма и её зверь (СИ)"

Автор книги: Наталья Шапа

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)

Глава 10

После полудня дом будто наконец выдохнул.

Ночная злость, страх, тяжёлые голоса у крыльца – всё это ещё держалось в стенах, в воздухе, в памяти, но уже не так остро. Остались следы: сбитая с места лавка, перевёрнутая кадка в сенях, треснувшая глиняная кружка у печи, сор на полу, втоптанный в доски с крыльца. Дом пережил чужое вторжение и теперь нуждался в том, чтобы его снова собрать – руками, водой, тряпкой, привычным движением.

Зоря молча повязала платок, закатала рукава и взялась за дело.

Яр сперва просто смотрел.

Она подняла на него глаза, держа в руке веник.

– Ну что?

– Что?

– Будешь стоять красивый и мрачный или всё-таки поможешь?

Он хмыкнул.

– Красивый?

– Мрачный – точно.

Она сунула ему в руки ведро и тряпку. Он взял, не споря, и это уже само по себе было странным. Ещё пару недель назад, подумала бы Зоря, он скорее вышел бы в лес босиком, чем стал по её слову мыть пол в ведьмином доме.

Теперь же только буркнул:

– Куда?

– Лавку вынеси сначала. Потом воду поменяй. И смотри осторожно, там у печи черепок.

– Я вижу.

– Это я на всякий случай. Ты иногда смотришь, а всё равно ломаешь.

Он обернулся через плечо.

– Я?

– Ты.

– И что я у тебя сломал?

Зоря на мгновение задержала на нём взгляд, потом, чуть прищурившись, сказала:

– Спокойную жизнь.

У него дрогнуло лицо. Не улыбка даже – тень её, слишком быстрая, чтобы Зоря успела ею насладиться.

– Не льсти себе, – сказал он.

– Поздно. Уже начала.

Они убирали вдвоём, и в этом было что-то странно мирное.

Яр вынес лавку на двор, вымыл пол у двери, поправил перекосившийся косяк, собрал в ладонь осколки кружки и долго крутил один из них в пальцах, пока Зоря не подошла и не забрала.

– Выброси, – сказал он.

– Нет.

– Зачем тебе битая кружка?

– На счастье, – ответила она сухо.

– После вчерашнего у нас, выходит, его целый дом.

Она фыркнула и наклонилась, чтобы собрать сор под столом. Яр в этот же миг шагнул туда же, и они столкнулись плечами.

Не сильно.

Но тесно.

Зоря замерла на полудвижении. Его рука оказалась рядом с её талией, почти касаясь, а от него пахло водой, тёплым деревом, немного потом и чем-то своим, живым, от чего у неё неожиданно сбилось дыхание. Совсем чуть-чуть. Так, что она сама бы, может, и не заметила – но Яр заметил.

Он не отодвинулся сразу.

И она тоже.

Между ними повисла короткая, тяжёлая пауза, в которой было слишком много того, о чём вслух не говорят. Потом Зоря всё же выпрямилась, убирая со лба выбившуюся прядь.

– Я первая, – сказала она негромко.

– Вижу.

– И не толкайся.

– Это ты под руку полезла.

Она посмотрела на него снизу вверх.

– Удивительно, как ты до сих пор в лесу со всеми деревьями не переругался.

– Я с деревьями как раз лажу.

– А с людьми?

Яр выпрямился, отступил на полшага.

– Уже хуже.

Зоря кивнула так, будто иного ответа не ждала.

– Ну, со мной же как-то справляешься.

Он взял ведро и пошёл к двери.

– Это спорный вопрос.

К тому времени, как в доме стало чисто, на дворе уже совсем разгулялось лето.

Солнечные полосы лежали на вымытом полу, воздух в избе потеплел, запахло мокрым деревом и свежестью. Кузьма, до того сидевший тихо и не лезший под ноги, выбрался из-за печи, осмотрелся и важно кивнул.

– Ну вот. Опять можно жить, как приличным людям.

