Текст книги "Домовой, ведьма и её зверь (СИ)"

Автор книги: Наталья Шапа

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)

Глава 3

К полудню от ночного дождя почти не осталось следа.

Солнце снова выбралось на небо – тёплое, ясное, совсем летнее, будто и не оно ещё на рассвете затягивало деревню серой хмарью. На траве у колодца сохли капли, из-под стрехи лениво падала редкая вода, огород парил влажной землёй, а где-то за плетнём надрывался петух, будто хотел перекричать весь белый свет.

Зоря ушла вскоре после завтрака.

Пришла девчонка от деревенской старушки Агафьи – запыхавшаяся, босая, с перепуганными глазами – и, переминаясь на пороге, попросила:

– Тётка Зоря, пойди, а? Бабка с утра не встаёт, жар у неё, руки горят, бредит...

Зоря, как была, отставила кружку, быстро собрала мешочек с травами, пузырёк с настойкой, чистые тряпицы, бросила на Яра короткий взгляд и сказала:

– Дрова у сарая переколоть. Воды наноси. Калитку Кузьме не доверяй – он опять кур выпустит. И не уходи далеко.

Последнее прозвучало уже с явной насмешкой.

Яр, сидевший на крыльце и с мрачным видом строгавший щепу, только дёрнул плечом.

– Не указывай.

– Тогда не заставляй.

И ушла – быстро, легко, как ходят люди, привычные к чужой нужде. Платок мелькнул за кустами смородины, потом за плетнём, и вскоре её уже не стало видно.

Во дворе сделалось тихо.

Слишком тихо.

Яр сидел ещё с минуту, слушая, как шуршит ветер в огороде, как жужжат пчёлы над лиловыми цветами лука, как далеко, у деревни, лают собаки. Потом воткнул нож в полено и поднялся.

Хозяйство было несложным. Даже смешным в своей простоте.

Он, человек, который не раз вытаскивал себя из таких передряг, где другой бы и кости оставил в овраге, теперь должен был таскать воду, рубить дрова и следить, чтобы какие-то куры не вылезли за калитку.

Яр выругался себе под нос и пошёл к поленнице.

Топор лежал на чурбаке, как ждал его. Хороший, тяжёлый, ладный в руке. Это уже было что-то понятное. Яр снял рубаху, оставшись в одной тонкой нижней, сплюнул в сторону и взялся за дело.

Дрова поддавались легко.

Сухие чурки разлетались под ударом, щепки летели в стороны, солнце жгло загривок, руки работали ровно, привычно. В движении было что-то успокаивающее – проще рубить дерево, чем думать, почему ведьма смотрит так, будто видит его насквозь, и зачем оставляет в своём доме одного, будто не боится ни ножа в спину, ни поджога, ни побега.

Через некоторое время он почувствовал взгляд.

Тяжёлый. Настойчивый. Почти осязаемый.

Яр обернулся.

На заборе сидел Кузьма.

Устроился важно, как сельский староста на празднике: поджал под себя мохнатые ножки, сложил руки на животе и наблюдал. Рядом с ним лежал огрызок моркови, который домовой, видно, таскал с собой как жезл власти.

– Криво, – объявил он.

Яр медленно выпрямился, опираясь на топорище.

– Что?

– Криво колешь. Смотри, как складываешь. Эти сырые к сухим положил. Гниль пойдёт.

Яр несколько мгновений молча смотрел на мохнатого наглеца.

– Слезь с забора.

– А ты меня догони.

– Домовой, – произнёс Яр с нехорошим спокойствием, – если ты сейчас не замолчишь...

– А что? Съешь меня? – Кузьма приосанился. – Да ты сперва ухватить попробуй. Топает он тут, как сохатый. Хозяйка только ушла, а уже дрова портит.

Яр стиснул челюсти и снова замахнулся.

Треск.

Полено раскололось ровно надвое.

Кузьма поджал губы.

– Ну... это лучше.

– Молчи.

– Не могу. Мне за дом обидно.

– Это не твой дом.

Кузьма оскорблённо ахнул так, будто его ударили.

– Как не мой?! А чей же? Я тут, между прочим, ещё при бабке Зоряниной жил! И при её матери! И печь эту знаю лучше, чем ты свои сапоги! Это ты тут – пришлый.

Яр всадил топор в колоду и подошёл к колодцу за вёдрами.

– Тем более молчи.

Домовой не отставал.

Пока Яр вытаскивал воду, Кузьма уже сидел на колодезном срубе и болтал ногами.

– Не так держишь.

– Не лезь.

– Ведро расплещешь.

Яр молча поднял полные вёдра.

– Ой, гляди-ка, поднял. Сила есть, ума бы ещё.

Он донёс воду до сеней, поставил у двери.

Когда вернулся за следующей парой, Кузьма уже изучал его рубаху, брошенную на чурбак. Маленькими цепкими пальцами он трогал грубую ткань, ковырял шов и бормотал:

– Шито плохо. И стирано давно. И пахнет лесом... и мокрым псом немного.

Яр резко шагнул к нему.

Домовой взвизгнул, ухватил рубаху в охапку и шустро метнулся прочь.

– А ну стой!

И тут началось.

Кузьма нёсся через двор с Яровой рубахой, путаясь в собственных мохнатых ногах, но не выпуская добычи. Яр – следом, злой, босой, мокрый после колодца, с лицом человека, доведённого до грани не врагом, а чем-то куда более унизительным.

– Отдай!

– Не отдам! Постираю! Смотреть страшно!

– Кузьма!

– Ишь, голос какой! А ну не ори в хозяйском дворе!

Домовой юркнул под лавку у крыльца. Яр нагнулся, пытаясь достать его рукой, но в тесный лаз не проходило ни плечо, ни половина головы.

Из темноты донеслось злорадное сопение.

– Чего, не влезаешь? – ехидно осведомился Кузьма. – Крупноват, бугай.

Яр опёрся ладонью о лавку и медленно выдохнул.

– Если ты сейчас же не вылезешь...

Из-под лавки высунулась только крошечная пыльная пятка.

– Не вылезу.

– Это моя рубаха.

– Уже нет. Теперь это предмет хозяйственной нужды.

– Я тебя...

– Не поймаешь.

В избе что-то зазвенело. Потом послышалось возмущённое:– Ой! А это ещё чья ложка не на месте?!

Яр выпрямился и рванул в дом.

Там Кузьма уже каким-то образом оказался на столе, рубаха была брошена на лавку, а сам домовой стоял посреди разложенных ложек и гневно размахивал руками.

– Бардак! – кричал он. – Полный бардак! Один за водой ходит, другая по деревне бегает, а у меня ложка большая с малой рядом лежит! Кто так живёт?!

Яр замер на пороге.

Сцена была настолько нелепая, что он не сразу понял, смеяться ему или злиться.

На столе, как перед великим судом, лежали все деревянные ложки из дома – большие, маленькие, резные, простые – и Кузьма, красный от возмущения, сортировал их по одному ему понятному порядку.

– Ты... – произнёс Яр медленно. – Украл мою рубаху, чтобы разложить ложки?

Кузьма бросил на него взгляд, полный святого негодования.

– Не «чтобы»! А попутно! Не всё вокруг тебя вертится!

Яр вдруг коротко хмыкнул.

Против воли.

Домовой насторожился, будто услышал что-то важное. Прищурился. Потом ткнул в него пальцем.

– Во-от. Уже лучше. А то ходишь, как туча грозовая. Хозяйка, между прочим, свет любит.

– Я не обязан ей светить.

– А мрак разводить обязан? – парировал Кузьма и, спрыгнув со стола, деловито ткнул в сторону печи. – Вон мешок с крупой переставь. Он у стены сыреет. И яблоки перебери. Одно гнилое – все испортятся.

– Я тебе не прислуга.

– А кому? Хозяйке? Ну так и делай полезное.

Яр хотел было огрызнуться, но промолчал. Сам не понял почему. Может, потому что спорить с существом, ростом с кошку, но с повадками сварливой старухи, было ниже его достоинства. А может, потому что в доме, где всё имело своё место, даже эта нелепая возня с крупой и яблоками вдруг показалась странно... правильной.

Он переставил мешок.

Перебрал яблоки.

Потом, заметив, что калитка и вправду плохо прикрыта, пошёл во двор подправить перекосившуюся щеколду. Кузьма, конечно же, сидел на столбе и командовал:

– Левее.– Теперь выше.– Да не так, руками-то думай!– Ой, господи, откуда ж ты такой здоровый и такой деревянный...

К тому времени, как солнце начало клониться к вечеру, двор у Зори выглядел лучше, чем утром.

Дрова были сложены ровной стенкой под навесом. Вода стояла в кадках полной мерой. Щеколда на калитке больше не болталась. У сарая Яр починил перекошенную доску, а возле колодца даже вкопал камень, чтобы не раскисала земля под ногами.