– Это ты сейчас про кого? – спросил Яр, выливая последнюю мутную воду у забора.

– Про хозяйку, – немедленно ответил домовой. – Ты пока на испытательном сроке.

Зоря, вытирая руки о передник, только головой покачала.

– Не дразни его.

– Я? – оскорбился Кузьма. – Я его облагораживаю.

Яр поставил пустое ведро у колодца и обернулся. Солнце светило ему в лицо, от этого глаза казались светлее – медовые, почти янтарные. Волосы после умывания высохли не до конца и теперь чуть вились у висков.

Зоря слишком долго на него смотрела.

Поймала себя на этом, отвернулась и сказала, как можно ровнее:

– Я в огород пойду. Смородина поспела.

– И что? – спросил он.

– И ничего. Хочешь – иди со мной. Хочешь – сиди и дальше пугай домового видом.

– Я не пугаюсь! – обиженно пискнул Кузьма. – Я раздражаюсь!

– Это у тебя врождённое, – сказала Зоря и сошла с крыльца.

Яр пошёл за ней.

Огород у дома был небольшой, но ухоженный – грядки с луком, укропом и маком, кусты смородины, крыжовника, ряд малины вдоль плетня. Земля ещё хранила дневное тепло. Над цветами лениво гудели пчёлы. В тени куста воздух был гуще и пах сладко – ягодой, листьями, солнцем.

Зоря наклонилась к кусту чёрной смородины, раздвинула ветки и начала собирать ягоды в маленькую глиняную миску. Движения у неё были неторопливые, уверенные; тонкие пальцы легко скользили между листьями, не ломая веток. Яр стоял рядом, прислонившись плечом к столбу сушил, и смотрел.

– Помочь? – спросил он наконец.

– Помоги.

Он подошёл.

Они собирали молча. Иногда пальцы их почти встречались на одной ветке, и каждый раз Зоря чувствовала это раньше, чем видела. Будто тепло от его рук доходило до неё само по себе. Один раз он всё-таки коснулся её запястья – нечаянно, самым краем пальцев, – и она вздрогнула.

Яр замер.

– Холодные руки? – спросил он тихо.

– Нет.

– Тогда что?

Зоря сорвала ещё ягоду, не глядя на него.

– Ничего.

Он не поверил. Она знала.

Через несколько минут миска была почти полной. Зоря выпрямилась, сорвала с листа каплю росы, стряхнула на землю и вынула из миски самую крупную ягодину.

– На.

Яр посмотрел на её ладонь.

– Я не ребёнок.

– Я и не сюсюкаю. Просто попробуй.

Он взял ягоду, но не сразу. Кончики его пальцев скользнули по её коже – медленно, нечаянно-долго. У Зори в груди что-то дрогнуло. Яр, кажется, тоже это почувствовал, потому что взгляд его на мгновение потемнел.

Он положил ягоду в рот, раздавил языком.

– Кислая, – сказал.

– Врёшь.

– Немного.

– Так и знала.

Она улыбнулась – едва заметно, по-настоящему. Потом села на низкую лавочку у грядок, поставила миску рядом и сорвала ещё одну ягоду уже себе. Яр остался стоять, потом, после короткой паузы, сел рядом.

Слишком близко для случайности.

Локтем она чувствовала тепло его руки. Плечом – его присутствие. Слишком большое, слишком живое, чтобы не замечать.

Некоторое время они просто ели смородину.

Потом Зоря сказала:

– Расскажи.

Он не повернул головы.

– О чём?

– О себе.

– Зачем?

– Потому что я о тебе почти ничего не знаю. Потому что ты живёшь в моём доме. Потому что я хочу понимать, кого привела с рынка.

– А если не захочу?

Она взяла ягоду, задумчиво покрутила её в пальцах.

– Тогда не скажешь.

– И всё?

– И всё.

Он покосился на неё.

– Не будешь тянуть из меня слова клещами?

– Нет.

– Колдовством?

– Это было бы слишком просто.

На этот раз он всё-таки усмехнулся – совсем чуть-чуть.

Зоря повернулась к нему вполоборота, поджав под себя ногу.

– Как ты там оказался, Яр?

Он долго молчал.

Так долго, что Зоря уже решила не дожимать. Но потом он тихо сказал:

– Не сразу.

– Что – не сразу?

– Не сразу на рынке. До этого долго было другое.

Она ждала.

Он смотрел перед собой – на огород, на плетень, на полоску леса дальше, но видел, похоже, совсем не это.

– Я был не здешний, – начал он глухо. – Севернее. Лесные земли. Охота, заимки, зимовья. Люди там живут жёстче. И умирают проще.

Зоря молчала, только пальцы сжались на краю миски.

– У меня был род, – продолжил он. – Не большой, но свой. Дом был. Брат младший. Отец. Потом пришли люди, которым всё это оказалось нужнее. Сначала хотели лес. Потом – мех. Потом нас самих. Когда не вышло договориться, сделали как умеют.

– Сожгли? – тихо спросила Зоря.

– Почти.

Он сказал это так спокойно, что у неё внутри похолодело.

– Я ушёл не один. Нас было трое. Потом двое. Потом я один. Дальше – дорога, чужие руки, ямы, верёвки. Где-то меня продали, где-то перепродали. Где-то я сбежал, но недалеко. А потом оказался у того торговца.

Зоря не сразу поняла, что всё это время смотрит не на его лицо, а на его руки. На белые старые рубцы у костяшек, на широкую ладонь, на ту силу, которая, наверное, не раз держала и нож, и зверя, и жизнь свою на последней грани.

– Тебя ловили? – спросила она.

– Часто.

– И всё равно бежал?

Теперь он всё-таки повернулся к ней.

– А ты бы нет?

Вопрос прозвучал низко, почти шёпотом.

Зоря подняла на него глаза.

– Бежала бы.

Он кивнул.

И в этом коротком кивке было странное признание – будто он заранее знал, что именно так она и ответит.

– Почему не рассказывал? – спросила она.

– А зачем?

– Не знаю.

– Я тоже не знаю.

Она осторожно взяла из миски ещё ягоду и протянула ему.

В этот раз он не взял сразу. Посмотрел сперва на её пальцы, потом на лицо. Медленно наклонился и взял ягоду губами прямо с её ладони.

У Зори сбилось дыхание уже не чуть-чуть.

Совсем.

Яр выпрямился, не отводя взгляда. На её коже ещё осталось лёгкое, тёплое касание его рта – почти невесомое, но от него будто до самого локтя прошла тонкая дрожь.

– Так слаще, – сказал он тихо.

Зоря сглотнула.

– Ты нарочно.

– Может быть.

Она отвернулась, будто проверяя куст, хотя смородина перед глазами вдруг стала расплываться не от солнца.

Чтобы вернуть себе голос, спросила:

– А ты спросил бы?

– Что?

– Ну... если бы хотел знать обо мне.

Он смотрел на неё так, что ей и без слов стало ясно: хочет.

– Потому что ты тоже всё время стоишь спиной к тому, что болит, – сказал он.

Зоря усмехнулась, но вышло неубедительно.

– Хорошее наблюдение.

– Я стараюсь.

– Заметно.

Он чуть подался к ней.

– Так что? Расскажешь?

Она опустила глаза на миску.

Ягоды там были тёмные, блестящие, почти чёрные. Пальцы её испачкались соком. Некстати подумалось, что если Яр сейчас возьмёт её руку, этот сок будет похож на кровь.

– Нечего там особенно рассказывать, – сказала она.

– Врёшь.

– Яр...

– Не хочешь – не говори. Но не ври.

Она помолчала.

Потом всё же произнесла нехотя, будто вытаскивала занозу:

– Бабка у меня была травница. Из тех, к кому шли ещё до моей матери. Жёсткая была. Всё знала. Всех видела насквозь. Мать её не любила, но дар всё равно от неё взяла. А потом и я.