Он стоял, вытирая ладони о штаны, и сам не сразу заметил, что сделал всё это без приказа.

Кузьма сидел на ступеньке и жевал сухую корку.

– Ну, – сказал он наконец. – Руки у тебя, выходит, не только для того, чтобы дверные косяки плечом вышибать.

Яр покосился на него.

– Это похвала?

– Не обольщайся. Это наблюдение.

– Хозяйское?

– Домовое.

Несколько мгновений они молчали.

Во дворе пахло тёплым деревом, сухой травой и печной золой. Над огородом кружили ласточки. Из леса тянуло вечерней прохладой. В окнах избы лежал мягкий золотой свет.

– Ты чего за неё так держишься? – спросил Яр вдруг.

Кузьма перестал жевать.

– За кого?

– За Зорю.

Домовой фыркнул.

– Глупый вопрос. Она – хозяйка.

– И что?

Кузьма поджал мохнатые губы, глядя не на него, а куда-то в сторону грядок.

– А то. Дом без хозяйки слепнет. Печь остывает. Ложки теряются. Травы вянут. – Он помолчал и добавил уже тише: – Она хорошая. С чудинкой, конечно. Но хорошая.

Яр ничего не ответил.

В этот миг за калиткой послышались шаги.

Лёгкие. Быстрые.

Зоря вошла во двор уставшая, с порозовевшим от ходьбы лицом, с растрепавшейся косой и мешочком трав на плече. Увидела сложенные дрова, починенную щеколду, полные кадки, остановилась.

Её взгляд медленно перешёл на Яра.

Потом – на Кузьму, который сидел на ступеньке с видом человека, совершенно ни в чём не замешанного.

– Я на полдня ушла, – сказала Зоря. – А вы тут что, мир заключили?

– Не мир, – тут же буркнул Кузьма. – Перемирие. Временное.

Яр сложил руки на груди.

– Твой домовой слишком много говорит.

– А твой... – Зоря осеклась, и в глазах у неё мелькнул смех. – А ты, выходит, всё же умеешь быть полезным.

– Не привыкай, – хмуро сказал Яр.

– Поздно, – легко ответила она и пошла к крыльцу. – Я уже заметила.

Кузьма, семеня следом, громко зашептал ей, совершенно не таясь:– Я его почти воспитал. Ещё дня три – и будет ложки после еды сам на место класть.

– Я всё слышу, – процедил Яр.

– Вот и хорошо! – обрадовался домовой. – Значит, память тоже есть!

Зоря засмеялась – тихо, устало, по-настоящему. И от этого смеха, от золотого света на крыльце, от запаха нагретого дерева и чего-то готовящегося в печи двор вдруг сделался таким живым и тёплым, что Яр, к собственному неудовольствию, не сразу вспомнил, почему вообще собирался отсюда уходить.

Глава 4

К вечеру жара спала.

Солнце уже клонилось к лесу, мягко позолачивая верхушки деревьев и крыши изб, а от земли поднимался тёплый, сладковатый запах нагретой травы, досок и огородной пыли. В доме у Зори стало особенно тихо и уютно: в печи что-то томилось, потрескивали тонкие лучины, на столе стояла миска с зеленью, ещё влажной после мытья, а в раскрытое окно тянуло вечерним воздухом и далёким криком перепелов с луга.

Зоря, вернувшись из деревни, сначала долго мыла руки у кадки, потом переоделась в сухое платье, собрала волосы заново и только тогда принялась разбирать травы, принесённые с собой. Делала она это сидя за столом, медленно, с усталостью в плечах, но с той же спокойной сосредоточенностью, с какой, наверное, и людей лечила: каждую веточку – на место, каждый корешок – отдельно, каждый лист – на просушку.

Яр стоял у двери, будто не зная, куда себя деть.

За день он так привык что-то делать, таскать, чинить, рубить, что теперь, в этой мирной тишине, собственная неподвижность ощущалась почти неловко.

Зоря подняла голову.

– Что стоишь? – спросила она. – Садись.

Он сел на лавку у окна, неохотно, как человек, которого заманили в ловушку простым словом. Некоторое время они молчали. Кузьма где-то под печью шуршал своим невидимым хозяйством, время от времени выразительно покашливая, словно напоминая, что он всё слышит и за всем присматривает.

Зоря перевязала очередной пучок полыни и сказала, не глядя на Яра:

– Хорошо сделал.

Он нахмурился.

– Что?

– Всё. Дрова, щеколду, доску у сарая.

– Это не сложно.