Он слушал молча.

– Мать умерла три зимы назад, – продолжила Зоря тише. – До того мы здесь вдвоём жили. Потом одна я осталась. Люди ходят, просят, благодарят, боятся, плюют через плечо, шепчутся. Всё как везде. Ничего особенного.

– Для тебя, может, и не особенного, – сказал он. – А для девчонки, которая осталась одна в доме с чужим страхом под окнами, – очень даже.

Она резко вскинула глаза.

– Я не девчонка.

– Я вижу.

– Тогда не говори так.

Он чуть склонил голову.

– Как?

– Будто тебе меня жаль.

– А если жаль?

У неё перехватило горло.

От его голоса. От того, как просто он это сказал. Без жалости в привычном смысле, без унижения – как говорят о том, что дорого и потому больно видеть надломленным.

Зоря отвела взгляд.

– Не надо, – тихо сказала она.

– Чего?

– Смотреть на меня так.

– А как я смотрю?

Она чуть усмехнулась, но в этом не было веселья.

– Будто сейчас полезешь мне под кожу и всё поймёшь.

– Может, уже полез.

Он сказал это почти шёпотом.

Ветер слабо качнул листья смородины. Где-то за плетнём крикнула птица. Мир вокруг остался тем же, а между ними что-то незримо сдвинулось – ближе, глубже, опаснее.

Зоря медленно поднялась.

– Хватит с тебя сегодня откровений.

– Сбегаешь?

– От тебя? – Она взяла миску с ягодами и посмотрела на него сверху вниз. – Ещё не решила, стоит ли.

Он тоже встал.

Теперь они оказались совсем близко. Слишком близко. Между ними была только миска со смородиной и густой летний воздух, пропахший листьями, соком и нагретой землёй.

– А если стоит? – спросил Яр негромко.

Зоря смотрела на него, чувствуя, как сердце бьётся где-то слишком высоко, почти в горле.

– Тогда поздно, – ответила она.

Он не двигался.

– Почему?

Она опустила взгляд на его рот – всего на мгновение, но этого оказалось слишком много.

– Потому что ты уже у меня дома, – сказала она едва слышно.

И, пока сама не передумала, развернулась и пошла к крыльцу.

Только у самой двери Зоря поняла, что улыбается.

А ещё – что пальцы у неё всё ещё помнят, как его губы коснулись ладони.

Глава 11

Степан не успокоился.

Такие, как он, редко успокаиваются сразу. Слишком громко живут, слишком любят быть правыми, слишком плохо переносят страх, особенно если этот страх видел кто-то ещё. А в ту ночь страх у него видели все: и Глеб, и Павел, и Мирон, и сам Яр, и, хуже всего, он сам. Такое мужчины его склада не прощают. Ни другим, ни себе.

Сначала он просто пил.

Сидел у амбара, где вечерами собирались мужики помоложе, пил мутную брагу и криво шутил про ведьминого пса. Шутки выходили плохие, смех – натужный. Но чем дальше, тем чаще в его словах вместо бахвальства проступала злость.

– Говорю вам, это не по-людски, – твердил он, уже в который раз сплёвывая в пыль. – Не должно такого быть, чтоб баба одна жила на отшибе, мужика дикого в дом притащила, ещё и тварь бесовскую держала. Сегодня она псом кусает, завтра что? Детей к колодцу не пустит?

Глеб сидел рядом на брёвнах, опустив локти на колени, и мрачно жевал стебель травы.

– Никто никого не кусал, кроме твоей дурости, – сказал он.

Степан тут же вскинулся.

– А ты, значит, уже за ведьму?

– Я за то, чтоб не лезть туда, куда нас не звали.

– Вот и сидел бы дома тогда, раз такой умный.

Павел вздохнул.

– Степан, хватит уже.

Но тот только завёлся сильнее.

– Нет, не хватит! Вы сами не видите, что ли? Она его по деревне водит, людей против нас настраивает, а вы сидите, сопли жуёте. У неё теперь и так половина баб на задних лапах – кому отвар, кому повитуха, кому хвори снять. А с этим бугаём за спиной и вовсе никого бояться не будет.

– Да она и раньше не боялась, – сухо сказал Павел.

– Вот именно! – подхватил Степан. – Не боялась. Потому что знала, что все с ней цацкаются. Ведьма же. Полезная. А теперь у неё ещё и ручной волк объявился.

Глеб криво усмехнулся.

– Ручной? Ты это Мирону расскажи. Или своему лицу.

Степан оскалился.

– Ха. Очень смешно.

Он посидел немного, мрачно хлебая из кружки, потом снова начал, уже тише, опаснее:

– Я не про драку сейчас. Я про другое. Вы вокруг посмотрите. У кого корова телилась – к ней бегут. У кого дитё в жару – к ней. У кого баба не разродится – опять к ней. А если она завтра скажет, что вот тот ей не нравится? Что тогда?

Павел нахмурился.

– Она никогда такого не говорила.

– Не говорила пока. А сможет – скажет. Такие бабы силу любят. Сегодня лечит, завтра крутит всеми, как хочет.

– Это ты сейчас про неё или про свои мечты? – буркнул Глеб.

Степан резко повернулся к нему.

– Да что ты её всё выгораживаешь?

– А что ты на неё всё лаешь? – не остался в долгу тот. – Тебя укусило не в ногу, Степан. Тебя за гордость цапнули, вот и бесишься.

Павел хмыкнул, но тут же сделал вид, что кашлянул.

Степан вскочил на ноги.

– Смейтесь, смейтесь. А потом не войте, когда этот зверь кому-нибудь шею свернёт.

На них уже начинали оглядываться сидевшие поодаль мужики постарше. Не все хотели влезать, но слушали. А Степан это видел и чувствовал, как под рукой чувствуют сухую солому, к которой только искру поднести.

Чуть позже он перебрался к кузнице, где вечерами всегда находились уставшие после работы мужики – покурить, обсудить дела, пожаловаться на погоду и власть. Там уже сидели двое из дальних дворов, Фома-плотник и Еремей, у которого вечно болела спина и вечно не хватало терпения.

Степан подсел к ним как бы между прочим.

– Слыхали, что ночью было?

Фома покосился на него.

– Слыхали. На всю деревню уже наслышаны.

– И что думаешь?

– Думаю, не надо по ночам к бабам в дом с ножом ходить, – ответил Фома.

Еремей гыкнул.

Но Степан не отступил.

– А если по-другому посмотреть? Если у неё и правда там нечистое? Сегодня вам смешно, а завтра у кого-нибудь ребёнок мимо её двора пойдёт – и что?

Фома помолчал, поковырял ногтем мозоль на ладони.

– Ты, Степан, не обижайся, но после той ночи у тебя слова дешёвые стали. Сперва сам полез, сам получил, а теперь хочешь, чтоб мы за тебя твою обиду дожёвывали.

У Еремея аж брови полезли вверх.

– Хорошо сказал.

Степан побагровел.

– Я не за себя.

– Ну конечно, – хмыкнул Фома. – За народ стараешься. Чуть не надорвался.

Степан выругался и ушёл.

Но не сдался.

К вечеру он уже подкарауливал мужиков по дворам, по дороге к реке, у старой мельницы. Не со всеми говорил одинаково. С молодыми – про силу и страх. Со старшими – про порядок и "что люди скажут". С теми, у кого болели дети, – про ведьмину власть. С теми, кто и так косо смотрел на Зорю, – про чужого мужика в её доме.

– Сегодня она его у себя держит, а завтра ещё таких приведёт.

– Он лесной, дикий. Да вы видели, как он на людей смотрит?

– Она никого не слушает. А если её не осадить сейчас, потом поздно будет.

– Это пока вам всё равно. А как у ваших ворот ночью кто рыкнет, так вспомните мои слова.