– И всё же хорошо.

Яр отвёл взгляд к окну.

Снаружи на закате медленно качались стебли мальв, в золотом воздухе кружила мошкара, и одна толстая пчела с гудением билась в оконную раму, не понимая, где выход. Он смотрел на всё это слишком долго, прежде чем коротко бросить:

– Не за что хвалить.

Зоря отложила травы и впервые за весь разговор посмотрела на него прямо.

– Почему это?

– Потому что я не мальчишка, которому за полено мёд дают.

В её глазах мелькнуло что-то мягкое. Почти удивлённое.

– А я и не мёд тебе даю, – сказала она. – Я просто сказала, что ты справился.

Яр сжал зубы.

Глупый разговор. Совсем глупый. Но от этих слов почему-то стало не по себе – будто что-то тёплое, давно забытое, вдруг коснулось его там, куда он никого не пускал. Его хвалили когда-то. Очень давно. Может, в другой жизни. До цепей, до бегства, до тех мест, где человек ценится лишь пока полезен, а после становится обузой или добычей.

Он резко встал.

– Хватит на меня смотреть так, будто я тебе щенок приблудный.

Зоря моргнула.

– А как я смотрю?

– Будто довольна.

– А я довольна.

Он развернулся к ней всем корпусом. Вечерний свет лёг ему на лицо, выделив резкие скулы, тень щетины и тот упрямый, почти сердитый блеск в глазах, который появлялся всякий раз, когда что-то задевало его сильнее, чем он хотел показать.

– Не надо, – глухо сказал он.

– Чего не надо?

– Этого.

Зоря медленно выпрямилась.

– Какого «этого», Яр?

Он помолчал. И не смог объяснить. Потому что сам толком не знал. Не надо было, чтобы она говорила спокойно. Не надо было, чтобы в доме, куда его привели неволей, было так тепло. Не надо было, чтобы домовой ворчал, как старый родственник, а хозяйка хвалила за починенную калитку так, словно в этом и вправду было что-то важное.

Не надо было, чтобы ему это нравилось.

Он отвернулся.

– Ничего.

Зоря ещё немного посмотрела на него, а потом вдруг вздохнула и поднялась.

– Ладно, – сказала она. – Если тебе легче злиться, злись. Только учти: щеколда и правда стала лучше. А дрова ты сложил ровнее, чем я.

Он покосился на неё почти с подозрением.

– Издеваешься?

– Нет.

– Тогда зачем говоришь?

Зоря взяла миску с перебранными травами и понесла её к полке.

– Потому что хорошую работу надо замечать. И потому что мне не трудно это сказать.

Яр медленно сел обратно.

Откуда-то из-под печи тут же донеслось довольное:

– Во-от. Я ж говорил, воспитывается.

– Кузьма, – очень ровно произнёс Яр, – если ты сейчас не замолчишь, я тебя в мешок посажу.

– Мешок он найдёт... – проворчал домовой. – Ты сперва свои мысли по углам собери, грозный.

Зоря тихо усмехнулась, но спорить с ними не стала. Вместо этого подошла к печи, сняла крышку с чугунка, и по избе тут же пошёл такой запах, что даже Яр невольно замолчал.

Пахло тушёной репой, луком, укропом, томлёной крупой и мясом – немного, но достаточно, чтобы домашнее тепло стало почти осязаемым.

– Ужинать будем, – сказала Зоря.

Кузьма возник из-под печи почти мгновенно, словно ждал только этого слова.

Он был уже умытый – если можно так выразиться о существе, у которого борода всё равно торчала во все стороны, – и даже пригладил на себе рубашонку. В руках домовой нёс маленькую деревянную ложку, серьёзно, как боярин несёт посох власти.

– Мне тоже положено, – заявил он сразу.

– Тебе всегда положено, – ответила Зоря.

– А ему? – Кузьма подозрительно покосился на Яра.

– И ему.

– Тогда следить буду.

– За чем? – не удержался Яр.

– За порядком трапезы, – важно ответил домовой.

Зоря расставила на столе миски. Яру – большую, себе – поменьше, а Кузьме, к его великой важности, – совсем крошечную, глиняную, с отколотым краем, но явно любимую. Домовой забрался на лавку, потом на стол, потом, подумав, перебрался на широкий подоконник рядом со своей миской, чтобы, как видно, держать под присмотром всех и всё сразу.