И худшее было в том, что некоторые начинали кивать.

Не из ненависти даже. Из старого, тягучего деревенского страха перед тем, что выбивается из привычного порядка. Одинокая знахарка на краю деревни – терпимо. Полезно даже. Но знахарка с молчаливым чужаком и слухами про чёрного пса – уже тревожно. А там, где тревожно, всегда найдётся кто-то, кто предложит "пора навести порядок".

К вечеру второго дня Степан уже собрал вокруг себя человек пять таких, кому и думать особенно не хотелось, лишь бы чувствовать себя правыми и не одними. Они стояли у старого сарая и слушали его вполуха, но всё же слушали.

– Не говорю я, что прямо сейчас идти, – убеждал Степан. – Но держать ухо востро надо. Если что – собраться всем. А то поодиночке нас и дальше будут за дураков держать.

– Кто – "нас"? – спросил кто-то.

– Мужиков, – отрезал Степан. – Или вы не видите уже, что в деревне теперь ведьма и её цепной зверь всем заправляют?

– Сильно сказано, – усмехнулся один.

– А ты смейся.

– Да я не смеюсь. Я думаю. Пока кроме твоей разбитой морды никто ничем не "заправляет".

Некоторые хохотнули. Не зло, но ощутимо.

Степан стиснул зубы. Он чувствовал, что до открытой поддержки ещё далеко. Но и зерно уже брошено. Главное – не дать ему заглохнуть.

И он не собирался.

* * *

Мирон, в отличие от Степана, не мутил воду.

Он, наоборот, несколько дней старался не показываться там, где могла быть Зоря. Сидел дома, ходил мрачнее тучи, терпел взгляды отца и смешки детей за забором, а по ночам почти не спал. Чем дольше всё это тянулось, тем сильнее в нём грызло одно и то же: он зашёл слишком далеко.

И всё же сидеть сложа руки было невыносимо.

На четвёртый день он решился передать Зоре извинение.

Лично идти не хватило духу. Слова отца ещё стояли в ушах, да и мысль снова встретиться взглядом с Яром заставляла внутри всё неприятно холодеть. Поэтому Мирон выбрал, как ему казалось, путь безопаснее: поймал на улице соседскую девчонку, Дарёнку, шуструю, лет двенадцати, и сунул ей в руки небольшой узелок.

В узелке были сушёные яблоки, кусок хорошего мёда в сотах и маленькая серебряная булавка – вещь недешёвая, почти нарядная.

– Отнеси Зоре, – сказал он, стараясь говорить небрежно. – Скажешь... скажешь, это в знак извинения.

Дарёнка моргнула.

– От кого?

– От меня.

Девчонка тут же оживилась.

– А-а-а.

– Только без этого, – сердито сказал Мирон. – Просто отдай и всё.

Она кивнула слишком быстро – это уже было дурным знаком.

К вечеру вся улица знала, что Мирон опять послал Зоре подарок.

Дарёнка, конечно, не удержалась. Сначала шепнула подружке, потом та – матери, мать – у колодца, а дальше всё покатилось само. До дома Зори новость добралась раньше, чем сама девчонка.

Когда Дарёнка наконец прибежала к Зориному двору, запыхавшаяся и довольная важностью поручения, Кузьма уже сидел на перилах и ждал с выражением человека, которому заранее смешно.

Зоря в это время сортировала у крыльца травы. Яр строгал новое древко для лопаты, сидя в тени у стены.

– Тётка Зоря! – звонко выпалила Дарёнка. – Это вам!

И торжественно протянула узелок.

Зоря нахмурилась.

– От кого?

Дарёнка расплылась в улыбке и, не выдержав, выдала так громко, что было слышно, наверное, до соседнего двора:

– От Мирона! Он сказал – в знак извинения!

Яр перестал строгать.

Не резко. Просто нож в его руке остановился.

Кузьма тихо издал такой звук, будто сейчас лопнет от счастья.

Зоря очень медленно взяла узелок.