За окном уже синел вечер. В траве звенели кузнечики, где-то в деревне протяжно мычала корова, а над самым окном пронеслась ласточка – быстрая, чёрная, почти бесшумная. В избе же было светло от огня и так мирно, что даже стук ложек о край миски казался чем-то правильным и уютным.

Некоторое время ели молча.

Яр, как и прежде, быстро, но теперь уже не так настороженно. Зоря – спокойно, время от времени пододвигая к нему хлеб, будто это само собой разумелось. Кузьма же ел с невероятной сосредоточенностью, сопел, жмурился от удовольствия и временами одобрительно мычал себе под нос.

Потом вдруг замер, уставился на Яра и громко спросил:

– А ты во сне храпишь?

Яр медленно поднял глаза.

– Что?

– Храпишь, спрашиваю? – повторил Кузьма. – Мне важно. Я, между прочим, по ночам дом слушаю. Если кто храпит, я могу важное прошляпить.

Зоря прикрыла рот кружкой, пряча улыбку.

– Не знаю, – ответил Яр сухо. – Я себя во сне не слышу.

– А я услышу, – пообещал Кузьма. – Если захрапишь, толкну.

– Попробуй.

– Попробую. Только не ногой, я ж не зверь.

Зоря всё-таки фыркнула в кружку.

Домовой же, воодушевлённый вниманием, продолжил:

– И ещё. Не раскидывай сапоги у порога. И рубаху в сенях на гвоздь вешай, а не куда попало. И кружку не оставляй на лавке, от кру́жек круги. И если ночью опять вздумаешь в лес, хоть хлеба с собой возьми. А то стоял утром – смотреть жалко, ругаться приятно.

На последних словах Зоря уже не выдержала и рассмеялась – тихо, звонко, устало, но так искренне, что у неё даже глаза посветлели.

Яр посмотрел сперва на неё, потом на Кузьму.

– Ты всегда так много говоришь? – спросил он.

– Нет, – важно сказал домовой. – Только когда собеседник медленный.

– Кузьма, – мягко предупредила Зоря.

– А что Кузьма? Я ж стараюсь! – Он расправил плечики и повернулся к Яру. – Между прочим, я для тебя добро делаю.

– Это какое же?

– Домашнее.

– И в чём оно выражается?

Кузьма задумался, поскрёб бороду ложкой и наконец выдал:

– В том, что ты уже не похож на человека, который вот-вот укусит табуретку.

Несколько мгновений стояла тишина.

Потом Зоря согнулась от смеха так, что чуть не расплескала отвар.

Даже Яр не удержался – выдохнул через нос коротко и качнул головой, будто признавал поражение в поединке, в который и вступать не собирался.

Домовой тут же просиял.

– Во-от! – торжествующе воскликнул он. – Смешливость пошла. Я ж говорил – ещё дня три, и человеком станет.

– А сейчас кто? – с опасной вежливостью поинтересовался Яр.

Кузьма смерил его взглядом с головы до пят.

– Пока? Большая мокрая угроза с хорошими руками и дурным нравом.

Зоря снова тихо засмеялась, а потом, всё ещё улыбаясь, протянула Яру ещё хлеба.

– На, – сказала она. – Большой мокрой угрозе после трудового дня положено больше.

Он хотел отказаться. Уже почти открыл рот, чтобы буркнуть что-нибудь привычно колючее. Но увидел её лицо – спокойное, тёплое, с этой светлой усталостью после долгого дня, – и вместо этого просто взял хлеб.

Кузьма зорко это заметил и довольно кивнул.

– Ну, всё, – объявил он. – Приживается.

– Не надейся, – отрезал Яр.

– А я и не надеюсь. Я вижу.

В избе стало совсем темно за окнами. Зоря зажгла лучину, и мягкий золотой свет лёг на её волосы, на край стола, на мохнатую бороду Кузьмы, на руки Яра, лежащие возле миски. Маленький дом наполнился тихими звуками вечера: огонь потрескивал, сверчок стрекотал где-то у стены, домовой дожёвывал хлебную корку, а снаружи ветер шуршал листвой.

И в этот вечер, впервые с тех пор как его купили на шумном рыночном торгу, Яр вдруг поймал себя на том, что сидит не настороже.

Просто сидит за столом.

Ест тёплый ужин.

Слушает чужой смех.

И почему-то не ждёт удара.

Глава 5

Ночь опустилась на дом мягко, почти ласково.