– Спасибо, Дарёнка. Иди домой.

– А что там? – немедленно спросила девчонка.

– Не твоё.

– А вы возьмёте?

– Дарёнка.

– Всё-всё, иду!

Но ушла она не сразу, а пятясь и сгорая от любопытства.

Когда калитка закрылась, во дворе повисло молчание.

Зоря развязала ткань, увидела мёд, яблоки, булавку – и лицо её сразу стало холодным.

Яр отложил нож.

– Щедрый.

Она подняла на него глаза.

– Только не начинай.

– Я? – Он даже бровью не повёл. – Я пока молчу.

– Вот и молчи.

– А что, нельзя спросить, чем он думает?

– Видимо, тем же местом, которым пришёл ко мне ночью.

Кузьма не выдержал и захихикал в кулак.

Зоря резко завернула всё обратно и сунула узелок ему.

– Отнеси обратно.

Яр не двинулся.

– Сама не можешь?

– Могу. Не хочу.

– А я, значит, хочу?

– Яр.

Он поднялся медленно, взял узелок из её рук. Пальцы их соприкоснулись на миг – коротко, но в этом касании было слишком много раздражения, жара и чего-то ещё, от чего Зоря сразу отдёрнула руку.

– Хорошо, – сказал он. – Отнесу.

– И ничего там не говори.

– Совсем?

– Совсем.

Кузьма фыркнул.

– Тогда какой интерес?

– Кузьма, – устало сказала Зоря.

Яр ушёл.

И, конечно, получилось хуже.

Потому что Мирон в тот момент как раз стоял у ворот своего дома, будто ждал – хотя сам себе в этом ни за что бы не признался. Увидев Яра, он сначала побледнел, потом напрягся весь, как струна.

Яр подошёл, не торопясь, и молча протянул узелок.

Мирон не взял.

– Это что?

– Твоё.

– Я знаю, что моё. Почему ты принёс?

– Потому что она велела вернуть.

Этих слов хватило, чтобы Мирону словно в лицо плеснули кипятком.

– Она сама не могла?

– Могла. Не захотела.

Мирон сжал челюсти.

– А ты, значит, у неё теперь за посыльного?

Яр посмотрел на него спокойно.

– А ты, значит, всё ещё надеешься?

На миг Мирон потерял лицо.

Совсем.

– Пошёл ты.

– Уже был. У твоих ворот, как видишь.

– Я серьёзно.

– И я.

Они стояли так несколько долгих секунд – один бледный и злой, другой спокойный до злости.

Потом Мирон всё же схватил узелок.

– Я не тебе это передавал.

– Я заметил.

– И извинялся не перед тобой.

– Тоже заметил.

– Тогда зачем ты вообще...

Яр чуть наклонил голову.

– Потому что она не хочет тебя видеть.

Вот тут Мирон побелел уже по-настоящему.

– Врёшь.

– Нет.

– Она сама тебе сказала?

– Да.

Мирон стиснул в кулаке ткань так, что мёд внутри, наверное, смялся.

– Убирайся.

– С радостью.

Яр развернулся и ушёл.

А Мирон остался стоять у ворот с чужим отказом в руках и таким чувством, будто его не просто оттолкнули – будто ему показали его место. Не Зоря даже. Хуже. Этот её молчаливый, дикий чужак.

К вечеру, разумеется, и это стало известно.

Не целиком, но достаточно.

У колодца уже шептались:

– Мирон опять подарок слал.

– А ведьма назад вернула.

– Да ещё через того самого.

– Ой, срам-то какой...

А один особенно ехидный мальчишка, завидев Мирона издали, крикнул:

– Эй, неси лучше собаке! Может, хоть она примет!

За что немедленно получил подзатыльник от матери, но было уже поздно.

Хуже всего было то, что после этой истории Мирон действительно хотел извиниться.

А вышло так, будто снова полез туда, где ему не рады.

И теперь даже это выглядело не благородством, а навязчивостью.