После ужина Зоря убрала со стола, погасила лишний свет, прикрыла ставни только наполовину, чтобы в избу тянуло прохладой. Кузьма, сытый и до крайности довольный собой, ещё какое-то время шуршал под печью, бурча что-то про «людей, которых только и успевай к порядку приучать», потом затих. Снаружи стрекотали сверчки, в огороде шуршала трава, а от леса тянуло свежестью, сырой землёй и далёкой ночной водой.

Яр лежал на своей лавке, заложив руки за голову, и смотрел в темноту.

Он не спал, хотя день выдался тяжёлый и тело ныло приятно, по-честному, от работы. Сон не шёл. Слишком тихо было. Слишком мирно. Такие ночи не вызывали у него доверия.

На печи шевельнулась Зоря.

– Не спишь? – спросила она негромко.

Яр не сразу ответил.

– А ты?

– Я первая спросила.

В темноте послышалось, как она устраивается поудобнее, и край её ноги мягко скользнул по одеялу. Потом с печи спустился слабый золотой отсвет – Зоря зажгла маленькую свечу и прикрыла ладонью огонёк, чтобы он не полоснул по глазам.

Теперь в избе стало видно чуть больше: край стола, пучки трав под потолком, тень от оконной рамы на полу, очертания самой Зори – распущенные на ночь волосы тёмной волной по плечу, тонкая рубаха, босые ступни на краю печи.

Яр отвёл взгляд.

– Не сплю, – сказал он наконец.

– Почему?

– Привычка.

Зоря спустилась с печи легко, как кошка, взяла свечу и подошла к столу. Села, поджав под себя одну ногу, и некоторое время смотрела на пламя.

– У тебя их много, таких привычек? – спросила она.

– Каких?

– Не спать. Не есть досыта. Слушать каждый шорох, как будто за дверью кто-то ждёт.

Яр усмехнулся без веселья.

– Хочешь сказать, я нервный?

– Хочу сказать, ты живёшь так, будто мир всё время собирается тебя ударить.

Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.

– А разве нет?

Свеча тихо треснула.

За окном простучала по ставне ночная бабочка.

Зоря не отвела глаз.

– Иногда – да, – сказала она спокойно. – Но не каждую минуту.

– Ты ведьма. Тебе проще.

– Это почему же?

– Потому что ты здесь у себя дома. – Он чуть повёл подбородком, показывая на стены, на печь, на дом. – Всё здесь слушается тебя. Даже... – он запнулся, не желая вслух произносить «домовой», – даже твоя мелкая нечисть. А я чужой. И в доме, и в деревне, и, видать, в собственной шкуре тоже.

На последних словах голос его стал тише, почти глуше.

Зоря чуть склонила голову, словно вслушиваясь не в слова, а в то, что стояло за ними.

– Ты не нравишься людям, – сказала она.

– Это я уже заметил.

– И ты не стараешься им нравиться.

– А должен?

– Нет.

Он хмыкнул.

– Тогда чего спрашиваешь?

Зоря повела плечом.

– Потому что мне любопытно.

– Ведьма с любопытством – беда для окружающих.

– А мужчина с дурным нравом – нет?

В темноте снова мелькнула тень усмешки – короткой, почти неуловимой. Яр прикрыл глаза.

– Не думал, что ты такая разговорчивая по ночам.

– А я не думала, что ты умеешь слушать.

– Я и не умею.

– Врёшь.

Она поднялась, подошла ближе и поставила свечу на сундук у его лавки. Теперь золотистый свет лёг на его лицо – на шрам, на тень ресниц, на упрямо сжатый рот. Зоря остановилась рядом, но не слишком близко. Так, чтобы можно было уйти, если захочется.

– Яр, – сказала она мягче, чем прежде, – я не стану спрашивать, кто ты был, откуда и от кого бежал. Пока сам не скажешь.

Он резко открыл глаза.

– А если не скажу вовсе?

– Значит, не скажешь.

– И тебе этого хватит?

Зоря пожала плечом.

– На сегодня – да.

Он долго смотрел на неё снизу вверх.

– Странная ты, – проговорил наконец.

– Это тоже мне часто говорят.

– Не боишься.

– Тебя?

– Да.

Она задумалась – честно, без кокетства, без желания его задеть.

– Иногда, – сказала она. – Но не так, как следовало бы.

Этот ответ его почему-то удивил сильнее, чем если бы она просто рассмеялась.

– И что это значит?

Зоря чуть улыбнулась – устало, уголками губ.

– Что я боюсь не того, что ты сильный. А того, что ты однажды всё-таки уйдёшь, и окажется, что я не зря тебя выбрала.

Яр нахмурился.

– Не понял.

– И не надо, – тихо сказала Зоря. – Спи.

Она уже хотела забрать свечу, но он вдруг спросил:

– Почему ты одна?

Зоря остановилась.

Ночной свет стоял между ними тонкий, живой.

– А почему ты один? – спросила она в ответ.

– Я первый спросил.

Зоря хихикнула:

– А я хитрее.

Он чуть качнул головой.

– Это я заметил ещё на рынке.

Зоря вздохнула и всё же ответила:

– Мать умерла три зимы назад. С тех пор я здесь одна. Люди ко мне идут, когда у них жар, кровь, роды, дурной сон, хворь. Но в гости не зовут. На праздники тоже. Так проще всем.

– И тебе?

Она помолчала.

– Нет, – сказала честно. – Но я привыкла.

Некоторое время стояла тишина.

Потом Яр негромко произнёс:

– Я не привык.

Зоря посмотрела на него – долго, внимательно. Будто эти три слова были важнее всего, что он говорил раньше.

– Тогда и не привыкай, – ответила она.

И, взяв свечу, вернулась на печь.

Яр ещё долго не спал, но в ту ночь уже не потому, что ждал опасности.

Утром его разбудил запах хлеба и тихий стук ножа о деревянную доску.

Свет был уже яркий, летний. Солнечные полосы лежали на полу, на стенах, на краю лавки. За окном весело кричали птицы, в огороде кто-то возился – судя по недовольному бормотанию, Кузьма воевал с курицей, которая по одному ему ведомому праву считалась личным врагом дома.

Яр сел, сонно провёл рукой по лицу и увидел Зорю у стола.

Она уже умылась, заплела косу и надела светлое льняное платье с вышивкой по вороту. Рукава были закатаны по локоть, на столе лежали мешочки с травами, свернутые тряпицы, пузырьки, моток чистой нити, маленький ножик и горшочек с мазью.

– Проснулся, – сказала она, не оборачиваясь.

– Вижу.

– Это хорошо. Поешь.

Он хмуро глянул на неё.

– Опять командуешь.

– А ты опять слушаешься.

На это он ничего не нашёлся ответить.

Зоря поставила перед ним миску с творогом, мёдом и тёплым хлебом, потом начала собирать всё со стола в большую холщовую сумку.

– Куда собралась?

– В деревню.

– Опять кого-то лечить?

– Ага. И смотреть, не помер ли кто без меня с вечера.

Он ждал, что на этом разговор закончится. Но Зоря затянула шнурок на сумке, повернулась к нему и как ни в чём не бывало спросила:

– Пойдёшь со мной?

Яр поднял глаза.

– Зачем?

– Посмотришь, как я работаю.

– Мне это ни к чему.

– А мне – к чему.

– С чего бы?

Зоря чуть наклонила голову.

– С того, что люди в деревне уже и так думают всякое. Если ты живёшь у меня, пусть хотя бы видят, что не без дела мрачнеешь под окнами.

– То есть ты решила меня показать, как медведя на цепи?

– Медведи у нас, хвала богам, пока по улицам не ходят, – сухо ответила она. – А ты ходишь. Так что собирайся.

Он отложил ложку.

– Если я скажу нет?

– Скажешь. А потом всё равно пойдёшь.

Яр мрачно уставился в миску.

Из сеней донеслось ехидное:– И рубаху чистую надень! А то людей лечить пойдёте, а от тебя самого всех откачивать придётся!

– Кузьма, – не повышая голоса, сказала Зоря.

– Молчу! – тут же отозвался домовой. – Но правду ж говорю.

Через четверть часа они уже шли по деревенской улице.

Утро стояло ясное, тёплое, с золотой пылью в солнечных лучах и запахом скошенной травы. У колодца переговаривались бабы, дети гоняли палку, старик на завалинке чинил сеть, а у кузницы глухо стучал молот. Все, конечно, смотрели.

На Зорю – как всегда: кто с надеждой, кто с почтением, кто с настороженностью.

На Яра – иначе.

Дольше. Тише. Опасливее.

Он шёл рядом с ней, высокий, молчаливый, в чистой, но всё равно грубоватой рубахе, с тяжёлым взглядом и такой походкой, будто в любой миг мог сорваться с мирной дороги обратно в лес. Люди расступались почти так же, как перед самой Зорей.

– Они тебя боятся, – заметил он вполголоса.

– Нет, – ответила Зоря. – Тебя. Меня они просто не понимают.

– Велика разница.

– Для меня – большая.

По дороге Зоря останавливалась то у одного двора, то у другого. У мальчишки с опухшим глазом капнула настойкой и велела не лезть в крапиву без рубахи. У молодой бабы осмотрела обожжённую руку, смазала мазью и велела менять повязку утром и вечером. У старика послушала дыхание, нахмурилась, пообещала вечером зайти ещё раз с отваром.

И всё это – без важности, без напускной таинственности. Просто, быстро, по делу.

Яр шёл следом, сначала с видом человека, которого силой потащили на чужой праздник, потом внимательнее.

Он видел, как люди смотрят на Зорю, когда им больно. Не как на ведьму. Не как на опасность. Как на последнюю надежду. И видел, как она меняется рядом с ними: становится мягче голосом, короче словом, твёрже рукой.

– Ты всем помогаешь, – сказал он, когда они вышли на более широкую улицу.

– Почти.

– Даже тем, кто шепчется за спиной?

– Больные шепчутся меньше.

Он хотел ответить, но не успел.

Откуда-то справа, от просторного двора с новой резной оградой, послышались быстрые шаги. На дорогу почти выбежал молодой человек лет двадцати пяти – хорошо одетый, в светлой рубахе тонкого полотна, в сапогах мягкой кожи, с серебряной пряжкой на поясе. Волосы у него были аккуратно подстрижены, пальцы – слишком чистые для сельской работы, а лицо красивое, но сейчас раздражённо перекошенное.

Увидев Зорю, он сперва просиял, потом заметил Яра – и лицо его тут же изменилось.

– Зоряна! – воскликнул он. – Наконец-то. Я уже второй день ищу случая с тобой поговорить... – Он осёкся, глядя на Яра. – А это ещё кто?

Зоря остановилась.

– Доброе утро, Мирон.

Яр молча перевёл взгляд на молодого человека.

Мирон, видно, был из местных богачей: сын старосты, купца или зажиточного хозяина – один из тех, кто с детства не знает настоящего отказа и потому всякое неудобство принимает как личное оскорбление.

Он оглядел Яра с ног до головы так, будто увидел у Зори на поводке волка.

– Ты ходишь по деревне... с ним? – спросил он почти неверяще.

– Хожу, – спокойно ответила Зоря.

– С этим? – Мирон понизил голос, но возмущение только выросло. – Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Кто он вообще такой?

– Человек, – сказала Зоря.

Мирон нервно усмехнулся.

– Да ну? По виду – зверь зверем.

Яр медленно повернул к нему голову.

В воздухе что-то натянулось.

Зоря это почувствовала сразу. Чуть шагнула вперёд, незаметно, но так, чтобы оказаться между ними хоть краем плеча.

– Мирон, – сказала она ровнее, – следи за языком.

– А я что? Я правду говорю! – вспыхнул тот. – По всей деревне уже судачат: ведьма привела в дом невесть кого, страшилище какое-то, дикаря, а теперь ещё и по улицам с ним ходит! Тебе самой не совестно?

– Нет, – ответила Зоря.

– Тебе бы о репутации подумать! Ты молодая девушка!

– Это я заметила.

– И ты... – Мирон запнулся от бессилия. – Ты якшаешься с таким зверем!

Последнее слово прозвучало слишком громко.

На улице стало тише. Кто-то у колодца обернулся. Две бабы замерли с вёдрами. Даже кузнец у дальнего двора, кажется, перестал стучать.

Яр сделал шаг вперёд.

Всего один.

Но Мирон побледнел.

Не оттого, что Яр поднял руку или оскалился. Нет. Хуже. Он просто подошёл ближе и посмотрел на него сверху вниз тем спокойным, тяжёлым взглядом, от которого человеку сразу вспоминаются все грехи, даже если до этого он считал себя смелым.

– Повтори, – тихо сказал Яр.

Мирон сглотнул, но гордость, воспитанная достатком и безнаказанностью, удержала его на месте.

– А что? – выпалил он. – Разве не так? Посмотри на себя!

– Я и смотрю.

– Ты... ты при ней ходишь, будто имеешь право! А она – не для таких, как ты!

Зоря резко повернулась к Мирону.

– А для каких, Мирон? – спросила она холодно.

Он растерялся.

– Я не о том...

– Нет, именно о том. Так для каких? Для богатых? Для чистеньких? Для тех, у кого пояс серебром блестит? Для тех, кто считает, будто может указывать мне, с кем говорить и рядом с кем идти?

– Я о тебе забочусь!

– Нет. Ты заботишься о том, как тебе удобно меня видеть.